Бесплатный фрагмент - Кузнец

Глава 1

Смерть пахла пылью, сушёными травами и старой кожей. Торбен Бородень знал этот запах, витающий в каждой щели их уютной норы. В этой комнате он был густым и удушающим. Дым над кузнями Северных Гор, о которых он так любил слушать рассказы странствующих торговцев.

Торбен толкнул дубовую дверь. Она со скрипом уступила, впустив его в царство тлена. В руке он сжимал подсвечник с единственной свечой. Дрожащее пламя отваживало мрак, но не могло справиться с тяжестью запаха. Свет скользнул по глиняным стенам, зацепился за прялку, покрытую паутиной, упал на кровать. На одре, заваленном лоскутами одеял, лежала Элда. Его мать. Или то, что от неё осталось.

— Кто там? — Её голос был похож на шелест сухих листьев, потревоженных ветром. — Лилиана? Не ходи, дитя, не надо. Здесь смерть пасётся, ждёт своего часа.

— Это я, мама. Торбен.

Он подошёл ближе. Свеча высветила его лицо. Грубые черты. Густые, сросшиеся на переносице брови нависали над глазами. В них таилась упрямая, не свойственная полуросликам суровость.

При этом он был тщательно выбрит. Густые тёмные волосы, отливавшие медью в свете пламени, были аккуратно зачёсаны назад. Его жилет из добротной шерсти был застёгнут на все пуговицы. На ногах — крепкие, хоть и поношенные сапоги. Мастеровой, собравшийся на праздник, а не сын, пришедший к смертному одру матери. Чистота и порядок были его щитом против хаоса мира. И против хаоса внутри.

Элда медленно повернула голову. Глаза, затянутые плёнкой, какое-то время бессмысленно блуждали, а потом в них вспыхнула искра узнавания.

— Торбен… Мой мальчик. Мой крепкий мальчик.

Её взгляд ушёл вглубь себя, в прошлое. Для неё это стало реальнее душной комнаты.

— Помнишь… Тебе не было и семи лет… Ты зашёл в кузню к дяде Фартингу. Все ахнули. Ты подошёл к наковальне и поднял молот деда Горация. Поднял одной рукой! Такой тяжёлый, что иные мужики с нашим ростом еле управиться могли. А ты стоял! Маленький такой. Красный от натуги. Но держал. Держал!

Губы Элды дрогнули в подобии улыбки.

— А в пятнадцать… Клянусь землёй предков, у тебя щетина была гуще, чем у моего покойного Барноби. Все шептались. «Бородень с фамилией не соврали». А я… А я гордилась. Мой сын. Сильный. Не как остальные.

Свеча на его подсвечнике с треском погасла. Смерть потребовала тишины. Элда замолкла. В комнату ворвался абсолютный осязаемый мрак. Торбен замер. Только тогда в этой кромешной тьме его щит дал трещину. По его щекам покатились тихие горячие слёзы. Он смахнул их тыльной стороной ладони с яростью. Словно они были врагами.

Он заковылял по памяти, руки нащупали полку, глиняный горшок, а потом — жестяную коробку. Ещё одна свеча. Кремень. Искра. Вспышка. И вот новый огонёк. Маленький, но яростный. Оспаривает своё право на существование у тьмы.

Свет вернулся. С ним — голос Элды. Теперь он был пронзительным и металлическим. Клинок, обнажаемый из ножен после долгих лет покоя.

— Слушай, сын. Времени у меня нет, чтобы нежить твои уши сказками. Пора тебе узнать, какую кровь ты в себе носишь.

Она сделала паузу, собирая силы.

— Наша родословная, всё это благородное древо… Оно выросло из навоза. Из греха. Наша прапрапрабабка Белладин была из первых, кто осмелился поселиться на этих землях. Она пришла с севера. Одна. Силой с быка. Пиво могла пить похлеще заправского сапожника. Не нашла себе пару среди ухоженных и благовоспитанных полуросликов с севера. А потом… В какой-то придорожной вонючей и тёмной таверне она встретила его.

— Его? — Тихо переспросил Торбен.

— Гнома. Из горных кланов. Заросшего, пропахшего дымом. Они провели ночь. Одну-единственную ночь. А наутро он ушёл, не оглянувшись, к своим сокровищам и рудам. А она пошла дальше. Сюда. Когда её тело начало меняться, все решили, что она просто поправилась. А когда родился ребёнок… Мальчик… С щетиной на лице уже в колыбели… вот тогда и началось. Шёпоты. Насмешки. Фамилия — Бородень. Клеймо. Напоминание.

Торбен сглотнул ком в горле. Всё встало на свои места. Его сила, его необычная для полурослика выносливость. Эта проклятая щетина, которую он с таким усердием сбривал каждое утро… Всё это было не его. Это было наследие какого-то безымянного гнома, который даже не знал о его существовании.

— Почему… Почему ты никогда не говорила? — Его голос сорвался, выдавая всю накопленную боль.

Но Элда уже не слышала. Её взгляд снова утратил фокус, устремляясь куда-то поверх него в потолок, где лежали звёзды и вечность.

— Моё время пришло, сынок. Я ухожу. И перед уходом хочу одного. Обещай мне. Обещай, что ты продолжишь наш род. Не дашь угаснуть нашей крови. Я так долго ждала… И всё без толку. Скажи… Лилиана Пушинс… Она приняла медальон?

Торбен сжал подсвечник так, что пальцы побелели. Он видел лицо Лилианы. Милое и круглолицее, искажённое недоумением и жалостью, когда он протянул ей старинный семейный медальон. Он слышал сдержанное ворчание её родителей за спиной. «Опять этот Бородень со своими странностями… Не пара он нашей Лили».

— Приняла, — сказал он, и голос его был твёрдой сталью. — Её родители… Не в восторге. Но она приняла. Я обещаю тебе, мама. Я исполню твоё желание.

Его щит рухнул окончательно. Он снова заплакал. Тихо и безнадёжно. Содрогаясь всем телом. Слёзы капали на воск свечи, шипя и застывая мелкими шариками.

Элда смотрела на него. В её глазах не было ни капли утешения. Только холодная гномья практичность.

— Хватит! Открой окно. Духота эта меня до гроба добьёт. А потом убирайся. Нечего тут сопли размазывать. Не для того я умираю, чтобы ты мне настроение портил.

Приказ. Последний. Торбен кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он подошёл к маленькому круглому окну, затянутому паутиной, с силой откинул ставню. В комнату ворвался холодный ночной воздух, принеся запах мокрой земли, дождя и свободы. Пламя свечи задрожало, отчаянно затрепетало в борьбе с новой стихией и погасло, испустив тонкую струйку дыма.

Глава 2

Кабинет Бендира Медяшки был таким же безупречным, как и его пробор с усиками. На полках аккуратно стояли образцы идеально гладких кастрюль, сковородок с изящными завитушками и самоваров, отполированных до зеркального блеска. Воздух тут был пропитан воском для мебели и дорогими благовониями с нотками табака. Сам Бендир не курил, трубка лежала на столе для солидности. Он был арт-директором собственного маленького царства эстетики.

И в это царство, как варвар в римские термы, ввалился Торбен. Его одежда была в пятнах сажи и пота. Волосы, так тщательно уложенные утром, выбились из-под повязки. На мощной челюсти уже проступала та самая проклятая щетина, которую он сбрил всего несколько часов назад. В руке он сжимал предмет, более всего напоминавший диск, извлечённый из-под разбитой колесницы.

— Торбен, Торбен, Торбен… — Бендир вздохнул, с отвращением разглядывая его «работу». — Это что такое? Наверное, ты решил выковать символ своих профессиональных способностей? Тогда это — идеально.

— Заготовка была неподатливая, — пробурчал Торбен, глядя в сторону. — Пришлось бить сильнее.

— Сильнее?! — Бендир вскочил, его аккуратная бородка задрожала. — Дорогой мой парень! Мы делаем не доспехи для гномьих берсеркеров! Мы делаем сковородки для нежных омлетов миссис Пушинс! Мы клепаем кастрюльки для томления сливочных супов-пюре! Наш девиз: «Удобство и красота в каждой детали!» А это… Это уродство в каждой точке!

Торбен попытался что-то сказать, но Бендир взметнул руку, требуя тишины. Жест был отточенным, театральным.

— Нет! Всё. Мой вердикт окончателен и не подлежит апелляции. Я закрываю на тебя глаза с того дня, как твоя мать, да упокоится её добрая душа, пристроила тебя ко мне с мольбами и пирогом. Но пирог давно съеден, а её, увы, с нами нет. Мой долг выполнен. Терпеть твоё… Твоё варварство… Я больше не намерен.

— Бендир, дай последний шанс, — голос Торбена звучал приглушённо, он сжал кулаки. Жар поднимался к лицу.

— Последний шанс? Ты его уже получил. В виде этой абстракции на моём столе! — Бендир язвительно стукнул пальцем по помятому диску. — Ты думаешь, твоя мать купила бы такую сковороду? Ни за какие коврижки!

И тут в сознании Торбена что-то щёлкнуло. Щёлкнуло громко и окончательно.

Он увидел их уютную захламлённую кухню. Полки, гнущиеся под тяжестью его неказистых творений. Кривоватый чайник, ласково называемый мамой «наш упрямец». Кастрюля с чуть перекошенной ручкой для варки её знаменитого тушёного картофеля с трюфелями.

Он увидел её сияющее и полное гордости лицо в день его совершеннолетия, когда он подарил ей свой первый самостоятельный подарок. Тяжёлый грубоватый противень.

— Он прекрасен, сынок! — Говорила она, обнимая его, пахнущая мукой и добротой. — Может, он и не танцует вальс на полке, как творения Медяшки, зато в нём чувствуется душа и сила. Он выстоит в любом огне.

Эти воспоминания обрушились на него с такой силой, что затмили всё. Боль от её ухода, ярость от открытой тайны, унижение от слов этого напыщенного щёголя. Обида и злость слились в единый бешеный коктейль.

— ТЫ НЕ СМЕЕШЬ ГОВОРИТЬ О НЕЙ! — Рёв Торбена был настолько громовым и низким, что стёкла в витринах задребезжали. — ТЫ НИКОГДА ЕЁ НЕ ЗНАЛ!

Он двинулся вперёд. Медленное неотвратимое движение разъярённого медведя. Ухоженные ручки и тонкие кости Бендира отпрянули, но было поздно. Торбен схватил его за шитый бархатный жилет. Сила, способная гнуть подковы, приподняла и прижала к стене беспомощное тело. Полки с образцами затряслись, несколько идеальных кружек с грохотом покатились на пол.

— Отпусти! Безумец! Помогите! — Запищал Бендир, брыкаясь.

Дверь распахнулась. В кабинет ворвались четверо кузнецов. Увидев хозяина в лапах у Торбена, они бросились на помощь. Двое повисли на его руках, двое ухватились за ноги. Попытку остановить катящийся валун, уцепившись за него пальцами. Торбен, не отпуская Бендира, лишь дёргал плечами и бёдрами, скидывая с себя взрослых крепких полуросликов.

— ВСЕХ! Позовите всех! — Визжал Бендир, его голос срывался в фальцет.

В дверях возникли ещё трое подмастерьев. С криками они набросились на Торбена, навалившись на него всей массой. Семь полуросликов против одного. Только так они смогли оттащить его. Один висел на каждой конечности, трое облепили его туловище, превратив в шевелящийся клубок тел.

Бендир, освобождённый, швырнул на Торбена свой порванный жилет. Символ окончательного разрыва.

— Чтоб духу твоего тут больше не было! Убирайся, чудовище! Убирайся из моей мастерской, орки тебя отдери!

Он выскочил из кабинета, чтобы звать подмогу из соседней мастерской.

Торбен, пригвождённый к полу грузом из семи тел, перестал сопротивляться. Всё горе, что копилось неделями, вырвалось наружу. Он зарычал, потом закричал, смешав в одном нечленораздельном вопле все ругательства, которые знал.

А потом его могучие плечи задрожали, и он разрыдался. Не тихо, как у смертного одра матери, а громко и надрывно. По-звериному. Пока его держали на полу его бывшие товарищи, смотревшие на него со смесью ужаса и жалости.

Глава 3

Беседка из резного дерева тонула в приторно-сладком аромате цветущего шиповника. Запах был удушающим, как бессовестная лесть. Два мира боролись в этом идиллическом уголке. Невинный дух цветов и терпкий шлейф потного тела. Торбен сидел на скамье, сгорбившись. Некогда аккуратная одежда была мятая и в пятнах. Он спал в ней неделю.