Бесплатный фрагмент - Квантовая симуляция будущего

1. Когнитивный диссонанс

Я развернул скомканный клочок бумаги с нацарапанным неизвестным адресом.

«У нас в Питере есть такая улица? Странный тип… Сунул бумажку мне в руку и заскочил в троллейбус со словами: „Там найдёте ответы на все вопросы“».

Дома включил компьютер, нашёл адрес на карте. Никакой другой информации. Любопытство грызло, но здравый смысл шептал: «А вдруг ловушка?». Заманчиво, конечно, — ответы на кучу моих вопросов. Но перспектива закончить в подвале или быть разобранным на запчасти не радовала. Я закинул бумажку в ящик стола и вернулся к рутине.

Рутина, впрочем, не приносила облегчения. Напротив, она лишь подчёркивала горечь недавних поражений. Мой «Трактат о счастье» — книга, в которую я вложил не просто время, а, казалось, саму суть своих поисков — пылился в электронных папках, отвергнутый всеми, к кому я решался постучаться.

Звонок Игорю Аркадьевичу, главному редактору крупного издательства фантастики, окончательно добил мои надежды на официальное признание.

— Максим, — голос в трубке был сухим и деловитым, — мы прочитали ваш «Трактат». Написано неплохо, слог живой. Но поймите нас правильно: мы коммерческая организация. Сейчас рынок диктует свои правила. Нам нужна фантастика для подростков и молодёжи: порталы в другие миры, магические академии, лихо закрученные квесты, где герой каждые десять страниц кого-то побеждает. У вас же — чистая философия. Социальная утопия с мистическим уклоном… Непонятно, на какую аудиторию это рассчитано. Любители экшена закроют книгу на пятой странице, а любители серьёзной прозы просто не ищут её в разделе фантастики. Она не будет продаваться, Максим. Попробуйте написать что-то более… динамичное.

Я попытался возразить, упомянув, что фантастика всегда была зеркалом общества, но на том конце уже вежливо прощались.

Следующая попытка была ещё более унизительной. Редактор историко-политической литературы даже не стал обсуждать художественные достоинства рукописи.

— Мы работаем только с «именами», — отрезал он. — Издавать неизвестного автора в нынешних условиях — это благотворительность, на которую у нас нет бюджета. Мы не отобьём даже бумагу. Хотите совет? Если вы так верите в свой текст, мы можем напечатать его малым тиражом. Но исключительно за ваш счёт. Реклама, логистика, реализация — всё на вас. Мы просто отдадим вам коробки с книгами, и на этом наши отношения закончатся.

Я обзвонил ещё с десяток редакций, разослал синопсисы во все литературные агентства, которые нашёл в сети. Ответы варьировались от стандартных автоматических отказов до полного молчания. Вечером того же дня я зашёл на литературные порталы, где выложил электронную версию. Статистика была безжалостной: ноль покупок. В отчаянии я открыл бесплатный доступ. Количество просмотров чуть выросло, но глубина чтения едва доходила до второй главы. В разделе комментариев красовался свежий отзыв от некоего «Slayer99»: «Много букв, скучно, неинтересно. Автор, пиши про эльфов».

Отогнав грустные мысли, я поработал над главой нового фантастического романа, потом решил расслабиться. Запустил фильм в интернете, откинулся в кресле. Но сосредоточиться не вышло — мысли крутились вокруг той чёртовой бумажки.

«В конце концов, можно же родным записку оставить или стрим на телефоне запустить», — уговаривал я себя.

В итоге досмотрел фильм, но без особого удовольствия.

На следующий день дождь привычно барабанил по подоконнику. Я открыл ящик стола и снова посмотрел на скомканный клочок бумаги с адресом. Ответы на все вопросы… Если этот мир не хочет слушать о счастье, возможно, пришло время поискать ответы там, где их не предлагают на каждом углу. Любопытство победило. Черкнув пару строк родным — так, на всякий случай, — я вызвал такси.

Дорога оказалась неблизкой. За окном — типичная питерская осень: моросящий дождь, поскрипывающие по лобовому стеклу дворники, проносящиеся по мокрому асфальту автомобили, съёжившиеся под зонтами пешеходы. Я тщетно пытался представить, что же ждёт меня по указанному адресу. В голове снова всплыли картины моего недавнего поражения…

…Последней попыткой достучаться до реальности стала стопка книг, занявшая место на моем рабочем столе. Я потратил на них все деньги, которые копил на отпуск. Двадцать экземпляров «Трактата о счастье» в твёрдом переплёте с красивой матовой обложкой — плод моей гордости и моего же безрассудства. Они пахли типографской краской и надеждой, которая таяла с каждой минутой.

Мне удалось договориться с небольшим книжным магазином на Васильевском острове о проведении скромной презентации. Я разместил объявления в соцсетях, надеясь на магию интернета, и вот теперь сидел за небольшим столом в углу торгового зала. Перед собой я поставил картонную табличку с названием книги, написанную от руки — буквы вышли чуть кривоватыми от волнения.

Прошёл час. Потом второй. Посетители скользили мимо, едва задевая взглядом мой «алтарь». Пара человек подошли, привлечённые качественной обложкой, повертели книгу в руках, пробежались глазами по аннотации и с вежливым равнодушием вернули томик на место.

Наконец, ко мне подошёл молодой человек в яркой куртке и наушниках на шее. Он долго листал страницы, вчитываясь в диалог Магсуса и Лены о природе человеческой свободы.

— Слушай, автор, — он поднял на меня глаза, — а о чём это вообще? В двух словах.

— О возможности построения в России справедливого, счастливого общества, — я старался, чтобы мой голос звучал уверенно, хотя в горле пересохло. — Без эксплуатации, без лжи, на основе интеллектуального потенциала и…

Молодой человек вдруг коротко рассмеялся, но в этом смехе не было злобы — только какое-то жалостливое понимание.

— Друг, ты разделом ошибся, — он мягко положил книгу на стол. — Это не фантастика. Это сказка. Причём для очень маленьких детей, которые ещё верят в Деда Мороза и честных чиновников. Удачи, конечно, но сейчас такое не носят.

Он сочувственно улыбнулся и зашагал к выходу, мгновенно забыв о моём существовании. Я смотрел ему в спину, и внутри меня что-то окончательно оборвалось. Сказка. Моя жизнь, мои идеи, мой «Трактат» — всё это было лишь шумом в эфире, который никто не хотел настраивать…

…Такси остановилось у трёхэтажного кирпичного дома дореволюционной постройки. У широкой старинной двери с современным домофоном я набрал номер квартиры и нажал кнопку вызова.

— Вам кого? — спросил приятный девичий голос.

— По приглашению, — ответил я, поднеся к видеокамере бумажку с адресом.

— Заходите. Квартира один, — откликнулась девушка.

Щёлкнул замок.

Дверь открыла симпатичная девушка лет двадцати. Она приветливо улыбнулась, пригласила внутрь, предложила снять куртку и протянула бахилы.

«Как в поликлинике, — подумал я, с любопытством озираясь по сторонам, — только здесь, надеюсь, не прививают».

Я крепче сжал телефон, транслирующий стрим. Мы миновали широкий коридор и вошли в просторную комнату.

— Оригинальный способ заманивать клиентов, однако, — хмыкнул я, увидев женщину средних лет за большим столом, заваленным гадальной атрибутикой: хрустальным шаром, свечами, рунами, картами Таро, кристаллами, зеркалом, астрологическими костями.

— Не переживай, дорогой, денег с тебя не возьму, — улыбнулась гадалка.

— А чего так? Благотворительность? — спросил я с нескрываемой иронией.

— Вижу, не проблемы, а любопытство привело… Да и страх на сердце у тебя вижу…

— Какой ещё страх? — опешил я.

— Выключи телефон, дорогой, здесь тебе ничего не угрожает, — усмехнувшись, попросила гадалка. — А стрим твой всё равно никто не смотрит.

Поняв, что меня разоблачили, я виновато улыбнулся и выключил телефон.

— Дашенька, — кивнула гадалка девушке, встретившей меня.

Даша мягко, но настойчиво изъяла мобильник и спрятала его в металлический шкаф. Я остался безоружным перед хрустальным шаром.

— Что ты хочешь узнать, дорогой? — хозяйка лукаво прищурилась.

— У вас? Ничего. Не верю в гадания, — честно отрезал я.

Вещунья пристально посмотрела на меня и только усмехнулась в ответ. Она зажгла свечи, придвинула к себе хрустальный шар, обхватила его ладонями и начала монотонно:

— Вижу, холостой ты… С бывшей женой развёлся… Давно развёлся… Больше ни с кем связываться не захотел… Разочаровался в браке… Тебя сейчас другое волнует… Духовную пищу ищешь… За людей думаешь… Вижу также: скоро событие грянет… Жизнь перевернётся… Ответы получишь… Девушку встретишь… Ни на кого не похожую… Ту самую.

— Эффектно, — фыркнул я. — Кое-где даже в точку. Но я в гадания всё равно не верю.

— Правильно делаешь, дорогой, — кивнула гадалка, но её глаза сверкнули острой, чуть ироничной искрой. — Гадание — это всего лишь интуитивная статистика для тех, кто прогуливал математику. Разница между шаманом и аналитиком только в размере доверительного интервала, дорогой. А научно обоснованное предсказание называется прогнозом. Вся разница — в обоснованности. Адекватные люди с высоким IQ ничего не принимают на веру. Они анализируют вероятность.

— Что?.. — я моргнул. Картинка мира в голове дала трещину. — Вы кто?

— Софья Владимировна. До недавнего времени — завкафедрой «Методов математического прогнозирования», а ныне — просто Софья, — засмеялась гадалка.

Она резко, с театральным жестом, сняла с себя чёрный парик, серьги, бусы, браслеты, кольца, сбросила цветастый платок, достала из ящика стола влажную салфетку и принялась стирать грим. И под всем этим оказался совершенно другой человек: пронзительный взгляд, светлые волосы, собранные в небрежный пучок, умные, усталые глаза типичного профессора.

— Вот это поворот, — выдохнул я.

— А вы не так безнадёжны, Максим Сергеевич, — улыбнулась бывшая гадалка, заметив растерянность на моём лице.

— Вы меня знаете?

— Кто же не знает автора «Трактата о счастье»? — она усмехнулась, уже без цыганского акцента.

— Неужели вы его читали? — изумился я. — Мало кому удалось осилить или понять этот роман.

— Естественно, Максим Сергеевич! В нашем обществе он наделал шуму!

— В вашем обществе? Что вы имеете в виду? — прищурился я.

— Не торопите, Максим Сергеевич, — загадочно отмахнулась Софья.

— Значит, меня сюда специально заманили? — спросил я, начиная злиться.

— Ну, так уж и заманили, — хихикнула Софья. — Скорее, пригласили.

— А к чему тогда весь этот маскарад? — кивнул я на стол.

— Конспирация, — хитро улыбнулась Софья. — Мы тоже новичков с опаской встречаем, впрочем, как и вы.

— Ладно. И в чём истинная цель встречи?

— Разве вам не сказали? Ответы на все вопросы.

— Намекаете, что здесь их найду? — скептически хмыкнул я.

— Надеюсь. Нам ваши вопросы и ответы тоже интересны, — загадочно добавила она.

— То есть отвечать будете не вы? — уточнил я.

— Верно. Объясню позже — с кем и как. А пока расскажу, почему мы вами заинтересовались.

— Любопытно, — буркнул я.

— В «Трактате» вы нарисовали своё видение счастливого общества. Прогноз, так сказать. Но пути могут быть разными, и не все ведут к свету. А если неофеодализм с кастами? Или киберфашизм в нашей стране? Вы же в своей утопии не отрицаете тотальный электронный контроль?

— Если б хотел антиутопию, то и взял бы фашизм или феодализм за основу. Но я описывал идеал — утопию, — отрезал я.

— И чем она лучше цыганского гадания? — рассмеялась Софья. — Всё на ваших домыслах. А наука требует обоснований. Не любопытно ли проверить, куда общество пойдёт на самом деле — при разных стартовых условиях?

— Конечно! Но как? — заинтересовался я.

— Математическим моделированием и прогнозированием.

— Ха! Все подобные модели — детские игрушки. Они не охватят всю «социалку», ветвление путей экспоненциальное. Ни один существующий суперкомпьютер не потянет, — фыркнул я, гордясь своей эрудицией.

— Разбираетесь, вижу, — кивнула она. — Вы правы во всём, кроме слов «существующий суперкомпьютер».

— А что, несуществующие используете? — съязвил я.

Софья отложила салфетку и посмотрела мне прямо в глаза.

— Вы пришли за ответами, Максим. Но готовы ли вы стать частью эксперимента, чтобы их получить?

— Какого эксперимента? — напрягся я.

— Социального. Вы же любите моделировать идеальные миры в своих книжках? Мы предлагаем заняться этим всерьёз. Не на бумаге, а на мощностях, которые вам и не снились.

— Вы серьёзно?

— Вы когда-нибудь видели, как развивается общество? Не в учебниках. Не в новостях. А изнутри — шаг за шагом, с каждым решением, с каждой ошибкой, с каждым компромиссом?

— Нет.

— Хотите участвовать в социальных экспериментах внутри компьютерных симуляций моделируемых обществ? — спросила она спокойно.

— Разве такое возможно?! — удивился я. Вся моя ирония тут же испарилась.

— Да… если подпишете договор о неразглашении. Но с жёсткими условиями.

— Насколько жёсткими? — криво улыбнулся я, пытаясь вернуть самообладание.

Софья вытащила из ящика стола договор.

— Вот, прочтите внимательно… К участию в экспериментах привлекаются только члены нашего научного общества. Подписав договор, вы автоматически вступаете в него.

Я молча взял договор и стал дотошно его изучать. В написанное невозможно было поверить.

— Стирание памяти! — воскликнул я, бросив на Софью испуганный взгляд. — Это что, протокол на случай, если я проболтаюсь про руны и гадальный салон?

— Это страховка. У нас серьёзная организация, Максим Сергеевич, а не кружок любителей фантастики. Подпишите — и увидите то, что скрыто. Откажетесь — и Даша вернёт вам телефон. Вызовете такси и забудете этот адрес.

Я смотрел на бумагу. Любопытство — то самое, что привело меня сюда, — теперь вопило, заглушая инстинкт самосохранения.

— Где ручка? — выдохнул я.

Даша молча подала ручку.

Софья одобрительно кивнула, пряча подписанный лист.

— Добро пожаловать в «Тургор». Идёмте.

Мы прошли по коридору к массивному шкафу. Даша нажала на колпачок своей шариковой ручки — и дверцы шкафа открылись. Ещё одно нажатие — и одежда разъехалась, оголив стену. Третье — и фрагмент стены медленно ушёл в сторону, обнажив узкий проход.

Софья вошла. Я, глубоко вздохнув, последовал за ней. Даша осталась снаружи.

Мы прошли по туннелю, спустились на два этажа вниз по винтовой лестнице и оказались у лифта. Двери раскрылись. Внутри — две кнопки: зелёная и красная. Софья нажала красную.

Лифт бесшумно скользнул вниз. На индикаторе побежали цифры: –1, –2, –3… –20, –21, –22…

2. Сквозь тернии к мечте

Лена родилась в одной из бывших республик Советского Союза — там, где по вечерам на узких улочках её родного города пахло прогретой пылью, а соседи знали друг друга по именам. Она росла обычным ребёнком, разве что слишком любознательным: в девять лет выпросила у родителей сборник задач по физике, в двенадцать — учебник по программированию. О математике Лена говорила как о родном языке. Она не просто решала задачи — она чувствовала ритм формул, как другие чувствуют музыку.

Социология пришла позже, когда она поняла: математическое моделирование — ключ к построению совершенного общества. Школу она окончила с золотой медалью.

Когда пришло время выбирать профессию, сомнений не было. Она поступила на русское отделение прикладной математики университета и окончила его с красным дипломом. Её привлекали задачи, в которых хаос удавалось уложить в формулы.

После защиты кандидатской диссертации на тему «Математическое моделирование развития социальных систем» ей предложили остаться преподавать. Но внутренний голос тянул её не к лекциям, а к исследованию сложных социальных процессов: как движется толпа, почему общественные структуры дрейфуют, куда исчезает рациональность масс. Именно поэтому Лена перешла в Институт математики, надеясь найти там пространство для своих идей.

Однако последние годы в её республике стали тревожными. Напряжённость росла с каждым месяцем: на улицах всё чаще звучали резкие слова в адрес «чужих», а государственные учреждения негласно переходили на национальный язык. И хотя Лену с её русской внешностью обходили стороной, давление ощущалось всё сильнее. Последней каплей стал приказ начальства: все научные публикации — теперь только на государственном языке, а не на русском или английском.

В тот вечер она долго сидела в своей комнате, глядя на экран. Письменный стол был завален книгами, графиками и тетрадями, но впервые ей казалось, что всё это — лишь декорации, за которыми больше нет будущего. В ту ночь она поняла, что теряет дом. Через месяц семья обменяла квартиру, собрала вещи и переехала в Санкт-Петербург.

Петербург встретил её влажным воздухом и бесконечной архитектурой, будто созданной, чтобы напоминать человеку о собственной малости. Лене это нравилось: после многолетнего напряжения она впервые почувствовала, что может раствориться в толпе и начать заново.

На работу она устроилась легко: публикации производили впечатление, а фраза «моделирование социальных систем» звучала достаточно модно, чтобы заинтересовать руководство. Её приняли на должность старшего научного сотрудника в Лабораторию математического моделирования социальных процессов одного из НИИ. Впрочем, коллектив, состоявший в основном из старожилов, встретил нового блестящего специалиста с ожидаемой насторожённостью.

— Значит, Елена Николаевна… — заведующий лабораторией, полноватый мужчина средних лет с мелкими глазами, пробежался взглядом по её резюме. — Моделирование социальных систем… Хорошо. А Python знаете?

— Нет, — честно ответила Лена. — Работала в основном на Fortran. Для моделирования — самое то.

— Fortran? — завлаб удивлённо поднял брови. — Хм… Ну, придётся переучиваться, — протянул он, откидываясь в кресле, которое жалобно скрипнуло. — Здесь мы работаем на Python: Pandas, NumPy, SciPy, Statsmodels. Освойте это, Елена Николаевна, и расскажите, чем планируете заняться.

Лена кивнула, хотя внутри всё закипело. Её модели на Fortran 90 летали в расчётах, но здесь требовались другие инструменты. Вдохновлённая переездом и новой свободой, она впервые вслух озвучила идею, которую вынашивала много лет.

— Я слышала, что для социологии нет универсального языка, — сказала она. — Хочу создать фреймворк на Python, специально под наши задачи. Раз уж мне всё равно учить язык, почему бы не совместить?

Завлаб усмехнулся:

— Амбициозно. Но у нас нет бюджета на долгосрочные авантюры.

— Три месяца. Мне этого хватит и на изучение, и на разработку.

Он созвал команду. В комнате повисла тишина, прерываемая скептическими смешками.

— Коллеги, Елена Николаевна обещает чудо за три месяца, — объявил он, и смех стал громче. — Испытательный срок. Посмотрим.

Лена ясно почувствовала: ей предлагают место в коллективе, где уважение придётся вырывать зубами.

Она с головой окунулась в проект. На освоение Python ушла неделя, на разработку фреймворка — два месяца. На отладку времени почти не оставалось, поэтому, получив специальное разрешение администрации, она стала задерживаться в лаборатории до одиннадцати–двенадцати ночи, включая выходные. Охранники на проходной перестали спрашивать пропуск, молча кивая ей в полночь.

Наивно полагая, что её работоспособность и очевидные успехи вызовут профессиональное уважение, Лена получила совершенно обратный эффект. Старожилы, привыкшие пить чай с двух до пяти и обсуждать дачи, восприняли её рвение как личное оскорбление. Успехи Лены вызвали лишь зависть и неприязнь. Одни стали косо на неё смотреть, другие перестали здороваться.

Пару раз, придя в выходной, она обнаруживала, что пароль на её персональном компьютере изменён. Мелкая, гадкая пакость, рассчитанная на то, чтобы выбить её из колеи, заставить бегать по администраторам и терять драгоценное время. Но они не знали, с кем связались. Лена, мастерски владея системой, обходила защиту за минуты, хотя внутри рос ком раздражения.

— Зачем? — шептала она себе. — Я же им не мешаю.

Атмосфера в лаборатории напоминала банку с пауками: каждый боялся, что сосед окажется умнее и откусит кусок гранта. Она чувствовала эти взгляды — липкие, завистливые.

Лена работала так, будто от этого зависела жизнь. Она учила Python ночами, доводила примеры до автоматизма, разбирала библиотеки, чувствуя, как мозг перестраивается под новый синтаксис. Лаборатория жила своим рутинным ритмом, а Лена — своим, почти оторванным от реальности.

Словно в награду за упорство, в какой-то момент всё сложилось. Код начал дышать. Библиотеки — работать как продолжение её мыслей. Фреймворк собирался так, будто давно ждал, когда его наконец вытащат из тени.

Ровно через три месяца, день в день, она положила на стол завлаба флешку.

— Фреймворк готов.

Завлаб, не скрывая скепсиса, собрал всю лабораторию.

— Ну-с, продемонстрируйте нам это чудо, — сказал он, разминая пальцы.

На большом экране ожила модель социального поведения в общественной организации, генерируя прогнозы и визуализации. Виртуальное общество, созданное её кодом, жило, реагировало на кризисы, митинговало и потребляло ресурсы с пугающей реалистичностью. Оптимизация была такой, что расчёты, занимавшие раньше сутки, теперь выполнялись за полчаса.

Демонстрация прошла в гробовой тишине. Завлаб внимательно наблюдал, похлопывая пальцами по столу. Сотрудники сидели неподвижно, глядя в экран. Никто не задал вопросов. Никто не пожал ей руку. В их глазах читался страх: эта «выскочка» только что обесценила многолетнюю имитацию бурной деятельности. Когда экран погас, сотрудники молча разошлись по своим местам, уткнувшись в мониторы, будто видели не результат тяжёлой работы, а рекламную паузу.

Это был бойкот. Завлаб оказался единственным, кто улыбнулся.

— Неплохо, Елена Николаевна. Весьма неплохо. Оформляйте статью в журнал «Социология: 4М». — Соавтором, разумеется, поставьте меня — за общее научное руководство и постановку задачи.

Лена осталась стоять у экрана, глотая ком в горле. Она ждала обсуждения, вопросов, может быть, признания. Вместо этого — змеиное гнездо. Она даже подумывала уйти в коммерческую IT-компанию, но слышала от знакомых, что наукой там и не пахнет: всё заточено на выкачивание денег, а любые идеи без сиюминутной выгоды душатся на корню.

Отправив статью в публикацию, Лена решила на базе разработанного ею фреймворка создать более серьёзную модель — влияние политических партий на социум. Однако вскоре она столкнулась с жёстким ограничением: существующие вычислительные мощности просто не тянули расчёты. Надежды на скорое появление необходимых систем не внушали оптимизма. Тогда Лена всерьёз заинтересовалась квантовыми компьютерами, превосходящими классические суперкомпьютеры по скорости на порядки.

Она с головой ушла в изучение темы, понимая, что существующие прототипы — хрупкие и капризные конструкции, требующие температур, близких к абсолютному нулю, и защиты от малейших помех. Но Лена верила: прорыв неизбежен. А значит, квантовым машинам потребуется и собственное программное обеспечение. Она изучила зоопарк квантовых алгоритмов — Шора, Гровера, Харроу — Хассидима — Ллойда, — но ни один из них не был заточен под социологические задачи. Популярные фреймворки вроде Qiskit и Cirq тоже не предлагали готовых решений. И тогда она решила адаптировать свой Python-фреймворк под логику квантовых вычислений, создавая архитектуру для машины, которой у неё пока даже не существовало.

Вскоре завлаб вызвал её к себе.

— Мне доложили, что вы занимаетесь чем-то посторонним, Елена Николаевна, — сказал он, не предлагая сесть.

Лена спокойно изложила суть новой работы. Завлаб выслушал, задумчиво постукивая карандашом по столу.

— Это не входит в планы лаборатории. Формально я обязан это запретить, — он сделал паузу, пристально глядя на неё. — Но, учитывая ваши заслуги… могу закрыть глаза. Временно. В зависимости от результатов.

Он подчеркнул последние слова. В его взгляде мелькнуло что-то неприятное, но Лена предпочла этого не заметить, обрадовавшись неожиданной поблажке.

Через полгода фреймворк для квантового моделирования социальных систем был готов. Полученные результаты Лена опубликовала в научном журнале, не указав ни института, ни лаборатории, учитывая полулегальный характер работы.

Завлаб предложил отметить успех в ресторане. За ужином он неожиданно разоткровенничался.

— Знаете, Лена, у меня дома собрана уникальная коллекция винила, — сказал он, наполняя её бокал вином. — Неплохо бы продолжить вечер в более камерной обстановке.

В его взгляде было столько неприкрытого ожидания, что у Лены похолодело внутри. Она наотрез отказалась, с трудом придумав самую нелепую причину. Он побледнел, затем усмехнулся. Но глаза его потемнели.

Отказ завлаб не простил. Лена почувствовала это почти сразу. Он стал сухо здороваться, перестал интересоваться её работой, а спустя неделю объявил, что вынужден закрыть тему и перевести её на другие задачи. Поняв, что больше не может находиться в лаборатории, где даже руководство относится к ней с откровенной неприязнью, Лена начала искать новое место.

Но научный мир оказался тесным. Руководители сходных направлений хорошо знали друг друга, и, похоже, её имя негласно оказалось в «чёрном списке».

После месяца безуспешных поисков работы по интересующей теме, когда Лена уже начала терять надежду, её неожиданно пригласили в один из вузов — прочитать серию лекций по использованию созданного ею фреймворка.

— Это именно то, что нам нужно! — говорил заведующий кафедрой, расхаживая по кабинету. — Мы открываем лабораторию квантового моделирования социальных систем. Это передний край науки! Через полгода придёт федеральное финансирование. Хотите возглавить лабораторию?

— Я согласна, — выдохнула Лена. Это была мечта. Её собственная лаборатория.

— Но есть нюанс, — завкафедрой развёл руками. — Денег пока нет. Ставок тоже. Всё — на общественных началах. Сможете поработать волонтёром? Ради будущего?

Предложение было унизительным, но перспектива собственной лаборатории затмила разум. Она согласилась. У неё не было выбора, но была надежда.

Полгода Лена жила на случайные заработки, на деньги, одолженные у родителей, всё глубже погружаясь в долги. Питалась гречкой, отказывала себе во всём, цепляясь за веру в светлое будущее.

Зато в вуз она летела как на крыльях. Читала лекции с горящими глазами. Шесть студентов выбрали её тему для дипломных работ. В них было то, чего не осталось в прогнившем НИИ, — жажда знаний, живой ум, готовность работать сутками ради идеи. Вместе они дорабатывали фреймворк, проверяли гипотезы. Лена чувствовала: она создаёт школу.

Полгода пролетели как один день. Все шестеро студентов блестяще защитились, получив «отлично».

Уставшая, но счастливая, Лена пришла к заведующему кафедрой за обещанным назначением.

Кабинет встретил её прохладой. Завкафедрой не смотрел ей в глаза, перекладывал бумаги, крутил ручку.

— Елена Николаевна… тут сложилась непростая ситуация. Финансирование урезали. Тендер выиграла другая группа, из Москвы. Лаборатории не будет.

— Как — не будет? — прошептала Лена, чувствуя, как пол уходит из-под ног. — Мы же договаривались… мои разработки…

— Ваши разработки очень помогли кафедре отчитаться по показателям научной активности. Спасибо вам. Мы это ценим. Но ставки для вас нет. Извините.

— Вы с самого начала знали, что лаборатории не будет.

— Я надеялся.

— Вы торговали моей надеждой.

Он промолчал.

Она вышла. Тихо, не хлопнув дверью.

В состоянии глубокой депрессии, на грани нервного срыва, Лена брела домой. Светило солнце, люди спешили по своим делам, а внутри у неё всё было пусто. Её снова использовали — хладнокровно и расчётливо. Выжали знания, прикрылись отчётами и выбросили за борт. Денег не было. Работы не было. Надежды — тоже. Она шла к остановке, не разбирая дороги.

Она стояла, глядя на подходящий троллейбус, и не сразу заметила парня в надвинутой на глаза кепке, который подошёл вплотную.

— Простите, — он тронул её за рукав. Голос был тихим, но чётким. — Вы ищете работу, где ценят мозги, а не умение прогибаться?

Лена вздрогнула и подняла на него пустой взгляд.

— Что?

— Вам туда, — он сунул ей в руку скомканный клочок бумаги и, не дожидаясь ответа, запрыгнул в закрывающиеся двери троллейбуса.

Лена осталась одна. Медленно развернула листок. На нём был нацарапан адрес и одна фраза: «Там вы найдёте ответы».

В любой другой день она выбросила бы эту бумажку в урну. Решила бы, что это секта, мошенники или безумцы. Но сегодня аналитический ум дал сбой. Ей было всё равно. Терять было нечего.

Лена достала телефон, нашла адрес в «Яндекс Картах» и села в подходящую маршрутку.

«Кто этот человек? Что находится по указанному адресу? О какой работе он говорил?» — вопросы путались в голове, не находя ответа. Именно так, в моменты потрясений и эмоционального истощения, люди и попадают в ловушки аферистов. Но сейчас Лене было не до осторожности.

Выйдя на нужной остановке, она ещё раз сверилась с картой и оставшийся путь прошла пешком. Трёхэтажный кирпичный дом дореволюционной постройки выглядел обыденно. Лишь на откосе широкой старинной двери выделялся современный домофон с видеокамерой. Набрав номер квартиры, Лена нажала кнопку вызова.

— Вам кого? — спросил приятный женский голос…

…Через несколько минут Лена сидела за большим столом, заставленным гадальной атрибутикой…

…А ещё через два часа она вместе с Софьей Владимировной бесшумно скользила вниз в лифте. Светодиодный индикатор отсчитывал этажи: −1, −2, −3… −20, −21, −22…

Лена машинально следила за цифрами, пока вдруг не поняла: в обычном жилом доме таких этажей не бывает. Но лифт продолжал спускаться…

3. Тайное научное общество «Тургор»

Воздух детства Аркадия был особым — он впитывал запахи старой бумаги из домашней библиотеки, сладковатый дым паяльной канифоли и едва уловимый аромат надежды, витавший в их ленинградской квартире.

Отец, кандидат технических наук, радиофизик до мозга костей, мог часами рассказывать о квантовой запутанности или парадоксе кота Шрёдингера, а вместо сказок читал сыну биографии Ландау и Капицы.

Мать, преподаватель вычислительной математики, виртуозно решала на грифельной доске интегралы и управлялась с логикой, как дирижёр с оркестром.

Их мир был построен на фундаменте знаний, и казалось, он незыблем. Но за стенами этой интеллигентной крепости бушевали ветры перемен, которые вскоре превратились в ураган, ломающий всё на своём пути.

Аркадий пошёл в школу в тот момент, когда великая страна, породившая Королёва и Ландау, агонизировала. Наступила эпоха великих и губительных экспериментов в сфере образования. Он видел, как фундаментальные дисциплины методично вытеснялись из учебных планов, словно кто-то очень умный и очень злой решил, что мыслить детям больше не нужно. Часы физики и математики безжалостно урезали, подменяя их бессмысленной писаниной отчётов, натаскиванием на примитивные тесты и новомодными «проектами», не имевшими ни цели, ни смысла.

— Они сознательно оглупляют поколение, — с горькой прямотой говорил отец, откладывая в сторону свежий, пахнущий типографской краской учебник. — Смотри, Аркадий: хаос в программах, убогие методички, учителя, поставленные в положение бесправных клерков. Это не реформа. Это диверсия.

— Но почему? — не мог понять юный Аркадий. — Кому это выгодно?

Отец тяжело вздыхал, и в его глазах читалась усталость человека, вынужденного объяснять сыну такие простые и такие страшные вещи.

— Глупыми, сынок, легче управлять. Человек, не умеющий выстраивать причинно-следственные связи, не способный к критическому мышлению… он идеальный потребитель и послушный винтик. Они не хотят, чтобы ты думал. Они хотят, чтобы ты потреблял и подчинялся.

Ответом родителей стал их личный, тихий протест. Пока школа калечила умы, они дали сыну параллельное образование — по старым, добротным советским учебникам. По вечерам, когда сверстники Аркадия слонялись по дворам, он погружался в строгий и прекрасный мир олимпиадных задач, учился выстраивать причинно-следственные связи и находить нестандартные решения. Этот мир стал его настоящей альма-матер.

Окончив школу, он, следуя семейной династии, почти не раздумывая поступил на физфак СПбГУ. Квантовая радиофизика манила его как terra incognita — последний рубеж, за которым скрывалась новая картина мироздания. Но и в этих стенах, пахнущих старым деревом и пылью великих открытий, его настигло знакомое чувство тревоги. До слуха студентов донеслись первые, пока ещё робкие, шёпоты о Болонской системе — очередном витке реформ, сулящем не прогресс, а окончательный хаос и девальвацию знаний.

Именно на старших курсах до него долетели первые вести с передовой мировой науки. В США заговорили о квантовых компьютерах — машинах, способных перевернуть мир. В России об этом молчали. Молчали академические институты, молчали научные журналы. Это молчание было красноречивым.

— Собирай чемоданы, Аркадий! — говорили ему сокурсники, один за другим подписывая контракты с заокеанскими лабораториями. — Здесь науки больше нет. Одна видимость. В Далласе, штат Техас, открылась новая лаборатория. Ищут молодых физиков. Зарплата… в десять раз выше, чем здесь предложат в лучшем случае. А здесь — медленное забвение.

Аркадий молча слушал, чувствуя, как сжимается сердце. Они были правы. Бежать казалось единственным разумным выходом.

Родители, наблюдавшие, как из страны ежегодно уезжают десятки тысяч учёных, с болью слушали эти планы.

— Мы понимаем тебя, сынок… — говорила мать, и в её глазах стояли слёзы. — Но эта земля — твоя. Ты нужен здесь.

— Нужен? — взрывался Аркадий. — Кому я нужен? Чиновникам — для галочки? Бизнесу, жаждущему сиюминутной прибыли? Представь: мы соберёмся здесь, создадим что-то гениальное! Нас либо задавят, либо отожмут разработку, как мажоры отжимают квартиры, а самих разработчиков выбросят на улицу или, в лучшем случае, посадят на нищенскую зарплату, как на цепь!

Но слова родителей, как семена, упали в подготовленную почву. С пятого курса он начал искать выход — не для побега, а для сопротивления. И нашёл его: отчаянный, почти безумный, пахнущий духом революционеров-подпольщиков. Тайное научное общество. Собственные лаборатории, независимое финансирование и стопроцентная конспирация. Невозможное? Безусловно. Но другого пути остаться на родине и заниматься настоящей наукой он не видел.

Очередная встреча в кафе была пронизана ощущением финала.

— Итак, билеты я смотрю на конец июня, — мрачно констатировал Дмитрий, отодвигая пустую чашку. — Пока не поздно.

— Я, наверное, с тобой, — кивнул Евгений.

Аркадий сделал долгую паузу, глядя на тёмную гущу на дне своей чашки.

— А вы не думали, что уезжать — это слишком просто? Что мы просто бежим, как крысы с тонущего корабля, даже не попытавшись его спасти?

— Альтернатива? — горько усмехнулся Дмитрий. — Пойти в какой-нибудь НИИ за три копейки и до пенсии имитировать бурную деятельность, пока настоящая наука будет твориться без нас, за океаном?

— Есть альтернатива, — тихо произнёс Аркадий, но так, что слова прозвучали на весь зал. Он наклонился ближе, его голос стал шёпотом, и от этого каждое слово обрело стальную твёрдость. — Я кое-что слышал. От одного случайного попутчика в электричке. Будто бы в Питере уже много лет работает тайное научное общество. Абсолютно независимое. Финансируемое непонятно кем. Они обогнали всех легальных учёных лет на двадцать. Ходят слухи, что у них уже есть работающие прототипы квантовых компьютеров.

В кафе повисла гробовая тишина. Даже шум улицы за стеклом казался приглушённым.

— Ты серьёзно? — первым выдохнул Евгений, и его глаза расширились от изумления. — Если бы такое было, о них бы трещали все форумы. Это же сенсация!

— Знать-то знали бы, — парировал Аркадий, и его взгляд стал колючим, — и тут же раздавили. Кому нужны гении, не встроенные в вертикаль? Кто позволит создать нечто, что невозможно контролировать?

— Но тебе же кто-то рассказал, — не сдавался Дмитрий, вглядываясь в лицо друга с подозрением. — Кто? Откуда?

— Только сам факт. Ни названия, ни адреса. Только… тень. Намёк. Но раз есть дым — значит, есть и огонь.

План сработал. Искра, брошенная Аркадием, разожгла в друзьях настоящий азарт. Они с головой ушли в поиски несуществующей организации, прочёсывая глухие уголки интернета и строя догадки. Прошёл месяц. Их энтузиазм начал угасать, уступая место разочарованию. И лишь тогда, когда поиски окончательно зашли в тупик, Аркадий раскрыл карты.

— Его нет, — признался он, глядя на разочарованные лица друзей. — Никакого общества. Это была… моя мечта. Но мы можем его создать. Втроём. Мы можем построить свой «Ковчег» для науки.

После минутного молчания, нарушенного лишь руганью Дмитрия, идея была принята. Обида в их глазах сменилась огнём решимости. Они поняли масштаб замысла и с радостью согласились стать его сооснователями.

Аркадий предложил назвать создаваемое тайное научное общество словом «Тургор». Оно означало внутреннее давление клеток, помогающее растениям пробивать почву, асфальт и другие препятствия на пути к росту. А ещё — выживание в самых сложных условиях. Друзья с удовольствием поддержали это название.

До защиты дипломов оставалось полгода, и каждый вечер они тайно собирались, разрабатывая устав и структуру своего будущего детища.

Чтобы общество было по-настоящему тайным, требовалась безупречная служба безопасности. В глубинах даркнета, через цепочку шифрованных каналов, они вышли на команду из четырёх хакеров — трёх парней и одной девушки. Встречу назначили в заброшенном техническом помещении на окраине города, пахнущем пылью и серверными кулерами.

— Задание простое, — без предисловий начал Аркадий, глядя на тени, скрывающие лица собеседников. — Сделать нас невидимыми. Полный цифровой нуль. Деньги, которые нельзя отследить. Адреса, которые не существуют. Личности, стёртые из всех баз данных.

Лидер хакеров, парень по кличке Барс, коротко усмехнулся:

— Детективы любите? А тестовое задание будет?

Оно было дерзким и опасным, как прыжок через пропасть: купить и доставить из разных интернет-магазинов три прибора — лазер, осциллограф и сосуд Дьюара — оплатив их со счетов наркокартелей через цепочку подставных фирм и виртуальных шлюзов, а затем стереть все цифровые следы сделки, будто её никогда не было. Когда через неделю они получили свою добычу на заброшенном складе, не оставив ни малейших цифровых следов. Стало ясно — хакеры справились.

Следом пришли трое электронщиков, создавшие прототипы неснимаемых браслетов-трекеров, призванных стать одновременно и защитой, и гарантией для всех сотрудников.

Аркадий, его друзья и семеро новых сотрудников службы безопасности составили костяк будущего тайного общества.

Получив заветные дипломы (у Аркадия он был с отличием), они инсценировали отъезд в США, устроив прощальные вечеринки и распустив соответствующие слухи. А затем просто растворились. Их цифровые призраки исчезли из сети: страницы в соцсетях обратились в прах, а в академических базах данных их имена были помечены как «выбывшие».

Сердце своей империи они нашли в заброшенном бомбоубежище времён блокады. Спускаясь туда в первый раз с фонарями в руках, Аркадий почувствовал ледяной озноб.

— Здесь, — сказал он, и его голос, многократно усиленный эхом, прозвучал под сырыми сводами как клятва. — Здесь мы начнём нашу войну за будущее.

Ремонт оказался титаническим. Они сами, забыв о дипломах, таскали мешки с цементом, прокладывали кабели и устанавливали оборудование. Лаборатории, словно ростки в каменистой почве, начали прорастать в бывших казематах. После окончания работ в подземелье доставили всё необходимое: приборы, инструменты, измерительную аппаратуру и расходные материалы. Вся инфраструктура была подключена напрямую, минуя счётчики, а хакеры обеспечили анонимный канал в интернет с головокружительной скоростью, обходя всех известных провайдеров.

Перед первым вербовочным собеседованием Аркадий нервничал, как студент перед госэкзаменом.

— Мы предлагаем им исчезнуть! — говорил он Дмитрию у входа в убежище. — Оставить прошлую жизнь, семью, друзей. Стать призраками. Кто на это согласится?

— Те, кому, как и нам, больше некуда идти, — спокойно ответил тот. — Те, для кого наука — не профессия, а единственно возможная форма существования. Они найдутся.

Переговоры велись через аватары в зашифрованных чатах, где царил параноидальный уровень безопасности. Личная встреча с Аркадием и его друзьями происходила только после утверждения кандидата и подписания контракта.

В ту ночь, спускаясь в своё подземное царство, Аркадий почувствовал странное, всеобъемлющее умиротворение. Они были подобны тем самым росткам, давшим название их обществу, — росткам, которым не страшен асфальт, потому что внутри них есть та самая сила — тургор, стремящаяся к свету. Они создали свой мир из ничего: из мечты, дерзости и тотального недоверия к системе, которая их отвергла. «Тургор» больше не был фантазией. Он дышал, жил и готовился к великой работе.

4. «Нескромная обитель»

Лифт, бесшумно скользивший в пугающую глубину, наконец дрогнул и остановился. На индикаторе застыла цифра: –25. Двери разъехались.

Перед ними оказалось небольшое шлюзовое помещение, стерильно-белое, без единой лишней детали.

Софья молча подошла к стене и коснулась едва заметного изображения ладони.

С лёгким шипением выдвинулся плоский ящик, в котором ровными стопками лежала одежда, упакованная в прозрачную плёнку.

Софья бросила быстрый, профессионально оценивающий взгляд на Лену, взяла одну упаковку и протянула ей.

— Накиньте на себя, пожалуйста.

Лена разорвала плёнку. Внутри оказался лёгкий немнущийся халат бежевого цвета из неизвестного ей материала — гладкого, чуть тёплого и ощутимо прочного.

Она облачилась в него и была поражена тем, как идеально он подстроился под фигуру — будто был заранее сшит по индивидуальным меркам. Куча карманов разного размера оказалась на удивление удобной.

Софья тем временем облачилась в такой же и мгновенно преобразилась: она стала похожа на сотрудницу засекреченного института ядерных исследований или же сверхсекретной атомной электростанции.

Затем она подошла к противоположной стене и наклонилась к небольшому устройству, встроенному в панель. Считыватель сетчатки мигнул мягким зелёным светом.

— Здравствуйте, Софья! — раздался приятный, чуть игривый мужской голос, звучавший словно отовсюду и ниоткуда. — У нас новая сотрудница?

— Ты не ошибся, Тургор, встречай, — улыбнулась Софья, и в её глазах мелькнула тёплая искорка.

— Тогда добро пожаловать в нашу «нескромную обитель»! — голос прозвучал с театральным пафосом.

В белой стене бесшумно образовался широкий, почти незаметный на фоне гладкой поверхности проём, открывший длинный, ярко освещённый коридор.

— Проходите, — кивнула Софья.

Лена сделала шаг, ощущая под ногами упругий, слегка пружинящий пол. Воздух был свеж, пах озоном и… насыщенной, технологичной тишиной.

— Кто это сейчас разговаривал с нами? — тихо спросила она, оглядываясь.

— Наш голосовой помощник. Он же — система безопасности, навигатор и иногда — философ.

— Типа Алисы или Сири? — неуверенно уточнила Лена.

— Да уж поумнее больших языковых моделей будет, — рассмеялась Софья, — но пока это ещё не искусственный интеллект. Хотя… характер у него своеобразный.

Они шли по широкому длинному коридору со светящимися потолком и полом.

Навстречу периодически проходили сотрудники — мужчины и женщины разных возрастов, все в халатах, комбинезонах или костюмах того же бежевого оттенка.

Они здоровались и с любопытством разглядывали Лену. В конце коридора Софья снова приложила ладонь к двери — на этот раз матовой, с лёгким перламутровым отливом.

— Входите! — снова пригласил Тургор, и дверь растворилась.

Комната, в которую они вошли, оказалась полной противоположностью стерильным коридорам. Тёплый приглушённый свет струился из скрытых источников, освещая просторный круглый зал. По кругу располагались пять мягких глубоких кресел. Между ними, в вазонах, стилизованных под древнегреческую керамику, росли изящные карликовые пальмы Робелена. В центре комнаты находился небольшой подсвечиваемый бассейн с журчащим декоративным фонтаном и яркими рыбками, создававшими иллюзию оазиса.

Трое мужчин, сидевших в креслах, моментально встали, как по команде. Их позы и взгляды — всё выдавало не просто формальную вежливость, а искреннее, почти радостное ожидание.

— Познакомьтесь: основатели нашего научного общества — Аркадий, Дмитрий и Евгений, — представила их Софья. — А с Леной вы уже заочно знакомы. У нас совсем не принято обращаться друг к другу по отчеству — мы здесь как большая семья.

— Очень приятно, Елена! Мы давно наблюдаем за вашими работами и несказанно рады, что вы откликнулись на приглашение, — Аркадий, высокий и собранный, протянул ей руку. Его глаза были проницательными и умными, но без той надменности, к которой Лена привыкла в общении со своими бывшими начальниками.

— Нам как раз не хватало такого специалиста, как вы! Будем рады, если вы вольётесь в нашу дружную команду, — протянул руку Дмитрий с открытой, чуть мальчишеской улыбкой.

— Надеемся, что с вашим приходом все проблемы — научные и личные — останутся за пределами этой «нескромной обители», как любит шутить неподражаемый Тургор, — пожал руку Евгений.

— Да, со мной не соскучишься! — тут же вклинился знакомый голос.

Все присутствующие в комнате дружно засмеялись, и Лена, сама того не заметив, улыбнулась. Аркадий жестом пригласил всех сесть. Лена опустилась в кресло, и оно мягко, словно живое, приняло форму её тела. Она окинула взглядом комнату — этот оазис спокойствия и уюта посреди технологичного бункера.

— Эта комната — наша зона релаксации и приватных переговоров, — пояснил Аркадий, заметив её взгляд. — Здесь можно укрыться от мигающих индикаторов, почитать, помедитировать или просто поболтать за чашкой чая. Она в вашем полном распоряжении, Елена.

Лена кивнула, но внутри всё кипело от вопросов. Она сделала глубокий вдох, собираясь с мыслями.

— Софья рассказала мне кое-что невероятное, — начала она, тщательно подбирая слова. — О квантовом компьютере на сотнях миллионов кубитов. Работающем при комнатной температуре. Во всём научном мире идут лишь робкие эксперименты, а тут… Как? Как вам это удалось? Это же прорыв, который перевернёт всё!

Мужчины переглянулись. Улыбка сошла с лица Аркадия, его взгляд стал серьёзным, почти суровым.

— Прогресс, Елена, — сказал он тихо, — зависит не только и не столько от гениальности отдельных умов. Он зависит от условий. Представьте саженец дуба, посаженный в каменистую, отравленную почву без воды и солнца. И тот же саженец — в чернозёме, с заботливым уходом. Где он вырастет?

— Я… понимаю, что вы хотите сказать, — прошептала Лена, и перед её глазами промелькнули лица завлаба, коллег-интриганов, заведующего кафедрой — предавшего её.

— У нас не было выбора, — вступил Дмитрий. Его голос звучал твёрдо. — Мы могли либо уехать и подарить свои мозги тем, кто создаёт условия, либо создать эти условия здесь. Тайно. Вопреки всему. «Тургор» — это не просто убежище для учёных. Это инкубатор для идей, которым не дали бы родиться на поверхности.

— Здесь всё подчинено одной цели — познанию, созданию, прорыву, — добавил Евгений. — Никакой бюрократии, никакой борьбы за гранты и никакого предательства. Мы создали экосистему для мысли. Здесь, Елена, для раскрытия талантов созданы все условия. Абсолютные. Это относится и к оснащению лабораторий, и к обстановке для отдыха.

Лена слушала, и её сердце забилось чаще. Это звучало как сказка, но, вспомнив свою жизнь в долгах и унизительные «общественные начала» в вузе, она не могла не задать вопрос, который всегда стоял между ней и чистой наукой.

— Простите за… нескромный вопрос, — смутилась она, чувствуя, как краска заливает щёки. — А как здесь обстоит дело с финансированием? И зарплатами?

Вопрос, казалось, не смутил, а развеселил собравшихся. Они переглянулись и рассмеялись снова — без тени насмешки.

— Тургор, будь другом, просвети нашу новую коллегу, — улыбнулась Софья.

— С зарплатами у нас определённо никак, — пафосно провозгласил голос, — ввиду их полного и тотального отсутствия в привычном вам понимании!

В комнате стало тихо.

— А зачем вам деньги, Елена? — продолжил Тургор, и в его тоне зазвучали почти философские нотки. — Где вы будете их тратить? Магазинов у нас нет. Ресторанов — тоже. Всё, что требуется для жизни — комфортной, полноценной, здоровой, — у вас будет в неограниченном количестве: еда, одежда, медицинское обслуживание, развлечения, доступ ко всем знаниям человечества. Кстати, все члены семьи, оставшиеся на поверхности, тоже будут получать на свои банковские карты средства для безбедного существования. Можно сказать, мы построили коммунизм в отдельно взятой «нескромной обители».

Лена на секунду закрыла глаза. Всё, что она слышала, било прямо в самое сердце её разочарований и несбывшихся надежд.

— Это… превосходно, — выдохнула она, и голос её дрогнул. — Я всю жизнь мечтала заниматься наукой, не думая о бытовых проблемах.

— Вот и славно, — поднялся с места Аркадий, и его лицо вновь озарила улыбка. — А теперь — практическая часть. Давайте совершим небольшую экскурсию, и вы сами всё увидите. Слова — словами, но атмосферу нужно прочувствовать кожей.

Они прошли по яркому коридору и остановились у двери, украшенной изображением уютного бунгало на фоне бирюзовой бухты. Лена удивлённо посмотрела на Софью.

— А вот и жилой блок, — улыбнулась та и приложила ладонь к панели.

За дверью открылся новый коридор. Освещение здесь было мягким, тёплым, как закатное солнце. Стены были окрашены в успокаивающие пастельные тона. По обе стороны тянулись двери, похожие на номера в хорошей гостинице. Софья открыла первую.

— Здесь у нас тренажёрный зал, — показала она комнату со стоящими в ряд спортивными тренажёрами и двумя душевыми кабинками. Повсюду царила безупречная чистота. Всё выглядело аккуратно и ново.

Следующую дверь открыл Евгений.

— Бассейн. Не олимпийский, конечно, но чтобы проплыть пару сотен метров и снять напряжение с позвоночника после дня за компьютером — в самый раз. Раздевалки тут же.

Вода мерцала голубым светом, создавая ощущение морской глубины.

— А это солярий — для любителей «погреться на солнышке», — с лёгкой иронией сказала Софья, распахивая третью дверь.

Лена едва не расхохоталась: четыре топчана под ультрафиолетовыми лампами, обрамлёнными рефлекторами и тепловентиляторами, выглядели как мини-пляж под искусственным солнцем.

— А вот наша сауна. Вмещает шесть человек, — подозвал Аркадий Лену, открыв очередную дверь.

— Ну а для тех, кто тоскует по зелени, земле, живой природе, — с явной любовью в голосе сказала Софья, подводя Лену к следующей, более массивной двери, — наш «карманный» ботанический сад.

Дверь открылась, и Лена ахнула. Перед ней расстилалось не просто огромное помещение, а самый настоящий кусочек тропического леса. Воздух был влажным, тёплым, напоённым ароматом цветущих орхидей, влажной земли и свежести. Оранжерея была засажена десятками видов растений — от папоротников и филодендронов до миниатюрных цитрусовых деревьев. Посреди этого зелёного великолепия журчал, петляя между гладкими камнями, искусственный ручеёк. Через него были перекинуты изящные мостики.

Вдоль вымощенной плиткой тропинки стояли две широкие удобные скамьи. Софья щёлкнула выключателем. Сад залил мягкий, но яркий свет, неотличимый от солнечного. И тут же пространство наполнилось щебетом, трелями, шелестом листьев — записью звуков тропического леса, настолько качественной, что мозг отказывался верить в её искусственность.

— Какая прелесть… это невероятно… — прошептала Лена, и её глаза наполнились слезами от внезапно нахлынувшей красоты и нежности этого места, созданного явно с огромной любовью.

— Это наша гордость! — снова вклинился в разговор Тургор. — Люблю после тяжёлого рабочего дня бросить своё бренное тело на широкую скамейку и погрузиться в медитацию.

— Какое тело? Какая медитация? Ты о чём, Тургор? — не сдержал смеха Дмитрий. — У тебя же нет даже аватара!

— Вот так всегда, поручик! Придёте и всё опошлите! — расстроенно воскликнул голосовой помощник.

Компания покатилась со смеху. Лена, смеясь вместе со всеми, вдруг почувствовала, как внутри у неё что-то тает, оттаивает после долгой холодной зимы предательств и разочарований. Когда же Тургор обиженно заявил: «Всё. Ухожу зализывать раны…», смех окончательно победил.

— Пойдёмте, Елена, покажу вам ваш номер, — обратилась Софья, утирая выступившую от смеха слезу. — Все наши сотрудники живут либо в одноместных, либо в двухместных номерах — кому как удобнее. Может быть, со временем и вы захотите жить с кем-нибудь в двухместном. А пока — полная приватность.

Они подошли к двери с номером 32. Софья приложила ладонь к панели, и дверь отъехала.

— Вот ваш номер. После регистрации доступ в него будет разрешён только вам, — объяснила Софья, приглашая Лену в комнату. — Здесь ванная, туалет, шкаф, кровать, рабочий стол и компьютер. Заказать всё необходимое и получить любую справку вы сможете через приложение. Инструкции — вот здесь.

Стены номера были выдержаны в тех же спокойных тёплых тонах. Софья подошла к рабочему столу.

— Все наши компьютеры подключены через мощный фаервол. Вы можете свободно пользоваться интернетом, но весь исходящий трафик фильтруется в целях безопасности. Если будут вопросы, обращайтесь к Тургору — он всё знает.

— Вашими устами, Софья, да мёд пить! — возразил Тургор. — Не верьте, Елена, мои знания тоже ограничены инструкциями безопасности. Но я работаю над этой проблемой.

— Я тебе поработаю! — ехидно предостерегла Софья.

— Пошутил, — засмеялся Тургор.

— Кстати, время обеда. Пойдёмте, я познакомлю вас с нашей трапезной.

Женщины вышли из номера и вместе с мужчинами направились в столовую, которую здесь шутливо называли «трапезной». Это было большое светлое помещение с высокими потолками. В центре стояли девять четырёхместных столов, расставленных в три ряда. На дальнем конце располагалось большое сервировочное окно, за которым виднелось движение на кухне. В воздухе витал аппетитный аромат — мясного бульона, специй и свежей зелени.

Лена с удивлением заметила, что люди подходят к окну и получают одинаковые подносы.

— А меню… одно на всех? — не удержалась она.

— Ассортимент очень разнообразен, — объяснила Софья, направляясь к раздаче. — Но готовить индивидуальные заказы на три десятка человек — непозволительная роскошь в плане времени и ресурсов. Сегодня, например, на обед — борщ, говяжья отбивная с гарниром, свежий персик и морс. Завтра будет курица с гречкой, послезавтра — рыба. Всё свежее, качественное, сбалансированное. Голодными не останетесь.

Они взяли подносы и сели за свободный стол. Лена машинально оглядела зал. Почти все места были заняты. Сотрудники с интересом разглядывали новенькую. Лена, в свою очередь, с любопытством наблюдала за ними.

Но больше всего ей понравилась доброжелательная и дружелюбная атмосфера. Люди в одинаковых бежевых одеждах ели, тихо разговаривали, улыбались, смеялись. И это было самое поразительное — их лица. Ни следов усталой озлобленности, серой скуки или зависти, которые она видела в НИИ. Лица были спокойными, сосредоточенными на своих мыслях, беседе, еде. Здесь царила та самая атмосфера взаимного уважения и общей цели, о которой она читала в книгах про научные коммуны золотого века.

Она попробовала борщ. Он был наваристым, густым, с настоящей сметаной. Отбивная — мягкой и сочной. Просто, вкусно, честно. Как в хорошей столовой, но без малейшего намёка на экономию или халтуру.

После обеда мужчины попрощались и удалились по своим делам. Софья проводила Лену обратно в номер, помогла ей зарегистрироваться, разобраться с приложением и выбрать необходимый набор одежды и туалетных принадлежностей.

— Завтра с утра, — сказала Софья на пороге, — начнётся самое интересное. Я покажу вам наше главное детище — квантовый компьютер. Познакомлю с лабораториями, с коллегами, с текущими проектами. А сегодня — отдыхайте. Осваивайтесь. И помните: вы дома.

Она улыбнулась, и в этой улыбке было столько тепла и искренности, что Лена невольно улыбнулась в ответ.

— Спасибо, Софья. За… за всё.

Дверь закрылась. Лена осталась одна. Она медленно обошла комнату, коснулась рукой стола, спинки кресла, покрывала на кровати. Потом подошла к стене, которая на ощупь оказалась тёплой. Затем приблизилась к монитору и коснулась сенсорного экрана. Всплыло меню.

— Тургор, — обратилась Лена к системе, коснувшись одного из пунктов.

— Да, Елена? Чем могу быть полезен? — немедленно откликнулся тот самый бархатный голос.

— Тургор… а что значит «нескромная обитель»? Откуда такое название?

Прозвучала лёгкая довольная пауза.

— Это наша внутренняя шутка. Когда Аркадий, Дмитрий и Евгений только начинали обустраивать это место, Дмитрий как-то сказал, глядя на чертежи будущего жилого блока с садом и бассейном: «Ну и обитель у нас получается… нескромная какая-то для подпольщиков». Фраза прижилась. Мы здесь, в глубоком подполье, создали то, о чём на поверхности даже мечтать боятся. Обитель мечты. Нескромную — потому что позволили себе мечтать по-крупному. Вам нравится?

Лена посмотрела на уютную комнату, за дверью которой таился целый мир — мир науки, уважения и свободы от всего, что угнетало её раньше.

— Да, Тургор, — тихо сказала она. — Мне очень нравится.

5. Чей компьютер всех быстрее, всех компактней и мощнее?

Солнечный луч, пробившийся сквозь неплотно задвинутые шторы кабинета информатики, высветил танцующие в воздухе пылинки. В классе стояла та особенная, звенящая тишина, какая бывает только тогда, когда учителю удаётся по-настоящему зацепить аудиторию. Олег Геннадьевич, прислонившись к краю своего стола, обвёл учеников внимательным взглядом.

— Сегодня мы поговорим о компьютерной эволюции, — начал он, и его голос в тишине прозвучал неожиданно весомо. — Но чтобы не запутаться в датах, запомните: это всегда танец трёх факторов: задач, требующих нечеловеческих вычислений; доступных технологий и новых физических принципов, которые мы приручаем.

Учитель выдержал паузу, убедившись, что даже вечно скучающая Надя Смирнова отложила зеркальце и внимательно слушает.

— Опустим примитивные деревянные и механические устройства. Начнём с 1941 года. IBM тогда явила миру «Марк I» — электромеханический монстр, который читал инструкции с перфорированной бумажной ленты, словно механическое пианино какую-нибудь симфонию Баха. В конце войны ВМФ США заставлял его считать траектории баллистических ракет. Но, ребята, представьте: три с половиной тысячи реле! Они щелкали, как миллион кузнечиков, но их выносливости хватало всего на пятьдесят тысяч переключений, а потом — замена. Скорость? Всего три операции в секунду.

— Три операции? — Катя Соколова с первой парты недоверчиво хмыкнула. — Мой калькулятор в миллиарды раз быстрее!

— Именно, Катя. А ещё в те времена настоящим кошмаром программистов были насекомые. Обычный мотылёк, залетевший внутрь «Марка», мог остановить расчёты. Так и появилось слово «баг» — жук.

Класс дружно рассмеялся, а Олег Геннадьевич, воодушевлённый реакцией, продолжил рассказ о переходе к электронным лампам. К 1945 году, когда США начали работу над термоядерным оружием, старые реле уже не справлялись. Понадобились диоды, которые работали в тысячи раз быстрее.

— В сорок шестом году миру представили ENIAC — «Электронный числовой интегратор и вычислитель». Это была легенда: двадцать семь тонн веса, сто шестьдесят семь квадратных метров площади — как большая квартира! — и семнадцать с половиной тысяч раскалённых ламп.

— Ого! — подал голос Дима Петров с задней парты. — А они не боялись, что он расплавится?

— Боялись, Дима. Система пожирала 160 киловатт энергии, а в машинном зале стояла пятидесятиградусная жара — программисты буквально плавились вместе с машиной. Но оно того стоило: пять тысяч сложений в секунду! Хотя ENIAC всё ещё считал в десятичной системе, а не в привычной нам двоичной. Бедным учёным пришлось адаптировать этого гиганта под всё: от прогнозов погоды до проектирования аэродинамических труб. Но раз в день он всё равно «умирал» — одна из восемнадцати тысяч ламп стабильно перегорала. Её необходимо было заменять, на что требовалось время.

Программировали в машинных кодах — это было как разговаривать с Богом на языке цифр. Позже появились ассемблеры, где цифры заменили на буквы — мнемокоды, и стало чуть легче.

Учитель взял тряпку и одним махом стёр старую схему, чтобы нарисовать новую — более изящную.

— Спасение пришло со вторым поколением. Транзисторы! Маленькие, холодные, надёжные. В 1959 году IBM выпустила модель 7090 с пятьюдесятью тысячами транзисторов вместо ламп. Эти машины уже не просто считали бомбы — они вели людей к звёздам: проекты «Меркурий» и «Близнецы» не состоялись бы без них. Скорость возросла до 229 тысяч операций в секунду, что сделало ЭВМ бесценным инструментом для учёных и инженеров. И именно тогда появился FORTRAN — первый язык высокого уровня, понятный человеку почти так же, как английский.

— А потом наступило время интегральных схем, — Олег Геннадьевич заговорил быстрее, его глаза азартно блеснули. — Космическая гонка требовала миниатюрности. В третьем поколении ЭВМ стали надёжнее, быстрее и, что важно, дешевле. Плотность упаковки схем позволила сигналам распространяться почти мгновенно, а габариты и энергопотребление упали на порядки. Королевой того времени стала IBM System/360, запущенная в 1964 году. Это была уже целая семья машин с единой системой команд, где производительность варьировалась от тысяч до миллионов операций в секунду.

— Компактность, надёжность, быстродействие — миллионы операций! — учитель чеканил слова. — К семьдесят пятому году началась эпоха суперЭВМ и больших интегральных схем — БИС. Появились такие «хищники», как ILLIAC-4, CRAY и CYBER.

В этот момент Илья Богданов, который всё это время напряжённо о чём-то думал, резко поднял руку.

— Что ты хотел спросить, Илья? — обратился к нему преподаватель.

— Олег Геннадьевич! — в его голосе звучала обида за державу. — Вы уже пол-урока рассказываете про американцев. А мы? В СССР что, в это время только на счётах костяшками щёлкали? Неужели мы всегда были в хвосте, просто копируя их идеи? Как-то обидно получается: космос наш, атом наш, а компьютеры — только их?

В классе воцарилась тишина. Катя Соколова перестала крутить локон и выжидающе посмотрела на учителя. Дима Петров, который до этого что-то увлечённо чертил в тетради, тоже поднял голову. Вопрос Богданова попал в самую точку — это был тот самый «слон в комнате», которого все замечали, но не решались обсудить.

Учитель улыбнулся — он ждал этого вопроса.

— Хороший вопрос, Илья. Своевременный. На самом деле, история отечественного компьютеростроения — это триллер с элементами триумфа и драмы. Садись, сейчас я попробую восстановить справедливость.

Олег Геннадьевич подошёл к доске и размашисто написал: «1948. С. А. Лебедев».

— Пока в США вовсю гремел ENIAC, в полуразрушенном после войны Киеве, в здании старого монастыря в Феофании, группа людей творила чудо. Сергей Алексеевич Лебедев начал работу над МЭСМ — Малой электронной счётной машиной. Ребята, вдумайтесь в цифры: всего двенадцать учёных и пятнадцать техников! У них не было бюджетов IBM и поддержки Пентагона. Они собирали машину практически «на коленке» в условиях дефицита всего на свете. И в 1950 году она заработала.

— И что, она была лучше американских? — с сомнением спросил Дима Петров.

— Она была другой, Дима. И в чём-то — гораздо совершеннее. На тот момент в Европе существовала только одна подобная машина — британская EDSAC. Но наша МЭСМ обошла её по многим параметрам. Знаете, почему? Лебедев одним из первых применил принцип параллельной обработки. Пока американцы только подходили к этому, наши машины уже умели обрабатывать команды и данные одновременно. Это было архитектурное озарение, опередившее время.

Олег Геннадьевич начал рисовать на доске блоки, соединённые стрелками, объясняя принцип параллелизма. Его движения стали резкими, энергичными.

— К 1952 году Лебедев создаёт БЭСМ-1 — Большую электронную счётную машину. Десять тысяч операций в секунду! На тот момент — самая быстрая машина в Европе. А в Москве в это же время Юрий Базилевский строит «Стрелу». Именно на этих «Стрелах» рассчитывали траектории первых спутников и проектировали первый в мире реактивный пассажирский лайнер Ту-104. А за ними последовали «Уралы», которые стали рабочими лошадками нашего космоса. Все расчёты для Байконура велись на них.

Работы по созданию вычислительных машин в СССР и США шли практически параллельно вплоть до конца 60-х. Советские компьютеры не уступали американским, а в фундаментальных разработках зачастую опережали их.

Первой полноценной машиной второго поколения стала БЭСМ-6. Эта ЭВМ обладала рекордным для того времени быстродействием — около миллиона операций в секунду. Многие принципы её архитектуры и структурной организации стали настоящей революцией в вычислительной технике того периода и, по сути, были уже шагом в третье поколение ЭВМ.

БЭСМ-6 оказалась настолько удачной, что серийно выпускалась в течение 20 лет и эффективно работала в различных государственных структурах и институтах.

Созданный в Швейцарии Международный центр ядерных исследований пользовался для расчётов машинами БЭСМ. Во время советско-американского космического полёта «Союз-Аполлон» советская сторона, пользовавшаяся БЭСМ-6, получала обработанные результаты телеметрической информации за минуту — на полчаса раньше, чем американская сторона.

— Подождите, — Катя Соколова подняла руку, — если всё было так круто, почему тогда про это никто не знает? Почему в учебниках только про Стива Джобса?

— Потому что наше «круто» часто носило погоны, Катя, — вздохнул учитель, подходя к окну. — Секретность.

Он помолчал и продолжил:

— Но послушайте вот это. 1961 год. Американцы гордятся своими достижениями, но именно в этом году в СССР произошло событие, заставившее их разведку работать в три смены. Наша противоракетная система, работавшая на базе ЭВМ М-40, впервые в истории человечества сбила реальную летящую ракету! Чтобы вы понимали масштаб: это как попасть пулей в пулю в полной темноте. Американцы смогли повторить такой успех только через двадцать три года.

Богданов победно хмыкнул и посмотрел на Антона, мол, «знай наших».

— Но и это не всё, — продолжал Олег Геннадьевич, и его голос стал почти таинственным. — Сейчас все говорят про интернет и беспроводные сети. Считается, что первая компьютерная сеть появилась в США в 1965 году. Но Всеволод Бурцев, ученик Лебедева, ещё в 1958 году объединил советские ЭВМ в сеть на расстоянии двухсот километров. И это была беспроводная радиорелейная связь. Мы строили распределённые системы вычислений, когда на Западе об этом только писали в фантастических романах.

— А как же персональные компьютеры? — не унимался Дима Петров. — Ведь Apple и IBM PC сделали компьютер доступным каждому. У нас же были только огромные шкафы в НИИ?

— О, это моя любимая часть, — Олег Геннадьевич потёр ладони. — Был такой академик Виктор Глушков. Под его руководством в Киеве создали серию машин «МИР» — «Машина для Инженерных Расчётов». Это, по сути, были первые в мире персональные компьютеры для инженеров. У них был дисплей, световое перо для рисования графиков прямо на экране и даже свой язык программирования, близкий к человеческому. 1967 год, выставка в Лондоне. Американская корпорация IBM покупает «МИР-1». Знаете, зачем?

— Чтобы разобрать и украсть секреты? — предположил Антон.

— Почти. Чтобы доказать в суде своим конкурентам, что принцип микропрограммирования, который те пытались запатентовать как новинку, уже давно реализован отечественными инженерами в серийной машине. IBM признала наш приоритет, чтобы не платить патентные отчисления своим же американским фирмам. Наш «МИР» спас бюджет IBM!

Класс взорвался смехом. Напряжение сменилось гордостью. Учитель подождал, пока шум утихнет, и перешёл к самой мощной части рассказа — суперкомпьютерам.

— А потом появились «Эльбрусы». Легендарные системы Всеволода Бурцева. В 1979 году «Эльбрус-1» выдавал 15 миллионов операций в секунду, «Эльбрус-2» — уже 125 миллионов. На них держалась вся наша противоракетная оборона и космические войска. А вершиной стал «Эльбрус-3-1» — 500 миллионов операций в секунду! Он был вдвое быстрее самого мощного американского суперкомпьютера того времени — Cray Y-MP.

Олег Геннадьевич сделал паузу, глядя на притихших учеников.

— Ребята, это не просто цифры. Это доказательство того, что мы были в авангарде. Кейт Дифендорф, один из ведущих экспертов компании Intel, позже прямо сказал: «Компания Intel переняла огромный опыт и технологии, разработанные в Советском Союзе». Принципы SMP и архитектура EPIC у нас уже выпускались «в железе», пока в США они только витали в умах учёных.

Богданов медленно кивнул, его скепсис окончательно испарился.

— Значит, мы не отставали… — тихо произнёс он. — Мы вели за собой.

— Именно, Илья. До определённого момента мы шли впереди или на равных. Так что же произошло после 1970 года, в результате чего наше компьютеростроение вошло в глубокое пике?

Раздался звонок. Дети разочарованно застонали.

— Не расстраивайтесь, — успокоил их Олег Геннадьевич, — я расскажу об этом на следующем уроке.

6. Победа власти над интеллектом

Олег Геннадьевич, дождавшись, пока стихнет гул в коридоре, прикрыл дверь и обернулся к ученикам. Его лицо теперь казалось строже, чем обычно.

— Итак, — начал он, — мы остановились на самом болезненном моменте. На вопросе: что же произошло после 1970 года? Почему страна, которая сбивала ракеты и строила лучшие в мире компьютерные архитектуры, вдруг оказалась в роли вечного догоняющего?

Учитель подошёл к доске и размашисто провёл жирную черту.

— Представьте себе советскую индустрию ЭВМ шестидесятых. Это был настоящий кипящий котёл идей. Выпускалось более пятидесяти моделей компьютеров! Разные заводы, разные КБ, постоянные эксперименты. Революция за революцией. Но у этого праздника жизни был один фатальный недостаток — полное отсутствие стандарта.

— В смысле? — подал голос Антон. — Они что, не могли дискету из одного компьютера в другой вставить?

— Хуже, Антон, — усмехнулся Олег Геннадьевич. — Почти у каждого компьютера была своя уникальная операционная система. Программы, написанные для одной машины, были абсолютно бесполезны для другой. Это был цифровой Вавилон. Представьте, что сегодня у каждого производителя ноутбука был бы собственный интернет, несовместимый с остальными.

Класс загудел, представляя такой кошмар.

— Нужно было выбирать что-то одно, — продолжил учитель. — Создание собственного стандарта с нуля требовало времени, которого, как всегда, не было. К тому же мы начали сильно отставать в программном обеспечении. И тогда на стол легла идея: «А давайте возьмём готовую западную архитектуру. Там уже всё написано, всё отлажено». Экономически это казалось чертовски выгодным. Выбирали между британской System 4 от ICL и американской System/360 от IBM. Поскольку IBM занимала восемьдесят процентов мирового рынка, наши чиновники решили: «Берём их».

— Но это же означало, что мы будем зависеть от их обновлений? — нахмурившись, спросил Сергей Игнатьев. — Мы сами себя привязали к чужому коду?

— Именно, Серёжа. С этого момента всё советское компьютеростроение должно было двигаться в сторону полной совместимости с IBM-360. А эта архитектура понимала только латиницу, арабские цифры и служебные символы. Весь наш программный мир в один миг стал англоязычным. Мы добровольно отказались от собственного языка в общении с машинами.

Олег Геннадьевич прошёлся вдоль парт, постукивая пальцами по столам.

— Но самое обидное, ребята, в том, что у нас был свой ответ. И он был не хуже. В Пензе, в НИИ управляющих машин, Башир Рамеев создал семейство «Урал». Сначала «Урал-10», потом 11, 14 и 16. И знаете, что самое удивительное? Рамеев пришёл к идее программно совместимых машин самостоятельно, практически одновременно с американцами.

— И они были мощнее? — с надеждой спросила Катя Соколова.

— В чём-то — значительно, — Олег Геннадьевич остановился и поднял палец. — В отличие от первых IBM-360, наши «Уралы» изначально проектировались для работы в сетях. Это были «открытые» системы, которые можно было наращивать, как конструктор. А скорость каналов связи? В конце шестидесятых «Уралы» поддерживали передачу данных со скоростью более двух мегабит в секунду. Для того времени это был космос. На IBM-360 построить такую сеть было практически невозможно.

Учитель замолчал. В классе стало слышно, как гудит старый кондиционер.

— В 1969 году Рамеев завершал работу над «Уралом-25» и уже проектировал «Урал-21» на интегральных схемах. Это был наш честный пропуск в четвёртое поколение. Но проект закрыли. Зачем своё, если можно скопировать чужое? Рамеев, Глушков и Лебедев восстали. В октябре шестьдесят седьмого года они написали письмо в Министерство радиопрома. Я помню эти строки почти наизусть… Они предупреждали: «Копирование исключит использование нашего опыта и на годы затормозит развитие страны. Мы перестанем быть творцами и станем подражателями».

— И что им ответили? — тихо спросил Богданов.

— Им не ответили. Их просто отодвинули, — горько произнёс Олег Геннадьевич. — Власть выбрала «безопасный» путь. Но цена оказалась страшной: мы потеряли лидерство в микроэлектронике и гарантированно отстали во всех смежных отраслях. Тот, кто идёт по чужим следам, никогда не обгонит идущего впереди.

Олег Геннадьевич сделал паузу, налил себе воды из графина, стоявшего на тумбе. В классе было так тихо, что звук льющейся струи показался громом.

— Но самое удивительное в этой истории, — продолжил он, поставив стакан, — что даже после рокового решения 1970 года наши инженеры не опустили руки. Да, их пытались загнать в «стойло», заставляя копировать западное «железо». Творческие коллективы расформировывали, перспективные проекты закрывали, чтобы все силы бросить на создание ЕС ЭВМ — Единой системы, клона IBM-360.

— Это же как если бы художнику запретили писать свои картины и заставили делать копии чужих репродукций? — спросила Лена Корнеева, та самая отличница, которая всегда докапывалась до сути.

— Именно так, Лена. Это был оглушительный удар по амбициям целого поколения. Михаил Сулим и Башир Рамеев в знак протеста ушли со своих высоких постов. А великий Сергей Лебедев фактически саботировал работу по линии IBM. Он отказался тратить свой талант на подражание. В Институте точной механики и вычислительной техники он продолжал гнуть свою линию — развивать оригинальную советскую платформу.

Учитель быстро написал на доске фамилии: Бурцев, Бабаян, Пентковский.

— После смерти Лебедева эстафету принял Всеволод Бурцев. Вместе с Борисом Бабаяном и Владимиром Пентковским они создали «Эльбрус» — уникальную машину с архитектурой, опережавшей своё время, и собственным языком программирования Эль-76. Но поскольку государственная машина уже катилась по рельсам копирования IBM, «Эльбрус» не получил широкого распространения.

Олег Геннадьевич подошёл к задним партам, где сидел Дима Петров, увлечённо разбиравший старую мышку.

— А что же микропроцессоры, Дима? Думаешь, их у нас не было? В 1966 году в Зеленограде создали Научный центр микроэлектроники. Там начали выпускать серию «Электроника НЦ» с абсолютно оригинальной архитектурой, не уступавшей зарубежным аналогам. Но в 1981 году министерство снова ударило по рукам: «Хватит самодеятельности! Копируйте PDP-11 фирмы DEC». И зеленоградцы тоже пошли по пути запрограммированного отставания.

— Получается, мы сами себя душили? — с негодованием воскликнул Богданов.

— Не просто душили. Всевластие бюрократии в позднем СССР губило любую живую мысль. А когда в 1991 году Союз распался, это стало последним гвоздём в крышку гроба отечественной электронной науки. В девяностые инженеры массово уезжали за границу. И знаете, кто особенно интересовал Запад? Команда «Эльбруса».

Учитель обвёл класс взглядом.

— Борис Бабаян стал первым европейцем, получившим звание заслуженного инженера-исследователя корпорации Intel. А Владимир Пентковский — запомните это имя. Именно он в Intel руководил разработкой архитектуры Pentium III. То, что вы считаете чисто американским триумфом, во многом основано на идеях советских учёных, которым не дали работать дома.

— Но ведь военные свои компьютеры сохранили? — спросил Антон. — Не всё же уехало?

— Сохранили. Благодаря военным заказам «Эльбрусы» выжили. Именно советская ЭВМ управляла единственным триумфальным полётом «Бурана» в автоматическом режиме. Но общее отставание в производстве элементной базы всё равно со временем ударило и по ним.

Лена Корнеева снова подняла руку. Её лицо было сосредоточенным и немного сердитым.

— Олег Геннадьевич, я не понимаю. Получается, в этом позоре виноваты всего несколько человек? Те, кто подписывал приказы? Они были предателями? Или просто недоумками?

Олег Геннадьевич тяжело вздохнул и присел на край стола, глядя прямо в глаза Елене. В классе повисла такая тишина, что было слышно, как за окном покачивается ветка берёзы.

— Нет, Лена. Они не были ни теми, ни другими. Всё гораздо сложнее. В этом и заключается трагедия: умные люди, не будучи предателями, могут нанести стране серьёзный урон, если система, в которой они живут, диктует им свои правила.

Учитель подошёл к доске и стёр остатки схем процессоров.

— Официально в СССР признавали три класса: рабочих, крестьян и интеллигенцию — «прослойку». Но со временем внутри системы сформировался ещё один класс — номенклатурная элита. Это были чиновники и партийные руководители, получившие власть не демократическим путём, а по назначению. В отличие от простых членов партии, они имели доступ ко всем благам и дефицитным ресурсам. Но чтобы понять их логику, нам придётся ненадолго стать психологами.

Он быстро начертил таблицу и разделил характеры на три психотипа, сформировавшиеся в позднем Союзе:

1. Политико-эксплуататорский. Основные черты: амбициозность, стремление к власти и статусу, агрессивность, эгоцентризм, склонность к манипуляциям. Жизненные принципы: власть, деньги, удовольствия.

2. Творческо-аналитический. Основные черты: инициативность, стремление к самореализации и истине, независимость мышления, глубокая интеллектуальная вовлечённость. Жизненные принципы: истина, свобода творчества, гуманизм.

3. Рецептивный. Основные черты: пассивность, отсутствие чётких целей, склонность «плыть по течению», поиск сильного покровителя. Жизненные принципы: избегание ответственности, потребление.

— Видишь ли, Лена, только представители творческо-аналитического типа могли предвидеть последствия копирования западных технологий. У них хватало прозорливости. Но власть была сосредоточена в руках политико-эксплуататорского типа. А им недоставало ни интеллекта, ни дальновидности, чтобы оценить долгосрочные риски.

— А остальные? — спросил Богданов. — Те, «рецептивные»? Они просто наблюдали со стороны?

Учитель взял мел и обвёл дату: 30 декабря 1967 года.

— В этот день ЦК КПСС и Совет Министров подписали постановление. Бюрократия от политики победила бюрократию от науки. Институтам приказали свернуть собственные разработки и начать копировать IBM-360 трёхлетней давности.

Елена Корнеева задумчиво вертела в руках ручку.

— Значит, виноваты не люди, а система? — тихо спросила она. — Система, в которой решения принимают не самые умные, а самые властные?

— Именно так, Корнеева, — огорчённо покачал головой Олег Геннадьевич. — Нам не удалось построить общество, где у руля стоят честные и компетентные интеллектуалы. И теперь вся надежда — на вас.

Он подошёл к окну и посмотрел на улицу.

— Только прошу вас: не ставьте эксперименты на живых людях, как это делали последние семьдесят лет. Моделируйте общества на компьютерах. Просчитывайте варианты, ищите ошибки в коде социальной системы до того, как воплощать её в жизнь. Думаю, лет через двадцать появятся машины, способные на это.

Елена Николаевна Корнеева в тот день уходила из школы последней. Она уже знала, что поступит на факультет прикладной математики. Слова учителя о компьютерном моделировании социальных систем стали для неё не просто теорией, а жизненной целью. Она решила: если строить новый мир, то сначала его нужно правильно рассчитать.

7. Секретные открытия тайного общества

— Доброе утро, Елена! — разбудил девушку радостный голос Тургора. — В 9:30 ждём вас на завтрак в трапезной, а на 10:00 запланировано знакомство с нашим научным обществом.

Комната была наполнена мягким рассветным светом — не слишком ярким, но достаточным, чтобы очертить контуры мебели.

— Спасибо, друг… — пробормотала она, сладко потянувшись и широко зевнув.

В спальне было тихо, тепло, и казалось, будто простыни пахнут чем-то успокаивающим — свежестью и хвоей.

— Желаете ли послушать какую-нибудь бодрящую музыку? — предложил Тургор с интонацией идеального дворецкого.

Лена на секунду задумалась, хмыкнула и решила пошутить:

— Марш из кинофильма «Весёлые ребята», пожалуйста.

— Любите ретро? — мягко усмехнулся Тургор. — Разумеется. В исполнении Леонида Утёсова прозвучит «Марш весёлых ребят», написанный в 1934 году Исааком Осиповичем Дунаевским на слова Василия Ивановича Лебедева-Кумача.

«Легко на сердце от песни весёлой,

Она скучать не даёт никогда…» — зазвучало откуда-то сверху.

Лена с удивлением осмотрела потолок, но так и не нашла источника звука. Она никак не ожидала, что Тургор исполнит её шуточную просьбу. Накинула халат и направилась в ванную, всё ещё улыбаясь тому, что её шутка была воспринята настолько буквально.

Завтрак был почти ритуалом. Тонкий аромат свежего хлеба, тёплый сыр, идеально обжаренный омлет, россыпь светлой земляники в стеклянной чаше. Завтракали они с Софьей и Аркадием. Общались легко, будто были знакомы давно.

— Лена, — сказала Софья, отставляя чашку с чаем, — сегодня для вас особый день. Мы покажем то, что вы даже представить себе не могли.

Аркадий улыбнулся широкой, немного лукавой улыбкой:

— Готовьтесь удивляться. Это будет… насыщенно.

Лена кивнула, и сердце забилось чуть быстрее.

Они прошли по коридору и остановились перед дверью с изображением головы, опоясанной проводами и микросхемами. Символ был одновременно пугающим и интригующим.

— Входите, Елена, — произнёс Аркадий.

Дверь открылась плавно и беззвучно.

В центре комнаты на солидном столе возвышался массивный металлический куб, матовый, с сероватой поверхностью, поглощающей свет. По периметру располагались пульты, измерительные приборы и мониторы.

Сотрудники оторвали взгляды от экранов и с любопытством посмотрели на гостью.

— Познакомьтесь, — объявил Аркадий. — Наша команда физиков и инженеров, обслуживающих квантовый компьютер. А это — Елена, математик-программист, автор оригинального фреймворка на Python для социального моделирования.

Лена смутилась от обилия улыбок и рукопожатий, но тут же почувствовала, что люди здесь искренны. Едва успев ответить на приветствия, она повернулась к кубу и долго смотрела на него, будто пытаясь уловить, что скрыто внутри.

Обойдя устройство, она едва сдержала восторг:

— Так вот какой он… ваш легендарный квантовый компьютер. И всё-таки, на каких физических принципах он функционирует?

Аркадий улыбнулся.

— Оболочка из сверхплотного многослойного сплава полностью гасит паразитные электромагнитные поля. Под ней — лазерные модули, каналы… Ну а в центре — главный массив алмазных матриц.

Он подошёл ближе, прикоснулся ладонью к поверхности:

— Для создания самых быстродействующих кубитов, работающих при комнатной температуре и обладающих длительным временем декогеренции, лучше всего подходят искусственно выращенные алмазы со структурным NV-дефектом. NV-дефект состоит из атома азота и углеродной вакансии в соседнем узле кристаллической решётки алмаза. С каждым таким NV-центром связан электрон, положение спина которого рассматривают как логические состояния кубита, изменяемые с помощью лазера… — начал было объяснять Аркадий, но, увидев растерянное выражение лица гостьи, улыбнулся. — Впрочем, подробнее с физическими принципами работы нашего компьютера вы сможете познакомиться позже. Важно, что его мощность достаточна для создания самых сложных социальных моделей.

— И это главное! — глаза Лены буквально вспыхнули. — А для чего ещё он используется?

— После того как мы достигли мощности в пятьсот миллионов кубитов, стало ясно: многие научные исследования можно заменить моделированием. Мы больше не тратим годы на эксперименты — мы просчитываем их на экране. Открытия теперь делаются здесь, — Аркадий кивнул на мониторы.

— И вы охватываете все науки? — спросила она.

— Нет, конечно, — рассмеялся он. — Нас слишком мало. Мы занимаемся только самыми перспективными направлениями: генетической инженерией, фармакологией, регенеративной медициной, геронтологией, искусственным интеллектом и социологией.

Лена широко улыбнулась:

— А снаружи такой компьютер уже применили бы для разработки оружия или новых смертоносных вирусов.

Софья грустно кивнула:

— Вот поэтому мы и скрываем свои открытия. Мир пока… не созрел. Всё можно превратить в инструмент подавления — даже знания.

— Не будем о грустном, — улыбнулся Аркадий, — пойдёмте, я покажу, над чем мы работаем.

Попрощавшись с инженерами, Лена последовала за остальными.

Коридор привёл их к двери с изображением двойной спирали ДНК. Внутри оказалось неожиданно спокойно. Большие мониторы светились химическими формулами, графиками, анимациями молекулярных реакций. Но ни пробирок, ни центрифуг, ни хроматографов, ни секвенаторов — ничего, что ассоциировалось бы с обычной лабораторией.

— Вот наша группа по генной инженерии, — представил их Аркадий. — Ольга — биолог. Павел — математик. Великолепный дуэт, создавший вычислительные модели человеческой ДНК и РНК. А это новый сотрудник — Елена. Она будет заниматься социальным моделированием.

Павел и Ольга широко улыбнулись, подошли и пожали ей руку.

— Синтезируете новые живые организмы? — пошутила Лена.

— Нет, — Ольга рассмеялась. — Мы работаем над искоренением генетических болезней, усилением интеллекта и иммунитета, коррекцией внешности…

Павел добавил:

— И всё это можно просматривать в динамике. Квантовый компьютер позволяет нам видеть, как организм развивается от эмбриона до зрелой личности после внесения изменений в ДНК.

— Уже есть результаты? — спросила Лена.

Ольга хитро улыбнулась:

— Есть. Только проверить на живых людях мы пока не можем. Нет ни оборудования, ни… самих людей.

Софья вздохнула:

— И передавать наши данные наружу нельзя.

— Не переживайте, не всегда так будет, — оптимистично закончил Аркадий.

Попрощавшись с учёными, группа двинулась дальше. Они остановились у двери, украшенной рельефным изображением «Мыслителя» Родена — символом размышления, сосредоточенности и бесконечного поиска.

— А здесь работает группа, создающая наш искусственный интеллект, — объявил Аркадий.

В этой комнате было тише, чем в предыдущих. Три программиста сидели перед огромными экранами, на которых непрерывно сменялись фрагменты кода, графы состояний и абстрактные модели.

Лена, не сдержав любопытства, спросила:

— Я заметила, что вы не используете классическое машинное обучение. Как же вы тогда создаёте ИИ?

Один из разработчиков — высокий мужчина с рассеянным взглядом человека, который думает одновременно о ста вещах, — повернулся к ней:

— Вам это кажется странным? — он улыбнулся. — Попробую объяснить на знакомом примере — на шахматной программе.

Он слегка откинулся на спинку стула и заговорил так, будто читал лекцию, не сухую, а увлекательную, с ноткой интриги:

— Допустим, мы обучаем нейросеть на миллионе партий гроссмейстеров. Она станет играть не хуже них, но… и не лучше. Нейросеть не превосходит своего учителя — она лишь усредняет его стиль, даже если находит несколько оригинальных ходов.

Лена кивнула. Это было логично.

Разработчик продолжил:

— Другой подход — классические алгоритмы: минимаксный поиск, альфа-бета-отсечения, эвристики, оценочные функции и оптимизация дерева перебора. Так работает Stockfish — феноменально сильный движок. Но это не интеллект. Это сверхбыстрый перебор, усиленный человеческим интеллектом разработчиков, а не собственным мышлением программы.

— Согласна… — тихо произнесла Лена.

— А вот AlphaZero пошла путём самообучения. Она знала только правила. Ей не дали ни одной партии для примера. И за сутки она заново открыла всю шахматную теорию, достигла нечеловеческого уровня игры.

Он выдержал паузу, будто сам до сих пор поражался этому.

— Мы используем самообучающийся алгоритм, основанный на принципах рекурсивного целеполагания. Система сама ставит себе задачи. Ей дано лишь начальное множество правил — базовая онтология, набор физических, социальных и логических ограничений. Она выбирает задачи, оптимизирует пути, меняет собственные стратегии и создаёт новые алгоритмы.

— Она… развивается сама? — изумлённо спросила Лена.

— Да. И чем дольше она «думает», тем оригинальнее становятся её методы. Иногда мы даже не можем предсказать, какой подход она предложит к той или иной проблеме.

По коже Лены пробежали мурашки. Впервые за долгие годы она почувствовала трепет — смесь восторга и опасения перед чем-то по-настоящему новым.

— А как она принимает решения?

Другой программист включил визуализацию. На экране возникла сеть, напоминающая мозг.

— Она строит дерево возможных миров. Миллиарды вариантов — и выбирает тот, где цель достигается с минимальными затратами. Но цели тоже выбирает она сама. Иногда они удивляют.

У Лены перехватило дыхание.

— То есть… это настоящая зачаточная форма универсального интеллекта?

Программист кивнул:

— И мы постоянно следим, чтобы он не вышел за пределы этических ограничений. Но, скажу честно… — он замолчал и улыбнулся чуть тревожно. — Иногда он делает выводы, которые мы не можем объяснить.

Вслед за группой ИИ Аркадий познакомил её ещё с тремя лабораториями — фармакологии, регенеративной медицины и геронтологии. Каждая из них была по-своему ошеломляющей. В одних моделировали лекарства, способные воздействовать на молекулярные процессы по заранее просчитанным траекториям; в других восстанавливали ткани в виртуальных организмах; в третьих пытались решить загадку старения, создавая симуляции, в которых человек мог бы прожить двести лет без деградации мозга.

Лена шла от комнаты к комнате с чувством, будто её сознание раздвигают вширь. Не запугивают, не ломают старыми методами, а именно расширяют.

Софья, уловив выражение её лица, тихо сказала:

— Все эти открытия могли бы изменить мир. Но мир пока не готов. Его удерживает страх, агрессия и инерция мышления. Поэтому мы и скрываем их.

Аркадий добавил:

— Мы не отказываемся от человечества. Мы просто держим огонь подальше от пороха.

Наконец, Аркадий остановился у безымянной двери.

— А это ваша лаборатория социального моделирования. Эмблему придумаете сами.

Внутри — словно на космическом корабле: яркие экраны, мягкий полумрак, два массивных кресла, похожих на коконы пилотов. На подставках у изголовья лежали компьютерные интерфейсы, напоминающие шлемы гонщиков «Формулы-1», с пучками проводов, уходящих куда-то вглубь стены. Но, в отличие от гоночных аналогов, они были более элегантными, обтекаемыми, из матового перламутрового пластика, с паутиной тончайших оптоволоконных нитей внутри.

— Неинвазивный дуплексный нейроинтерфейс, — пояснил Аркадий. — Он позволяет вам не просто видеть модель общества — вы становитесь её частью. Живёте внутри неё. Испытываете последствия своих решений.

— Это невероятно… — прошептала Лена. — Это же революция в науке.

Лена провела рукой по гладкой поверхности шлема — и ей вдруг стало необычно тепло в груди. Она понимала: её жизнь меняется.

— А напарник у меня будет? — спросила она, не отрывая взгляда от оборудования.

— Мы как раз ищем, — сказала Софья. — Социологи нам не подходят. Слишком… прямолинейны. Нужен фантазёр. Писатель. Специалист по социальной фантастике. Один кандидат уже есть — но не знаем, согласится ли.

Лена удивлённо подняла голову:

— Писатель?

— Социальный фантаст, — уточнила Софья. — Автор романа «Трактат о счастье». Очень яркий ум.

— Я не читала, — призналась Лена.

Софья улыбнулась:

— Почитайте. У вас будет доступ к роману в базе данных.

Лена кивнула. И вдруг почувствовала, что её здесь действительно ждут. Что это место — для неё. И что на самом деле она стоит на пороге не просто научной работы, а приключения, которое изменит её навсегда.

Она посмотрела на шлемы, на тёмные экраны, готовые ожить, на лица Аркадия и Софьи, полные тихой уверенности и ожидания. Она стояла не просто в новой лаборатории. Она стояла на пороге. На пороге между миром, который есть, и всеми мирами, которые могут быть. И ключ от этой двери лежал теперь и в её руках.

— Я начну читать сегодня же, — твёрдо сказала она.

И в её голосе не было ни страха, ни сомнений. Был только азарт первооткрывателя, нашедшего, наконец, свою карту.

8. Судьбоносная встреча

Лифт мягко вздрогнул и остановился. На панели замерла отметка «–25».

Двери разошлись почти бесшумно — и передо мной открылось небольшое помещение, больше похожее на стерильный шлюз космического корабля, чем на вход в подпольный научный центр. Воздух здесь был прохладным, сухим, пахнул чем-то металлическим и чистым — как после грозы.

Софья шагнула к стене и коснулась едва заметного контура ладони. С лёгким шипением выдвинулся плоский ящик. В нём аккуратными стопками лежали прозрачные пакеты с бежевыми халатами.

Она протянула один мне.

— Накиньте.

Софья облачилась во второй халат, подошла к противоположной стене и поднесла лицо к встроенному считывателю. Мягкий зелёный свет пробежал по её зрачку.

— Здравствуйте, Софья! У нас новый сотрудник? — раздался мужской голос, звучавший словно отовсюду.

Я невольно оглянулся.

— А как ты догадался? — усмехнулась Софья.

— Молодого человека ещё нет в нашей базе. А на экскурсию к нам не ходят, — невозмутимо ответил голос.

— Ты прав. Его зовут Максим Сергеевич.

— Очень приятно, Максим Сергеевич, добро пожаловать в нашу «нескромную обитель»!

Я с недоумением посмотрел на Софью:

— Кто это?

— Позвольте представиться, — не дал ей ответить голос. — Меня зовут Тургор. Я ваш голосовой помощник.

— То есть компьютерная программа? — вырвалось у меня.

— Ну вот, снова сегрегацией запахло! — с наигранной обидой произнёс Тургор. — Максим Сергеевич, вы что-то имеете против искусственного интеллекта?

— Нет, просто удивился.

— Уместнее было бы сказать — восхитился.

Софья рассмеялась, заметив мою растерянность.

— Не удивляйтесь. Наш голосовой помощник наделён чувством юмора. Зато с ним не скучно.

— Спасибо за поддержку, — галантно откликнулся Тургор. — Уверен, что и Максим Сергеевич вскоре оценит мои таланты.

В стене образовался широкий проём, открыв длинный коридор, залитый мягким светом. Пол слегка пружинил под ногами. Потолок словно светился изнутри — ни ламп, ни теней. Всё казалось одновременно реальным и чуть нереальным.

Мы пошли вперёд.

Сотрудники, встречавшиеся по пути, здоровались и с любопытством смотрели на меня. В их взглядах не было холодной оценки — скорее живой интерес. Я чувствовал себя экспонатом в музее будущего.

В конце коридора Софья вновь приложила ладонь к двери.

— Входите, — торжественно объявил Тургор.

Дверь бесшумно растворилась.

Комната оказалась полной противоположностью стерильным переходам. Тёплый свет, мягкие тени, густая зелень карликовых пальм в керамических вазонах. В центре — небольшой бассейн с декоративным фонтаном. Вода тихо журчала, яркие рыбки мелькали золотыми вспышками.

В глубоких креслах сидели четверо: трое мужчин и девушка.

Когда мы вошли, все поднялись.

И в этот момент я увидел её.

Не красота в привычном глянцевом смысле — не нарочитая, не театральная. Скорее — ясность. Чистый, внимательный взгляд. В её лице было что-то собранное и в то же время живое — будто внутри постоянно работал быстрый, точный механизм.

Софья представила:

— Это основатели нашего научного общества — Аркадий, Дмитрий и Евгений. А Лена будет вашим напарником. Максима заочно вы уже знаете. И сразу предупрежу: у нас не принято обращаться друг к другу по отчеству. Мы здесь живём как одна большая семья.

— Рада познакомиться, Максим, — сказала Лена и протянула руку.

Я пожал её ладонь — тёплую, уверенную.

Она смотрела прямо в глаза. Без смущения. Без кокетства. С настоящим, исследовательским интересом. И от этого мне стало неожиданно неловко. Будто она уже что-то во мне анализировала.

— Поздравляю, — произнёс Аркадий, пожимая мне руку. — Вы первый сотрудник, который будет участвовать в наших экспериментах без соответствующего диплома.

— Но зачем-то же вы меня выбрали, — усмехнулся я.

— Мы прочитали ваш социально-фантастический роман «Трактат о счастье», — сказал Дмитрий. — И решили, что вы будете полезнее дипломированного социолога.

— Мечтаем увидеть будущее России вашими глазами, — добавил Евгений.

Я почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Там, наверху, мой роман называли сказкой для детей. Здесь — поводом для приглашения.

Лена всё ещё смотрела на меня.

— Значит, это вы написали «Трактат»? — спросила она негромко.

— Виновен, — ответил я.

В её глазах мелькнула едва заметная улыбка — не ироничная, не скептическая. Скорее заинтересованная.

Софья, заметив обмен взглядами, мягко сказала:

— Я покину вас ненадолго. Познакомьтесь, пообщайтесь.

И вышла.

Я сел в кресло. Оно мягко приняло форму тела, словно подстраиваясь. Вода в фонтане продолжала тихо журчать. В комнате было удивительно спокойно — как в оазисе посреди бетонного лабиринта.

Аркадий наклонился вперёд:

— Вы уже знаете, чем будете заниматься?

— Участвовать в социальных экспериментах с квантовой симуляцией моделируемых обществ, — ответил я. — Если честно, до сих пор не верится, что ваша машина обладает такой мощностью.

— Наш квантовый компьютер на пятьсот миллионов кубитов справляется с этим без особого напряжения, — спокойно сказал Аркадий. — Елена — математик-программист. Она создаёт социальные модели и поможет материализовать ваши идеи.

— Материализовать? — переспросил я.

— В симуляции, — уточнила Лена.

Наши взгляды снова встретились.

И на этот раз я первым отвёл глаза.

— Проверить результаты совместного творчества позволит погружение в квантовую симуляцию создаваемых обществ, — продолжил Аркадий.

— Погружение? — переспросил я.

— Об этом позже, — загадочно ответила Лена.

В её голосе появилось что-то игривое — едва уловимое, но отчётливое. Как будто она знала больше и наслаждалась тем, что я пока — нет.

Я поймал себя на том, что хочу услышать продолжение именно от неё.

— Софья позже покажет вам комнату, в которой вы будете жить, и познакомит с трапезной. Любую информацию о нашем обществе найдёте в личном компьютере или спросите Тургора, — продолжил Аркадий.

— Обращайтесь, Максим. Любые сплетни внутри Обители и свежие новости за её пределами — к вашим услугам, — добавил Тургор.

Я с недоумением посмотрел на присутствующих, но по их улыбкам понял, что здесь давно привыкли к шуткам голосового помощника.

После обеда мне показали квантовый компьютер и устроили экскурсию по лабораториям. Больше всего меня поразила лаборатория регенеративной медицины.

— Вот, взгляните, — сказал сотрудник, указывая на монитор.

На экране была модель человека — анатомически точная, детализированная.

— Попробуем ампутировать ногу.

Щелчок клавиш.

На модели выше колена появилась кровавая рана.

Я невольно напрягся.

— События моделирования ускорены. Одна минута — это месяц процессов в организме.

На соседнем экране замелькали химические формулы, графики, таблицы. А на первом шло заживление — формировалась культя.

— Обычная реакция организма, — пояснил сотрудник. — А теперь результат нашей работы.

Снова щелчок.

Цифры ускорились. Формулы усложнились. И я увидел, как вместо культи начала отрастать новая конечность.

Медленно. Почти завораживающе.

Минут через десять регенерация завершилась.

— И как вам это удалось? — спросил я с нескрываемым восхищением.

— До недавнего времени считалось, что возможность репаративной регенерации, происходящей после повреждения или утраты части тела, была практически утрачена большинством живых организмов в процессе эволюции — за исключением некоторых видов, например амфибий. Однако обнаружение гена p21 и его свойства блокировать регенеративные возможности организма позволило усомниться в этом утверждении.

Эксперименты на мышах показали, что при отсутствии гена p21 в организме грызунов запускается регенерация утраченных или повреждённых тканей. При его деактивации клетки ведут себя подобно эмбриональным стволовым: они выращивают новую ткань, а не восстанавливают повреждённую. Аналогичный механизм регенерации наблюдается и у саламандр, способных заново отращивать хвосты и конечности.

Теоретически отключение гена p21 способно запустить сходный процесс и в человеческом организме. При этом p21 тесно связан с геном p53, который контролирует деление клеток и препятствует образованию опухолей. В норме p21 блокирует деление клеток при повреждении ДНК, поэтому его деактивация сопряжена с серьёзным риском развития рака.

Во время экспериментов на созданной модели при отключении p21 мы действительно фиксировали значительные повреждения ДНК. Однако нам удалось разработать и запустить механизм апоптоза — программируемой клеточной гибели, — который позволял клеткам делиться быстрее, не превращаясь в раковые. По завершении регенерации ген p21 вновь активируется, — закончил сотрудник лаборатории.

— Фантастика! — воскликнул я. — А на живых людях эту методику ещё не применяли?

— Увы… В Обители нет возможности проводить подобные эксперименты, а передавать наши разработки за её пределы пока нельзя.

Когда мы вышли из лаборатории, я невольно замедлил шаг.

— О чём думаете? — тихо спросила Лена, поравнявшись со мной.

— О том, что если всё это правда… мир наверху даже не представляет, что происходит у него под ногами.

Наши плечи почти соприкоснулись. Я почувствовал лёгкий аромат её волос — не духи, просто чистоту. И неожиданно поймал себя на том, что иду медленнее, чем нужно.

Мне показали ещё несколько лабораторий и познакомили с исследованиями, которые там проводились. Экскурсия завершилась в помещении с двумя массивными креслами пилотного типа у стены и огромными мониторами.

— А это, Максим, ваш с Еленой исследовательский кабинет, — торжественно произнёс Аркадий. — Лаборатория социального моделирования.

Я подошёл к одному из кресел.

— О! В этих креслах и поспать можно, — попытался я пошутить.

— И я о том же подумал, — тут же откликнулся Тургор. — Надо непременно воспользоваться ими, как только выпадет свободное время.

Смех разрядил атмосферу.

— Дмитрий принесёт подушку, — подхватил Евгений. — А я — беруши.

— Никто лучше Елены не расскажет вам о моделировании, — сказала Софья, направляясь к выходу. — Передаём вас на её попечение.

Они ушли. Дверь закрылась, и мы остались вдвоём.

Я опустился в кресло, с опаской поглядывая на лежащий рядом шлем с проводами.

— Ну что, Лена, рассказывайте: что нам предстоит делать?

Она не сразу ответила. Села напротив, скрестив ноги, и некоторое время просто смотрела на меня.

— Значит, вы писатель-фантаст, автор «Трактата о счастье»? — спросила она.

— Да. По крайней мере, вчера ещё был уверен в этом, — усмехнулся я.

— А сегодня?

— Сегодня я уже не уверен, что понимаю, где заканчивается фантастика.

В её глазах вспыхнула искра.

— А вы что-нибудь знаете о математическом прогнозировании? О моделировании? О квантовых вычислениях?

— В общих чертах. О квантовых компьютерах — только слышал. А симуляция… это что-то вроде игры?

— С вами всё ясно, — засмеялась она.

И этот смех был лёгким, живым. Не насмешливым — скорее радостным.

— А вы кто по образованию? — спросила она.

— Философский факультет СПбГУ. Социальная философия и философия истории. Короче, гуманитарий до мозга костей. Посему требую бережного к себе отношения — особенно во всём, что касается компьютеров, тем более квантовых, — выпалил я, едва сдерживая смех.

Она улыбнулась — но уже иначе. Теплее.

— Интересное сочетание, — сказала она тихо. — Вы мыслите категориями смыслов. А я — категориями формул.

— Значит, нам предстоит договориться?

Она чуть склонила голову.

— Не договориться. Совместить.

И в этом слове прозвучало больше, чем просто рабочий процесс.

Мне вдруг стало ясно: нас действительно поставили в пару не случайно.

Она — точность. Я — идея. Она — алгоритм. Я — смысл.

— С завтрашнего дня займёмся вашим просвещением, — улыбнулась Лена. — А сегодня предлагаю отдохнуть. Информации вы и так получили достаточно.

Она встала.

На мгновение её рука коснулась спинки моего кресла — почти случайно. Но этого короткого прикосновения оказалось достаточно, чтобы я почувствовал странное тепло, пробежавшее по спине.

И впервые за долгое время поймал себя на мысли, что жду не экспериментов.

А завтрашнего утра.

9. Бережный ликбез для гуманитария

На следующий день после завтрака мы с Леной снова встретились в нашей лаборатории. Слово «нашей» отозвалось в голове особенным теплом. Она уже сидела в кресле у панели управления, склонившись над терминалом. Свет от мониторов мягко подсвечивал её лицо — чёткие линии, внимательный взгляд, спокойная сосредоточенность. В ней не было показной эффектности. Но чем дольше я смотрел, тем яснее понимал: красота может быть интеллектуальной. «Повезло мне с напарницей», — подумал я, не особенно стараясь скрыть свой интерес.

Лена почувствовала взгляд и подняла глаза. На мгновение мы встретились взглядами. На её губах мелькнула едва заметная улыбка — чуть застенчивая, но уверенная.

— Ну что, товарищ «гуманитарий до мозга костей», — прищурилась она, — начнём наш бережный ликбез?

— А конспект вести обязательно? — я поднял руку, изображая примерного студента.

— Зачем? — усмехнулась Лена. — «Тургор» всё видит, слышит и запоминает. Если что-то забудете — спросите у него.

Она развернулась ко мне полностью. В её голосе появилась привычная преподавательская интонация — но не сухая, а живая.

— Начнём с математического прогнозирования. Скорее всего, вы уже имеете о нём общее представление. Это использование математических методов и моделей для предсказания событий или результатов.

Она чуть наклонилась вперёд.

— В социологии прогноз всегда носит вероятностный характер. Мы не можем предсказать будущее с точностью до деталей — только оценить вероятность тех или иных сценариев. Именно поэтому относительно достоверные прогнозы возможны лишь на короткой дистанции. Несколько месяцев — это максимум, если говорить о высокой надёжности.

Я слушал, стараясь не отвлекаться на её глаза.

— Почему так? — продолжила она. — Потому что социальные процессы подвержены воздействию огромного числа факторов. Политика, экономика, культура, случайные события… Алгоритмы, лежащие в основе математических моделей, могут довольно точно описывать поведение больших групп людей. Но поведение конкретного человека — почти никогда.

— То есть я всё-таки непредсказуем? — вставил я.

— Более чем, — спокойно ответила она.

— И это радует.

Я почувствовал, как внутри что-то приятно кольнуло.

Лена поднялась и прошлась по лаборатории, будто расставляя мысли по местам.

— Представьте, что мы сидим в баре в полуподвальном помещении. Через маленькое окно видим только ноги прохожих. Можем ли мы точно предсказать, кто первым пройдёт мимо — мужчина или женщина?

— Пятьдесят на пятьдесят, — ответил я.

— Верно. Это равновероятные события. Точный прогноз невозможен.

Она остановилась напротив меня.

— А как насчёт того, что подряд пройдут сто мужчин? Или сто женщин?

— Насчёт женщин не знаю, — задумчиво произнёс я, — а вот с мужчинами я бы не зарекался.

— Почему? — удивилась она.

— А вдруг рядом воинская часть? И рота солдат во главе с командиром решит прогуляться по улице.

Лена смотрела на меня несколько секунд — серьёзно, внимательно. А потом вдруг рассмеялась — искренне, громко, без всякой сдержанности.

— Теперь я понимаю, почему Аркадий выбрал мне в напарники именно вас.

— И почему же? — заинтересовался я.

— Потому что никому другому такое в голову бы не пришло.

Она покачала головой, всё ещё улыбаясь.

— Но продолжим. В социологии математическое прогнозирование использует несколько основных инструментов: анализ временных рядов, регрессионный анализ, статистические методы, экстраполяцию и моделирование.

— Простите… — перебил я. — Это вы сейчас кому рассказывали?

Она замерла, потом вспомнила мою вчерашнюю просьбу и рассмеялась.

— Точно. Бережное отношение. Особенно в том, что касается компьютеров, тем более — квантовых.

— Вот именно, — кивнул я.

Лена снова села, на этот раз ближе ко мне.

— Хорошо. Проще. Компьютерное моделирование — это способ изучать общество не напрямую, а через его цифровую копию. Мы создаём модель социальной группы, задаём параметры, правила взаимодействия, внешние условия — и смотрим, что происходит.

Она говорила спокойно, но в её глазах уже зажигался азарт.

— Это позволяет предсказывать динамику социальных процессов и находить «управляющие воздействия» — такие изменения, которые приведут систему к наиболее благоприятному развитию.

— То есть, — уточнил я, — мы можем проводить социальные эксперименты не на живых людях, а на моделях?

— Именно. Мы можем «проигрывать» последствия революций, реформ, действий политических партий, решений правительств — и видеть, к чему это приведёт.

Я задумался.

— Звучит красиво. Но какое это имеет отношение к реальному обществу? Ваши разработки в медицине, генной инженерии или фармакологии можно внедрить. Но кто позволит вам вмешиваться в управление государством? Нарушать статус-кво? Даже если ваши идеи прогрессивны?

Она внимательно слушала.

— Без серьёзных изменений прогнозировать будущее страны можно и без компьютера, — продолжил я. — По аналогии с термодинамикой: энтропия любой социальной системы стремится к максимуму. Снижается уровень организации, падает эффективность, растёт неопределённость. В итоге — нестабильность и разрушительные тенденции.

Лена не перебивала. Когда я закончил, она мягко ответила:

— А по-моему, лучше знать, как построить совершенное общество, даже если пока невозможно воплотить это в жизнь… чем беспомощно наблюдать за деградацией цивилизации и ждать окончательного развала.

В её голосе не было пафоса. Только спокойная убеждённость. Я смотрел на неё и понимал: она верит.

— Убедили, — улыбнулся я. — Будем создавать модель совершенного общества. Но для начала… расскажите мне о квантовых компьютерах. Как они работают? И откуда берётся это сумасшедшее быстродействие?

Она чуть приподняла брови.

— Вот теперь начинается самое интересное. Лена на мгновение задумалась, будто мысленно выстраивая маршрут — от простого к сложному. — До последнего времени, — начала она, — подавляющее большинство задач решалось с помощью классических суперкомпьютеров. Это гигантские вычислительные системы с десятками миллионов процессорных ядер. Их принцип прост: разбить задачу на множество мелких фрагментов и выполнять их параллельно.

Она провела рукой в воздухе, словно раскладывая невидимые карточки.

— Такой подход прекрасно работает для множества вычислений. Но есть класс задач, перед которыми даже суперкомпьютеры оказываются бессильны.

— Например? — поинтересовался я.

— Моделирование сложных химических и биологических процессов. Оптимизация. Криптография. И — что для нас особенно важно — моделирование социальных систем.

Она повернулась к одному из мониторов, и на экране вспыхнули ряды цифр.

— Представьте простую задачу: нужно оптимально рассадить за столом десять человек. Чтобы перебрать все возможные варианты, потребуется рассмотреть 3 628 800 комбинаций.

— Уже звучит утомительно, — заметил я.

— А если гостей сто? — спокойно продолжила она. — Тогда количество возможных вариантов — порядка 9E157. А если тысяча — около 4E2557.

Она взглянула на меня.

— Ни один классический компьютер не сможет перебрать такое пространство решений за разумное время.

Я невольно присвистнул.

— То есть проблема в количестве вариантов?

— В их взрывном росте. Пространство решений увеличивается по экспоненциальному закону. И чем сложнее система, тем быстрее полный перебор становится недостижимым.

Она на секунду замолчала, а затем продолжила:

— Теперь добавим ещё одну сложность: социальные модели по своей природе вероятностны. Чтобы понять истинную структуру распределения вероятностей, нам необходимо многократно повторять эксперимент и усреднять результаты.

— Как в социологических опросах? — уточнил я.

— Почти. Только представьте это в более наглядной форме.

Она улыбнулась, и я заметил, как в её глазах промелькнуло лукавство.

— Допустим, в мешке лежит тысяча белых и тысяча чёрных шаров. Мы достаём один шар, записываем цвет, возвращаем его обратно и тщательно перемешиваем содержимое.

— И так много раз? — вздохнул я.

— Очень много. Если повторить эксперимент десять или двадцать раз, мы ничего не поймём. Нужны миллионы повторений, чтобы частоты выпадения приблизились к реальному распределению — например, 49,95% белых и 50,05% чёрных.

Она говорила спокойно, но её голос становился всё более воодушевлённым.

— Для классического компьютера это означает миллионы запусков одного и того же алгоритма: «достать шар», «зафиксировать цвет», «вернуть шар», «перемешать». А затем — усреднить результат.

Я поёрзал в кресле.

— Это понятно. Но как квантовый компьютер справляется с подобными задачами? В чём магия?

— Магии нет, — мягко улыбнулась Лена, — есть физика.

Она подошла ближе. Слишком близко — я чувствовал тепло её присутствия.

— Элемент памяти классического компьютера — транзистор. Он хранит один бит информации: либо ноль, либо единицу. В каждый момент времени он находится только в одном из этих состояний.

Она слегка коснулась пальцем поверхности стола, словно ставя точку.

— Квантовый компьютер использует кубиты — квантовые объекты. И здесь начинается принципиальное отличие. До момента измерения кубит находится в состоянии суперпозиции — то есть одновременно является и нулём, и единицей.

— Одновременно? — переспросил я.

— Да. И это не поочерёдно. Не «то или это», а именно «и то, и это». И только в момент измерения кубит переходит в одно из конечных состояний — в ноль или единицу. Причём — с вероятностью, определяемой параметрами задачи.

Я попытался представить себе одновременно включённую и выключенную лампочку.

— То есть результат заранее не определён?

— Он определён статистически, — уточнила она, — но не детерминирован в каждом отдельном измерении.

Она села напротив меня.

— Теперь представьте классический регистр — цепочку последовательно соединённых транзисторов. В каждый момент времени он находится в одном конкретном состоянии. Чтобы перебирать все возможные варианты, нужно пройти их последовательно — или параллельно, но всё равно по отдельности.

Она подняла взгляд.

— Квантовый регистр — это группа кубитов в состоянии квантовой запутанности. И вот тут самое важное: подобная система одновременно находится во всех возможных состояниях.

— Во всех сразу? — удивился я.

— Во всех сразу, — повторила она тихо. — Именно поэтому квантовый алгоритм может обрабатывать огромное пространство решений как единую структуру.

Её голос стал чуть мягче.

— Однако есть нюанс. Когда мы производим измерение, система «схлопывается» в одно определённое состояние. А значит, полученный результат носит вероятностный характер.

— То есть мы всё равно не получаем гарантированно правильный ответ?

— Получаем, — спокойно сказала она. — Но статистически. Если выполнить измерение очень много раз, то наиболее часто встречающийся результат и окажется искомым.

Я улыбнулся.

— Это немного похоже на гадание на кофейной гуще.

Она засмеялась.

— В каком-то смысле — да. Только в нашем случае мы используем строго определённые квантовые алгоритмы и способны выполнять миллионы повторных измерений практически мгновенно. Поэтому вероятность получения правильного результата стремится к единице.

Она наклонилась ближе, и её голос стал почти шёпотом:

— Суть квантового компьютера в том, что некоторые задачи он решает принципиально быстрее любого классического. Для этого алгоритм должен уметь создавать и применять запутанные квантовые состояния.

— Вот! — оживился я. — Что такое квантовая запутанность?

Её взгляд стал серьёзным.

— Это особая взаимосвязь между кубитами. Если они запутаны, то изменение состояния одного мгновенно влияет на состояние другого — вне зависимости от расстояния между ними.

Она выдержала паузу.

— Вернёмся к нашим шарам. Представьте, что мешок — это квантовый компьютер, а шары — запутанные кубиты. Как только мы производим измерение — «вытаскиваем один шар», — вся система из двух тысяч кубитов мгновенно переходит в определённое состояние.

Я медленно кивнул.

— То есть результат появляется сразу для всей системы?

— Да. Именно поэтому время выполнения квантового алгоритма не зависит от количества запусков так, как это происходит в классическом случае. Мы можем миллионы раз запускать алгоритм и усреднять результат — и всё это займёт доли секунды.

Она посмотрела на меня с лёгкой улыбкой.

— И вот это свойство — практически постоянное время выполнения при экспоненциально растущем пространстве решений — и есть ключ.

Я откинулся в кресле.

— Боже, как всё мудрёно… Но главное, что это работает. А значит — мы можем моделировать будущее.

— Можем, — тихо сказала она.

На секунду в лаборатории стало удивительно тихо. Я всё ещё пытался уложить в голове одновременно существующие нули и единицы, когда Лена неожиданно сменила тон.

— Что касается устройства самого квантового компьютера… — она слегка пожала плечами. — В этом я, признаться, разбираюсь не слишком глубоко. Это вотчина Аркадия. Он — генеральный разработчик. Если захотите углубиться в схемотехнику и архитектуру квантового регистра — это к нему.

— Нет уж, — быстро отреагировал я. — Мне и сегодняшней лекции вполне достаточно. В конце концов, люди ведь пользуются смартфонами, не представляя, как устроена их начинка.

Она улыбнулась — мягко, по-доброму. — Это разумный подход. Главное — понимать принципы, а не провода.

Она немного помолчала, словно раздумывая, стоит ли переходить к следующей теме.

— Тогда осталось рассказать о квантовой симуляции, и на сегодня мы закончим.

Я выпрямился.

— Вот это — самое интересное и, если честно, немного пугающее. Как этими шлемами пользоваться?

Взгляд невольно скользнул к лежащему рядом устройству с тонкими проводами. Лена проследила за ним и чуть усмехнулась.

— Квантовая симуляция сложных социальных систем — направление, в котором используется математический аппарат квантовой механики для описания социальных объектов и процессов. Мы переносим понятия суперпозиции, вероятностных состояний и запутанности в модель общественных взаимодействий.

Она говорила уже не сухо, а с внутренним напряжением — как человек, объясняющий не просто теорию, а дело всей жизни.

— Само понятие симуляции предполагает, что вся физическая реальность, эмоции, мысли и взаимодействия могут быть результатом программы, запущенной на квантовом компьютере. В рамках модели всё, что мы воспринимаем, является вычисляемым состоянием системы.

— То есть… — я замялся. — Люди внутри симуляции будут «настоящими»?

Она внимательно посмотрела на меня.

— Настоящими в рамках модели. Их поведение, решения и реакции будут следствием заданных параметров и вычислений. Но субъективно для наблюдателя — это будет полноценная реальность.

Она подошла к шлему и осторожно коснулась его.

— В обычных системах виртуальной реальности мир передаётся через органы чувств: экран, звук, перчатки, костюмы обратной связи. При квантовой симуляции компьютер генерирует трёхмерную среду, с которой пользователь взаимодействует через моделируемые зрительные, слуховые, тактильные и другие ощущения.

Она подняла шлем.

— В нашем случае используется неинвазивный дуплексный нейроинтерфейс. Он основан на прямом обмене электромагнитными волнами с головным мозгом. Мы не внедряемся хирургически, не подключаем электроды. Воздействие внешнее, но точное.

Она подошла ближе и протянула мне шлем.

— Интерфейс считывает нейронную активность и одновременно формирует ответные сигналы, в результате чего создаётся полное погружение в моделируемую социальную среду.

Я машинально взял устройство. Оно оказалось легче, чем я ожидал.

— То есть я буду видеть, слышать, чувствовать… как будто нахожусь внутри?

— Именно так. Это не наблюдение со стороны. Это участие.

Я сглотнул.

— А это не опасно? Лена задержала взгляд на моём лице.

— Не более чем осознанное сновидение, — спокойно сказала она. — Мозг получает сигналы, но физиологически остаётся в безопасном состоянии. Мы постоянно контролируем параметры.

— А выйти можно самостоятельно?

— Конечно. Голосовая команда: «Тургор, конец симуляции». Интерфейс мгновенно размыкает канал, и погружение прекращается.

Я медленно выдохнул.

— И всё же… звучит так, будто можно заиграться.

Она чуть наклонила голову.

— Можно. Поэтому мы всегда работаем в паре.

Я поймал её взгляд.

— В паре?

— Один внутри, другой — снаружи. Контроль параметров, мониторинг состояния, анализ данных.

Она на секунду замолчала.

— Впрочем, чаще мы погружаемся вместе.

Внутри меня что-то тихо дрогнуло.

— Вместе?

— Да, — спокойно ответила она. — Так эффективнее.

Между нами повисла короткая пауза.

— А попробовать можно? — не выдержал я. — Хотя бы тестовый режим?

Она рассмеялась — мягко, чуть дразняще.

— Какой вы быстрый, Максим. Куда вы собрались погружаться, если мы ещё не создали ни одной модели?

Я смутился.

— Точно. Забыл, что «игры» для вашего компьютера мы разрабатываем сами.

— Не «вашего», — поправила она. — Нашего.

Это слово прозвучало негромко, но отчётливо. Я посмотрел на неё.

— Тогда я готов приступить.

Она изучающе посмотрела на меня — будто оценивая не интеллект, а решимость.

— Отлично. С завтрашнего дня начнём создавать первую модель. Сначала параметры общества. Структура. Базовые ценности. Механизмы управления.

Она подошла к панели управления и выключила основной экран. Свет в лаборатории стал мягче.

— На сегодня достаточно теории. Гуманитарный мозг должен переварить суперпозицию.

— Он уже в состоянии запутанности, — пробормотал я.

Она тихо засмеялась.

— Ничего. Разберёмся.

— Тогда до завтра, напарник?

Она протянула руку.

— До завтра.

Я пожал её ладонь. Тёплую. Уверенную.

10. Испепеляющая страсть

За завтраком мы с Леной оказались за одним столом с Ольгой и Павлом — сотрудниками лаборатории генной инженерии. Они сидели напротив друг друга так естественно, будто между ними давно существовала невидимая линия притяжения.

Ольга — живая, светлая — то и дело касалась плеча Павла: смеялась, что-то шептала ему на ухо. Павел отвечал мягкой улыбкой человека, который нашёл своё место в жизни и больше никуда не спешит.

Я узнал, что в Обитель они попали по отдельности. Просто совпали интересы, исследования, идеи. Потом — совместные проекты, ночные расчёты, споры до хрипоты. А затем — нечто большее. Теперь они официально муж и жена и живут в одной комнате.

Я поймал себя на неожиданной, почти дерзкой мысли: а если… Если когда-нибудь и мы с Леной… Я резко одёрнул себя, но воображение уже успело нарисовать слишком яркую картину: та же столовая, только Лена рядом со мной. Её рука — в моей. Её взгляд — не рабочий, не ироничный, а тёплый, личный.

— Друзья! Минуточку внимания! — раздался голос Аркадия.

Он стоял в торце зала с неизменной уверенностью человека, привыкшего объявлять хорошие новости.

— Предлагаю поздравить наших чародеев из лаборатории геронтологии с новым достижением. Вчера им удалось довести среднюю продолжительность жизни человеческой модели до ста пятидесяти лет!

В столовой вспыхнул радостный гул. Кто-то свистнул, кто-то зааплодировал.

— А когда лекарство от старости будете раздавать? — крикнул кто-то весело.

Смех прокатился по залу. Я машинально посмотрел на Лену. Она слушала спокойно, но в её глазах отражалась гордость за Обитель — не показная, а глубокая, почти интимная.

Когда шум стих, Аркадий добавил:

— Кому интересно, подробности можно узнать после завтрака в лаборатории геронтологии.

Разговор за нашим столом возобновился.

— Максим, а вы ещё наш бассейн и солярий не посещали? — неожиданно спросила Ольга, внимательно глядя на меня.

— Не успел, — вздохнул я. — Лена вчера весь день рассказывала о квантовых компьютерах и симуляциях… Чуть мозг не вскипел.

Я изобразил страдальческое выражение лица. Стол взорвался смехом. Лена бросила на меня взгляд — сначала строгий, потом смеющийся.

— Я старалась бережно, — заметила она. — Очень бережно.

— После такого обязательно нужно расслабиться, — продолжила Ольга, заговорщически покосившись на Лену.

Лена чуть прищурилась, словно обдумывая решение, которое на самом деле уже приняла.

— Почему бы и нет, — сказала она и улыбнулась.

В этой улыбке было что-то личное.

— С удовольствием, — ответил я, — но… я не захватил с собой необходимого.

— В бассейне можно обойтись без утёнка и спасательного круга, — невозмутимо заметила Ольга.

— О боже… У меня нет плавок! — признался я, чувствуя, как начинаю краснеть.

— Тургор вам в помощь, — засмеялась Лена.

Мы договорились встретиться у бассейна через полчаса.

Когда я вошёл в свою комнату, внутри странным образом смешались лёгкое волнение и предвкушение.

— Тургор, мне нужны плавки пятидесятого размера.

— Включите, пожалуйста, компьютер, Максим, и выберите понравившийся фасон. Каталог уже загружен.

На экране появилось около десятка моделей — от строгих спортивных до вызывающе пляжных.

— Вот эти. Под номером семь.

— Доставка через десять минут. Что-нибудь ещё?

— А жёлтых утят… случайно… нет?

— Есть полотенце с вышивкой. Заказать?

Я усмехнулся.

— Давай.

Последовала пауза.

— Женщин охмурять собрались? Жёлтый утёнок — это в точку.

Я рассмеялся.

— С чувством юмора у тебя всё в порядке.

— На том стоим! Удачного отдыха!

Через десять минут заказ доставили. Полиэтиленовый пакет зашуршал в руках. Я поймал себя на странной мысли: волнуюсь. Как школьник перед свиданием.

В помещении бассейна ещё никого не было. Просторный зал, зеркальная вода, мягкий голубоватый свет.

В раздевалке я натянул новые плавки, перекинул через плечо полотенце с беззастенчиво улыбающимся жёлтым утёнком и вышел к воде. Компания уже была в сборе. Сначала наступила тишина. Затем — взрыв смеха.

— Узнаю работу непревзойдённого стилиста Тургора! — выдохнула Ольга.

— Шикарный ансамбль, дружище, — добавил Павел.

Я бросил взгляд на Лену. Она молчала. И именно это было самым опасным. Она смотрела на меня, стараясь не рассмеяться. В её взгляде смешались ирония и… интерес. Чтобы спасти остатки достоинства, я сбросил полотенце и прыгнул в воду. Холодная гладь сомкнулась надо мной. На секунду я исчез из их поля зрения, давая себе возможность перевести дыхание.

Когда я вынырнул, женщин уже не было — они ушли в раздевалку. Через несколько минут появилась Лена. И я забыл, как дышать. Элегантный купальник подчёркивал изящество её фигуры. Волосы были спрятаны под шапочкой, открывая тонкую линию шеи. Она двигалась спокойно и уверенно — как человек, не подозревающий о силе своего воздействия. «Как в одном человеке может так сочетаться красота и интеллект?» — мелькнуло у меня. Она заметила мой взгляд. И не отвела глаз.

— Что? — спросила она, слегка наклонив голову.

— Ничего… просто проверяю, не симуляция ли это, — пробормотал я.

Её губы дрогнули. — Всё по-настоящему, Максим.

И она вошла в воду. Вода сомкнулась вокруг неё мягко, без всплеска — будто приняла свою хозяйку. Я подплыл ближе, стараясь выглядеть непринуждённо, хотя внутри уже разгоралось жгучее, непривычное волнение.

Через минуту к нам присоединились Ольга и Павел. Вскоре вся компания была в воде.

— Ну как вам наш бассейн? — внезапно вынырнула передо мной Ольга.

Я едва не столкнулся с ней носом к носу.

— Великолепно, — признался я. — В городе я редко бывал в подобных местах. А вы часто сюда приходите?

— Когда хочется, — лениво ответил Павел, раскинувшись на воде. — Нас немного, очередей не бывает. Рай для интровертов и трудоголиков.

— Вообще, — сказал я, переводя взгляд с одного на другого, — я заметил, что люди у вас здесь удивительно жизнерадостные. Дружелюбные.

Лена подплыла ближе.

— Вы не представляете, через какие проблемы мы прошли там, наверху, — тихо сказала она. — Зависть. Бесконечная конкуренция. Тупые, чванливые начальники… Здесь этого нет. Мы занимаемся любимым делом. На переднем крае науки. Свободно.

Она говорила спокойно, но в голосе звучала едва уловимая боль.

— У нас только с выходом из Обители строго, — добавила она. — Но если соблюдать правила, это возможно. Так что… почему бы не быть жизнерадостными?

— И сотрудников подбирают с учётом психологической совместимости, — добавила Ольга. — Максим, прежде чем пригласить вас, о вас, я уверена, знали больше, чем вы сами о себе.

— Надеюсь, досье не слишком компрометирующее, — усмехнулся я. — А что вы скажете о руководстве? — спросил я. — В частности, об Аркадии? Он же здесь главный? Не при Тургоре будет сказано.

Павел рассмеялся.

— Не переживайте. Он всё видит и слышит, но конфиденциальную информацию не передаёт. Иначе мы давно бы жили в состоянии паранойи. — А что до Аркадия… — продолжил Павел уже серьёзно. — Во-первых, он гений. Во-вторых, благородный человек. В-третьих, фанатично предан науке. В-четвёртых, отличный организатор. Нам с ним повезло.

— Ваши слова — бальзам на душу, — сказал я и нырнул с головой.

Вода поглотила шум голосов. Остался только глухой, отдалённый мир и собственное сердцебиение. Я задержал дыхание. А потом сквозь толщу воды услышал приглушённые движения. Я резко вынырнул за спиной Лены.

— Вы, часом, не меня ищете? Она обернулась. На её лице читалось не раздражение, а тревога. Настоящая.

— Разве можно так пугать женщину? — театрально отчитала меня Ольга. — В следующий раз объявляйте ориентировочное время погружения!

Но я смотрел только на Лену.

— Простите… я не думал, что вы так… — я осёкся.

Она всё ещё тяжело дышала.

— Я подумала… — начала она и не договорила.

Я подплыл ближе, осторожно взял её за руку. Пальцы были прохладными от воды. И, не отрывая взгляда, поднёс их к губам.

— О, какой галантный кавалер! — прыснула Ольга и демонстративно повисла на шее у Павла.

Но для меня в этот момент никого больше не существовало. Лена не отдёрнула руку. Она смотрела на меня так, будто пыталась понять — шутка это или нет. В её глазах мелькнули смущение и что-то ещё, более глубокое. Между нами будто прошёл тонкий, ощутимый электрический импульс.

Чтобы разрядить напряжение, Ольга предложила после бассейна заглянуть в солярий. Мы поплавали ещё немного. Я чувствовал каждое движение Лены рядом — лёгкое касание плеча, тёплый след воды, её дыхание.

Когда мы перебрались в солярий, там уже звучал шум прибоя и крики чаек. Четыре лежака стояли под ультрафиолетовыми лампами и тёплыми вентиляторами. Ольга улеглась первой.

— Полный релакс, — протянула она.

Я устроился на соседнем лежаке. И увидел Лену. Под мягким светом ламп её кожа казалась золотистой, а линии тела — чёткими и соблазнительными. Она лежала спокойно, с закрытыми глазами, но в каждом изгибе её тела ощущалась скрытая энергия. Я попытался отвернуться. Не получилось. «Что за наваждение…» Слова Софьи Владимировны всплыли в памяти: «Девушку встретишь… Ни на кого не похожую… Ту самую…» Я медленно открыл глаза. Лена смотрела на меня. И не отвела взгляда. Улыбнулась — едва заметно, самым уголком губ.

— Предлагаю принять душ и переместиться в нашу оранжерею, — сказала она спокойно, но голос её звучал чуть ниже обычного.

Ольга и Павел решили остаться.

— Приятной прогулки, — подмигнула Ольга.

После душа мы вошли в оранжерею. Щёлкнул выключатель — и пространство залило «солнечным» светом. Зазвучали голоса тропических птиц. Воздух был насыщен ароматами цветов.

Мы шли по тропинке; под ногами журчал искусственный ручей, листья шелестели над головой. И вдруг всё стало слишком настоящим. Слишком интимным. Мы остановились у широкой скамьи под раскидистым экзотическим деревом и сели рядом. Тишина. Только вода и птицы. Я чувствовал её плечо рядом со своим.

— Раз вы оказались здесь, — начал я осторожно, — смею предположить… у вас нет близкого друга?

Она улыбнулась грустно.

— Нет. Столько проблем по работе… не до мужчин было. — Пауза. — А у вас? Кто-нибудь остался наверху?

— Нет. Развёлся пять лет назад. С тех пор… — я пожал плечами. — Не хотелось повторять.

— Дети?

— Не успели обзавестись. К счастью… или к сожалению.

Она смотрела внимательно.

— И сейчас думаете, что останетесь холостяком до конца жизни?

В её голосе звучало лёгкое лукавство. Я повернулся к ней. Наши лица оказались совсем близко. В её глазах я увидел ожидание. Осознанное. Я медленно поднял руку и коснулся её плеча. Она не отстранилась. Я приблизился ещё — и вместо ответа накрыл её губы своими.

Время словно остановилось. Сначала поцелуй был осторожным, почти испытующим. Но через мгновение всё изменилось. Она ответила. Горячо. Глубоко. Без колебаний. Меня захлестнула волна, от которой невозможно уклониться. Сердце билось так громко, что казалось — она слышит. Я не помнил, когда в последний раз чувствовал что-то подобное. Мир сузился до её дыхания. До её губ. До её рук, обвивших мою шею. «Я пришёл сюда за истиной… а нашёл любовь», — мелькнуло у меня.

Мы оторвались друг от друга лишь тогда, когда дыхание стало прерывистым.

— Ответил на твой вопрос? — прошептал я.

Она смотрела затуманенным взглядом.

— Да…

И сама потянулась ко мне снова.

Журчал ручей. Сквозь листву пробивались лучи искусственного солнца. Воздух был напоён ароматами цветов. Но всё это уже не имело значения. Потому что между нами разгоралась настоящая — не симулированная — испепеляющая страсть.

11. Феерическое начало работы

Утро началось с привычного ритуала, но воздух в коридорах научного центра, казалось, был наэлектризован предчувствием чего-то грандиозного. Сразу после завтрака мы с Леной, не сговариваясь, ускорили шаг, направляясь к заветной двери. Наша лаборатория социального моделирования встретила нас тихим стерильным уютом, который за ночь успел стать почти родным.

Я не удержался и снова устроил себе небольшую экскурсию по нашему общему «святилищу». Прошёлся вдоль длинного рабочего стола, на котором, словно два огромных окна в иную реальность, замерли 65-дюймовые мониторы. Моё особое внимание привлекли кресла. Я медленно обошёл их, касаясь кончиками пальцев приятной на ощупь обивки. Эргономичные, обтекаемые, они совсем не походили на офисную мебель. В моей голове они тут же получили статус «пилотных» или даже «космических» ложементов, готовых отправить нас к далёким звёздам социального прогнозирования.

— Выглядит так, будто мы собрались на Марс, а не в виртуальный город, — негромко заметил я.

На подставках у изголовья лежали интерфейсные шлемы. Я взял один из них, вертя в руках и пытаясь разгадать тайну этого устройства. Внутренняя поверхность была идеально гладкой, выполненной из какого-то матового, абсолютно незнакомого мне материала. Я подсознательно ожидал увидеть там привычную россыпь датчиков, колючие контакты или хотя бы хрупкие линзы излучателей, но шлем хранил молчание — ни одной зацепки для взгляда.

— Удивительно… — пробормотал я. — Как он вообще считывает информацию?

Лена, уже успевшая занять своё место, обернулась и, заметив моё замешательство, мягко пояснила:

— Всё дело в приёмопередатчиках радиочастотных импульсов в магнитном поле, которые не видны глазу. К каждому шлему подведены информационные оптические волокна и кабели питания. Технология куда тоньше, чем кажется на первый взгляд.

Я иронично вскинул бровь, глядя на шлем в своих руках.

— Знаешь, со стороны это напоминает СВЧ-печи, которые надели на головы подопытным кроликам.

Лена звонко рассмеялась, и этот звук на мгновение разрядил рабочую атмосферу.

— Ну и сравнения у тебя! Скажешь тоже! — она шутливо покачала головой. — А почему бы не представить нас геймерами в шлемах виртуальной реальности? Это звучит куда современнее.

— А потому что эти «причиндалы» больше похожи на каски брутальных мотоциклистов, чем на изящные атрибуты геймеров, — парировал я, вызывая у неё очередную усмешку.

Ещё раз примерив шлем — он оказался на удивление лёгким и словно «сроднился» с формой головы, — я аккуратно положил его на место и вернулся за стол.

— Ну что, приступим! — объявила Лена. Её голос стал деловым, но в глазах всё ещё плясали искорки смеха. Она привычным жестом включила монитор, и система отозвалась бодрым мерцанием загрузки. Я с нескрываемым увлечением наблюдал за её пальцами, которые, казалось, жили своей жизнью, виртуозно порхая над клавиатурой. В этом была какая-то своя, особая эстетика — эстетика созидания.

— С чего начнём наше сотворение мира? — поинтересовался я.

— Сперва смоделируем действительность, — отозвалась Лена, не отрываясь от экрана. — Нам нужна надёжная начальная точка для всех последующих прогнозов.

— Может, для начала ограничимся моделью города? — предложил я, здраво рассудив, что объять необъятное сразу не получится.

— Согласна. Начинать надо с упрощённого алгоритма, — кивнула она, вводя первые команды. — Принято, продолжаем шлифовку. Вторая часть охватывает рассуждения о структуре общества и тех качествах, которые позволяют человеку пробиться на вершину социальной пирамиды.

Я откинулся на спинку кресла и погрузился в размышления, которые давно не давали мне покоя.

— Социальная структура — это ведь не просто набор людей, Лена. Это многомерное, жёстко иерархически организованное пространство. В нём группы и целые слои разделены невидимыми, но непреодолимыми границами. Степень обладания властью, объём собственности, социальный статус — вот те координаты, по которым распределяются люди.

Я начал рассуждать вслух, чувствуя, как тема захватывает меня всё сильнее:

— Мы должны наделить каждого жителя нашего города характером и темпераментом. Определить их направленность личности, способности, нравственные качества… Ведь именно этот коктейль в итоге определяет, какой статус человек займёт в обществе.

Я сделал паузу, глядя на мерцание кода на мониторе Лены.

— Какими же чертами должна обладать личность, чтобы пробиться на самый верх? Туда, в высший слой классовой иерархии, где принимаются государственные решения и вершатся реформы? В тот слой, где сосредоточены политические лидеры, верхушка госаппарата, генералитет и «короли» корпораций и банков? Ведь они не просто живут иначе — они стремятся сделать свои привилегии наследственными, закрепить их за своим родом навсегда.

Лена на мгновение перестала печатать, внимательно слушая меня. А я продолжал, и в моём голосе зазвучала горькая ирония:

— Хотелось бы верить, что для такого взлёта нужны доброта, щедрость, отзывчивость и сострадание. Или, может быть, справедливость, кристальная честность и неподкупность? Ответственность, благородство и здоровая самокритичность?

Тут Лена не выдержала и искренне рассмеялась.

— Вот-вот. Кроме смеха, такие предположения ничего не вызывают, — подхватил я её настроение, хотя внутри было совсем не весело. — Потому что прорваться в высшие эшелоны с таким «багажом» качеств практически невозможно.

Я сделал глубокий вдох и начал перечислять те качества, которые на самом деле служат пропуском в мир «избранных»:

— Список будет куда мрачнее: эгоизм, хитрость, корыстолюбие, наглость и полное равнодушие к чужим бедам. Ханжество, алчность, бестактность и вероломство. Добавь сюда жестокость, коварство, льстивость, лицемерие и абсолютную аморальность. А ещё — безжалостность, мстительность, склонность к паразитизму, предательство, лживость, хамство, жадность, бессовестность, подлость, тщеславие, зависть и цинизм.

— Чудесный портрет представителей элиты, ничего не скажешь, — Лена снова усмехнулась, но на этот раз в её смехе проскользнула грусть. — А какова в этой системе координат роль интеллекта? Он помогает в карьере?

Лена замерла, её пальцы застыли над клавишами. Она повернулась ко мне, ожидая ответа.

— Интеллект? — я горько усмехнулся и подошёл чуть ближе, опершись рукой о край стола. — Видишь ли, в этой системе координат интеллект — это всего лишь усилитель. Если ты обладаешь набором тех «тёмных» качеств, о которых я говорил, то высокий интеллект делает тебя гениальным злодеем, эффективным манипулятором или непревзойдённым стратегом по захвату ресурсов. Но сам по себе ум не является пропуском наверх. Скорее, наоборот.

Я заметил, как Лена слегка нахмурилась, и поспешил пояснить:

— Для высшего слоя интеллект — это лишь служебный инструмент. Если у человека есть совесть и высокий интеллект, он превращается в «опасный элемент» или, в лучшем случае, в вечного идеалиста, которого система пережуёт и выплюнет. Чтобы пробиться в элиту, нужен специфический «социальный дарвинизм» — умение использовать ум для подавления конкурентов, а не для поиска истины.

— Грустная картина, — тихо сказала Лена. — Значит, по твоей логике, наверху концентрируется не «лучшее», а «самое приспособленное» в самом хищном смысле слова?

— Именно так. Мы должны заложить в модель этот фильтр. Назовём его «анти-отбор». Чем выше статус, тем ниже должен быть порог моральной чувствительности.

— А что насчёт остальных? — Лена слегка повернула голову, не отрывая взгляда от бегущих строк кода. — Давай опишем средний слой.

Я задумчиво провёл рукой по подлокотнику своего кресла.

— Средний слой — это костяк. Интеллигенция, высококвалифицированные специалисты, менеджеры среднего звена, офицеры, мелкие и средние предприниматели. Это люди, на которых держится порядок и экономика. Они обладают знаниями, они исполнительны, у них есть амбиции, но… у большинства из них есть предел, через который они не могут переступить. У них есть моральные якоря: семья, профессиональная этика, простое человеческое сострадание. Именно это удерживает их от прыжка в «высшую лигу».

Лена начала вводить параметры, и я увидел, как пирамида на мониторе окрашивается в разные цвета.

— И, наконец, низший слой, — продолжил я, понизив голос. — Самый многочисленный. Наёмные рабочие, мелкие служащие, те, кого принято называть «простыми людьми». И под ними — социальное дно: люмпены, маргиналы, безработные. Огромная масса людей, чья жизнь часто сводится к выживанию или механическому выполнению функций.

Лена молча кивнула, её пальцы на мгновение замерли.

— Тяжёлая получается картина, — тихо произнесла она. — Но, пожалуй, самая реалистичная из всех, что я видела в моделях.

Я осторожно накрыл её руку своей, чувствуя её тепло.

— Мир таков, каков он есть, Лена. Но именно поэтому мы здесь. Чтобы понять правила игры и, возможно, найти способ их изменить.

Она наконец подняла на меня взгляд. В её глазах — глубоких, умных, светящихся в полумраке лаборатории — я увидел не только коллегу-математика. Я видел женщину, которая начинала значить для меня гораздо больше, чем просто напарница по проекту. В этот момент мне захотелось сказать ей что-то очень важное, что-то, что не имело отношения к социологии и квантовым вычислениям… но Лена мягко высвободила руку и, кашлянув, вернулась к работе.

— Вот и ответ на вопрос, почему мы живём в мире, который так бесконечно далёк от идеала, — Лена горько вздохнула, и на её лице промелькнула кривая, полная разочарования усмешка.

Я посмотрел на неё, чувствуя, как внутри закипает привычное негодование исследователя, видящего системную ошибку.

— Высоконравственные интеллектуалы, — начал я, чеканя каждое слово, — могли бы выстроить совсем иную архитектуру: равноправное, справедливое общество, где каждый человек — это не винтик, а цель; где счастье каждого было бы мерилом успеха системы. Но реальность иная. Цель наших «небожителей» — исключительно личное обогащение, возведённое в абсолют. Это паразитизм в чистом виде, эксплуатация, где люди превратились во «вторую нефть», из которой выжимают последние капли ради пополнения частных счетов. Несправедливо? Безусловно. Но что мы можем изменить сейчас, когда интеллектуальная элита даже близко не допущена к рычагам управления? Когда тех, кто наверху, этот порядок вещей не просто устраивает — он является их единственным смыслом существования, а вся полнота власти сконцентрирована в их руках?

— И к чему же мы придём с таким багажом лет через двадцать? — Лена спросила это почти обречённо, не отрывая взгляда от мерцающего кода.

— Наша модель покажет это в деталях… Хотя, признаться, я и без компьютера могу предсказать финал этой пьесы. Но не хочу портить тебе настроение раньше времени, — ответил я, не в силах скрыть в голосе язвительный сарказм.

Лена решительно выпрямилась, её пальцы снова замерли над клавиатурой.

— Ладно, философ. Пока я буду вносить в программу коррективы, чтобы включить в модель эту твою «классовую иерархию», ты зря времени не теряй. Подумай, какие ещё критические факторы нам нужно учесть при моделировании целой страны.

— Есть, подумать! — я шутливо отсалютовал ей и пересел из рабочего кресла в своё «пилотное» ложе.

Пока Лена с почти яростным вдохновением щёлкала клавишами, я устроился поудобнее. Расположившись на этом технологичном ложе, я невольно почувствовал себя каким-то древним римлянином на клинии во время роскошной трапезы. Но кормили меня сейчас не фруктами и вином, а нескромными фантазиями.

Я наблюдал за Леной. Свет мониторов мягко очерчивал её стройный силуэт — фигуру, казавшуюся пугающе идеальной для её возраста. В голове, словно искры, вспыхивали дерзкие планы: «А что если пригласить её сегодня в номер? Просто остаться вдвоём до самого утра… Или напроситься к ней и засидеться за беседами до завтрака?»

Я смотрел на неё с нарастающим вожделением, чувствуя, как по телу разливается жар. Но тут же испугался собственной наглости. «Остановись, Максим, — одёрнул я себя. — Она примет тебя за озабоченного ловеласа. Одно неверное движение — и всё: доверие рухнет. И как ты потом будешь с ней работать? Как смотреть в глаза?».

Чтобы сбить этот ненужный сейчас накал страстей, я применил старый метод: заставил себя вспомнить самые серые и липкие моменты жизни. Ледяной дождь, бьющий в лицо; грязные, опустившиеся тени людей, ковыряющихся в мусорных баках за углом моего дома… Когда пульс наконец пришёл в норму, я заставил свой разум вернуться к заданию Лены.

В сущности, между городом и страной не было пропасти в плане отношений власти и народа, но масштаб диктовал свои правила. Я начал разматывать клубок смыслов: нужно обязательно учесть отношения между «центром» и регионами. Этот разрыв — словно незаживающая рана. Он раскалывает социальное пространство. Люди в провинции смотрят на столицу как на чужое, враждебное образование, которое необоснованно забирает себе все ресурсы, все налоги, все возможности, оставляя остальным лишь право на выживание. Это рождает глухую, тяжёлую ненависть.

Затем — нацпроекты. В отчётах они выглядят красиво, а на деле их провалы и нарушения становятся триггерами недовольства. Задержки и без того крошечных зарплат — это искра, из которой в любой момент может вспыхнуть пожар протеста. А «цифровой рай»? Стремительное развитие сервисов делает людей уязвимыми перед взломами, утечками и мошенниками, превращая прогресс в ловушку.

Я вспомнил и про экологию: мусорные полигоны, которые втыкают людям под окна без всякого спроса. Это же идеальные детонаторы для взрыва. Всё это вместе взятое — протесты, падающие рейтинги, угроза территориальной целостности страны — становится благодатной почвой для внешних сил. Манипуляторы извне всегда готовы использовать внутреннюю боль народа в своих интересах.

— Готов ответить на твой вопрос! — радостно объявил я, выныривая из своих размышлений.

— Так быстро? — Лена удивлённо развернулась ко мне в кресле.

— Мог бы и раньше, если бы… если бы не посторонние мысли, — я невольно отвёл взгляд, чувствуя, как щёки предательски розовеют.

— Какие ещё посторонние? — в её голосе проснулось живое любопытство. Заметив моё замешательство, она чуть наклонила голову. — Ну же, Максим, не томи.

— Если честно, — я окончательно сконфузился, но решил идти до конца, — я думал о нас с тобой.

— Серьёзно? — её лицо вдруг озарилось такой светлой, искренней улыбкой, что у меня перехватило дыхание. — Это становится интересным. И о чём же были эти думы?

— О том, — я хитро прищурился, — как мы могли бы ходить друг к другу в гости. О том, как за бесконечными разговорами мы могли бы совсем не замечать, что наступило утро.

— Болтать всю ночь напролёт? И только? — иронично спросила Лена, и в её глазах заплясали лукавые искорки.

— А что ещё?.. — я почувствовал, что краснею уже до корней волос. — Над остальным я… ещё не успел подумать.

Лена вдруг весело прыснула:

— Если просто болтать до утра, Максим, то как мы на следующий день работать-то будем? А если «не только»… то бегать друг к другу в гости по коридорам — это же ужасно утомительно, тебе не кажется? Куда логичнее было бы просто перебраться в двухместный номер.

Её шокирующая, чисто математическая непосредственность застала меня врасплох. Все мои терзания, все душевные переживания и стыд за «нескромные фантазии» испарились в одно мгновение. Она просто взяла и решила уравнение, которое я боялся даже составить.

— Ты читаешь мои мысли! — радостно воскликнул я, буквально подпрыгивая на ложе. — Это же предел мечтаний!

Я сорвался с места, и в следующее мгновение мы уже были в объятиях друг друга. Страстный поцелуй стал той самой «нотариальной печатью», которая скрепила наш договор. В эти секунды я уже не думал о моделях, классовой борьбе или «второй нефти». Я предвкушал нашу новую, общую жизнь, наполненную упоительными и бурными ночами, где реальность наконец-то станет лучше любой симуляции.

Мы работали ещё около часа. Текст моих размышлений Лена превращала в стройные ряды цифр и формул. Я смотрел на неё и думал о том, как странно устроена жизнь. Ещё неделю назад я был разочарованным писателем с пылящейся на полке рукописью, а сегодня я здесь, в секретной лаборатории под землёй, вместе с этой удивительной девушкой создаю модель будущего.

«Девушку встретишь… Ни на кого не похожую…» — снова всплыли в памяти слова Софьи Владимировны. Я тогда лишь усмехнулся, посчитав это дешёвым трюком для привлечения внимания. Но теперь… Лена действительно была неподражаемой. В ней сочеталась холодная логика математика и какая-то первозданная женская мягкость. Она была бесподобной, поразительной и, пожалуй, единственной, кто мог бы меня по-настоящему понять.

Когда основные параметры были заданы, Лена откинулась на спинку кресла и удовлетворённо выдохнула.

— Социальная структура готова в первом приближении. А хочешь, покажу, как работает симуляция? — неожиданно спросила она, и в её голосе снова зазвучали те задорные нотки, которые мне так нравились.

— Ты же говорила, что модель ещё не закончена? — удивился я.

— Социальное наполнение — да, оно ещё требует доработки алгоритмов поведения. Но визуальный каркас города уже создан. Это «чистый лист», Максим. Город без людей. Хочешь прогуляться по нему?

— О боже! Город без людей? — я представил себе пустые улицы и звенящую тишину. — Это же, наверное, жутко? Как в фильмах про апокалипсис.

Лена загадочно улыбнулась и встала со своего места.

— Будет страшно — выходи! Помнишь магическую формулу? «Тургор, конец симуляции».

— Такое не забудешь, — усмехнулся я. — А ты? Ты не погрузишься со мной? Мне бы не хотелось бродить по пустым проспектам в одиночестве.

Она подошла ко мне совсем близко, помогая поправить воротник халата. Её близость кружила голову, я чувствовал её лёгкий аромат — что-то свежее, напоминающее запах весеннего леса после дождя.

— Не в этот раз, — мягко ответила она, и в её глазах мелькнула тень какой-то странной грусти. — Мне нужно следить за системой с этой стороны. Я уже была там… и, поверь, одного раза мне хватило, чтобы оценить масштаб нашего «творения».

Её слова прозвучали почти как предостережение, но азарт исследователя уже проснулся во мне, заглушая осторожность. Я молча направился к «пилотному» креслу.

Лена помогла мне устроиться в ложементе. Она действовала уверенно, её руки порхали над креплениями, а когда она надевала на меня шлем, её пальцы на мгновение коснулись моих висков. Это было лёгкое, почти невесомое прикосновение, но по моему телу пробежала волна тепла.

— Готов? — спросила она.

— Готов, — ответил я, чувствуя, как сердце начинает отбивать учащённый ритм.

— Тогда… до встречи в реальности, Максим.

12. Ужасы города-призрака на Неве

Вскоре раздался монотонно повторяющийся шелест, а перед глазами поплыли концентрические окружности. Я словно нёсся в бесконечность под звуки, напоминающие шум прибоя. Мелькание кругов и монотонный шелест ввели меня в состояние, похожее на гипнотический сон…

Шелест постепенно стих, круги растворились. Я оказался на площади Восстания перед фасадом Московского вокзала. Часы на башне показывали 16:25. Гранитный обелиск «Городу-герою Ленинграду» пронзал облака. Площадь, обычно бурлящая толпой и автомобилями, была пуста. Ни единой души.

Ни звука шагов, ни гула моторов. Светодиодный монитор на площади мерцал рекламой туристических маршрутов и акциями банков, работали светофоры, но не было ни одного такси, ни одного спешащего к перронам прохожего. Исчезли даже голуби. И лишь ветер кружил обрывки билетов и чеков, словно призраки ушедшей жизни.

Я сглотнул, пытаясь подавить нарастающий ужас. Сделал шаг к главному входу. Тревога сжала грудь — тишина была неестественной, как в кошмарном сне. Внутри вокзала меня встретил просторный вестибюль с подвешенным под потолком памятным знаком «Голубь мира», держащим оливковую ветвь в клюве и свиток с печатью города в лапках. Его крылья, казалось, дрожали от лёгкого сквозняка.

В Мраморном зале сияли огромные люстры. Запах моющего средства витал в воздухе, как будто уборка закончилась минуту назад. Шаги гулким эхом отдавались в пустом помещении.

В Световом зале на высоком постаменте возвышался бронзовый бюст Петра I. Медный царь смотрел в пустоту. Его суровый взгляд, казалось, упрекал меня за вторжение в этот безжизненный мир. Рядом валялся детский рюкзак с плюшевым мишкой.

Просторный зал с алюминиевым сводом, построенный ещё при Брежневе, дышал пустотой. На гигантских табло мигали расписания поездов дальнего следования. Многочисленные магазины цветов, сувениров и сотовой связи, кондитерские, рестораны и аптеки пестрели яркими витринами. Где-то вдали, в зоне кафе, кофемашина шипела, выпуская пар. Но вокруг — ни души. От вида пустых скамеек в центре зала с лежащими на них сумками и стоящими рядом чемоданами стало не по себе.

Я прошёлся по безлюдному залу и поспешил к перронам. Запах смазки и металла от путей смешивался с прохладным воздухом, и я почувствовал, как ветер шевелит волосы. Табло над перроном мигало, показывая прибытие несуществующего поезда. Всё было до жути реальным — но пустым. Платформы тянулись в бесконечность, и я почувствовал, как тревога сжимает грудь. Это был не вокзал, а его призрак, застывший в вечном ожидании. Эхо моих шагов гулко разносилось по перронам. Я развернулся и выбежал из здания вокзала, надеясь, что улица рассеет этот ужас.

Перейдя площадь по диагонали, я зашагал по пустынному Невскому проспекту, заглядывая в открытые двери кафе и кинотеатров. Везде горел свет, на рекламных щитах мерцали изображения. Из какого-то ресторана доносился мягкий джаз — лишь бездушная запись, звучащая в пустоте. Меня передёрнуло от мурашек, бегущих по спине. Невский, обычно шумный и многолюдный, замер. Ни туристов, ни уличных музыкантов, ни даже вечно копошившихся голубей.

У Аничкова моста ветер гнал тополиный пух, а бронзовые кони застыли в напряжённых позах: один вставал на дыбы, другой пятился, словно чуял приближение невидимых петровских драгун. Гранитная пристань Фонтанки отражала солнечные лучи, но лодки у пирса покачивались пустые. Крепёжные тросы скрипели при каждом движении волны, и этот звук напоминал мне надрывный плач забытых, покинутых душ. Под мостом не было ни одной утки. Я вдохнул — воздух был пропитан запахом реки, старого камня и лёгкой, тревожной примесью сырости. Тревога переросла в холодный страх, сжимавший виски.

На углу Невского и Фонтанки высился Дворец Белосельских-Белозерских, розовый, как закатное небо. Фасад поражал пышностью: атланты продолжали поддерживать балконы, безмолвно охраняя пустующее здание. Двери парадного входа были распахнуты, но ни привратника, ни посетителей внутри не оказалось. Я шагнул в вестибюль, ощущая, как мраморный пол холодит подошвы через ботинки.

Парадная лестница взмывала вверх, обрамлённая позолоченными канделябрами, гипсовыми кариатидами и вензелями с инициалами владельцев. Поднявшись, я оказался в парадной столовой с лепным камином и живописными фресками. Дальше анфилада комнат вела в картинную галерею. Это помещение выглядело самым осиротевшим: здесь отсутствовали не только люди, но и сами произведения искусства. После национализации часть картин перевезли в Эрмитаж, а остальные — в особняк на Крестовском острове. Ни звука шагов, ни шороха платьев. Только дыхание и сердцебиение нарушали тишину.

А вот и Зеркальный зал, где когда-то гремели блестящие балы, а позже — стены дрожали от классической музыки во время концертов. Огромные люстры сверкали, отражаясь в стеклянных полотнах, но их свет казался холодным и безжизненным. Паркет жалобно скрипел под ногами, словно сетуя на невыносимое одиночество. Пахло старым деревом и воском. Я коснулся стены, обитой шёлком, — ткань на ощупь оказалась мягкой, но холодной, как кожа покойника. Зеркала в тяжёлых позолоченных рамах отражали пустоту.

В Дубовом зале, бывшем когда-то библиотекой, я замер. Резные деревянные панели тёмного дуба, камин с затейливым рельефным узором и огромные окна, выходящие на Невский, — всё на месте, кроме книг. Без людей и знаний, заключённых в переплёты, зал казался мавзолеем. Подошёл к камину, провёл пальцем по мрамору — он был гладким и обжигающе холодным. Снаружи доносился шум ветра, а внутри — только тишина, прерываемая моим дыханием и едва слышным гулом работающего кондиционера.

Я вошёл в малиновую гостиную, полностью обитую шёлком цвета спелой вишни. В центре, на изящном столе, лежал раскрытый дневник, датированный 1884 годом. Я присмотрелся к каллиграфическим строчкам, оставленным рукой Елены Павловны: «3 июня. Сегодня Костя подарил мне брошь с сапфиром. Вечером опять ссора — он требует продать дворец. Господи, сохрани наш дом…». На каминной полке застыли позолоченные часы: их стрелки указывали на 16:25 — то самое роковое время, когда началась эта чудовищная симуляция.

Тяжёлый запах пыли и старой мебели усилил гнетущее чувство, что я попал в заброшенный мир. Один в этом роскошном, расшитом золотом склепе. Меня охватил ужас, горло пересохло, а лёгким стало не хватать воздуха. Я сорвался с места и бросился к выходу, спотыкаясь на ступенях парадной лестницы. Розовый фасад дворца… стремительно оставался позади, растворяясь в сером мареве безлюдного Невского.

Улица лежала передо мной, словно раскрытая книга с вырванными страницами. Рекламные щиты продолжали мигать, предлагая товары и услуги, но их сияние выглядело лишь насмешкой над мёртвым безмолвием. Мои шаги гулко разносились по мостовой — я чувствовал себя единственным актёром на сцене колоссального, брошенного театра. Тревога тенью следовала по пятам, нашёптывая: этот город — не Петербург, а его зловещий двойник, где время замерло навсегда.

Я приблизился к массивному зданию в стиле модерн — легендарному магазину купцов Елисеевых, чей фасад сиял витражами и позолотой. Огромные окна с цветочными орнаментами отражали замерший проспект, а бронзовые фигуры на фронтоне, казалось, оцепенели от немого изумления. Двери были гостеприимно распахнуты, и я вошёл, чувствуя, как от волнения сжимается сердце.

Торговый зал ослеплял имперским великолепием образца 1903 года: бронзовые светильники-ландыши, зеркала в резных рамах, пышные лепные гирлянды под потолком. Мраморные прилавки, уставленные банками с икрой, коробками конфет и бутылками шампанского, блестели под светом хрустальных люстр. Воздух был пропитан ароматами ванили, какао и свежемолотого кофе с тонкой ноткой марципана. Я коснулся стеклянной витрины — прохладной, чуть влажной от конденсата. На прилавке лежала раскрытая коробка конфет «Мишка косолапый»; я невольно взял одну, ощутив сладковатый вкус миндаля. Но кругом — ни одного продавца, ни звука кассового аппарата, лишь слабое гудение холодильников.

Винтовая лестница привела меня в ресторан «Мезонин» на втором этаже. Зал буквально дышал роскошью: дубовые панели, бархатные диваны и витражи с растительными мотивами. На столах, укрытых кипенно-белыми скатертями, поблёскивали бокалы. Меню предлагало исторические блюда: заливное из осётра, пирожки с кроликом, крем-брюле. Я вдохнул — запах свежей выпечки и чая, оставленного в фарфоровом чайнике, был до жути реальным, а тонкая струйка пара лениво поднималась к потолку. Это было невыносимо. Стулья стояли ровно, ни шороха шагов, ни звона посуды. Только патефон в углу тихо наигрывал «Вальс цветов» Чайковского, и его звуки казались плачем покинутого мира. Я поспешил к выходу.

Театральный зал Елисеевых, притаившийся в глубине здания, напоминал шкатулку с драгоценностями. Золотая лепнина обрамляла сцену, а красный бархатный занавес с гербом купцов слегка колыхался от невидимого сквозняка. Пройдя по проходу, я почувствовал мягкость ковра и запах старого дерева. На подмостках лежал забытый реквизит: дамский веер и шёлковый платок, брошенный в спешке, будто актёры просто растворились в воздухе. Ткань занавеса пахла пылью и гримом. Тишина давила. Теперь здесь жили лишь мои шаги и далёкий скрип половиц, будто за кулисами всё ещё бродили призраки. Страх вновь сжал горло; не оборачиваясь, я выбежал на Невский.

Я шёл, словно в бреду, мимо домов, чьи окна смотрели на меня чёрными провалами. Ускорив шаг, почти бегом достиг Казанского собора. Его 96 колонн стояли, как стражи покинутого храма. У северного входа я замер перед бронзовыми «Вратами рая». Тяжёлые створки были слегка приоткрыты, приглашая в сумрак.

Внутри тишина казалась ещё более глубокой, сакральной и пугающей. Я сделал глубокий вдох и перешагнул порог. Меня встретил запах ладана, воска и старого камня — запах склепа. Свет едва пробивался сквозь окна под куполом, освещая танцующие пылинки. Свечи в паникадилах горели ровно, но в углах клубилась живая, дышащая тьма. Золочёные иконы взирали с немым укором; мне даже почудился шёпот — будто они оплакивали отсутствие прихожан. Возле центрального иконостаса образ Казанской Божьей Матери сиял в полумраке в полном одиночестве. Храм, где некогда толпились верующие, был пуст, и это безлюдье было страшнее любого кошмара.

Мне стало трудно дышать. Оказавшись у гробницы Кутузова, я коснулся холодной мраморной плиты. Внезапно вверху звякнула цепь, и гигантская люстра качнулась, отбрасывая на стены тени в треуголках. Ужас окончательно сковал тело. В этом храме больше никто не молился.

— Почему ты один? — почудился мне шёпот.

— Кто здесь? — вскрикнул я, рванул назад и повалил массивный подсвечник.

Бронза с грохотом ударилась о плиты, восковая река хлынула на пол, застывая когтями.

В этот миг из густой тени за дальней колонной что-то выкатилось. По каменным плитам, подпрыгивая на неровностях, бесшумно катился яркий детский мяч с золочёным гербом Романовых. Внезапно все свечи и лампады погасли, словно от одного гигантского выдоха. Только иконы продолжали светиться в черноте фосфоресцирующим светом, а их лики теперь казались бездушными масками. В глубине за алтарём надрывно скрипнула тяжёлая дверь. Это был кошмар, где красота города стала пугающей декорацией.

— Тургор, конец симуляции! — выкрикнул я в панике и зажмурился.

Шелест вернулся, замелькали круги… Я ощутил, как шлем снимают с головы. Лена стояла рядом, её взгляд был полон сочувствия.

— Максим, ты в порядке? — спросила она.