Бесплатный фрагмент - Культы

Поклоняющиеся морю

Мы верим, Море — высшая сила. Оно дарует нам пищу, воду, что мы опресняем, дарует нам высшую благодать — волны.

Наше племя — Анлов. Наш вождь — Ером.

Мы живем втайне от всех, вдали от грешного мира, населенного теми, кто почитает сушу. Наш вождь жил в том мире, в иссохшей земле, и мы были рождены там, но были спасены.

— Я помню волны, — говорит вождь, сидя у костра.

Орм и Орем внимают ему. Вола и Лона прядут в стороне, подрагивая в ожидании страшной истории. Лона боится, что ее сыновья не смогут спать, но вождю лучше знать. О́на и Вол засыпают у костра. Нова спит давно, под крышей, она самая младшая из нас.

Вона не слушает вождя, она знает его слова наизусть; она трет костяшку большого пальца и радуется тому, что жива.

— Я помню волны, карающие грешников, — продолжает вождь. — Они, эти люди, не чтили Море, они заголялись, оскверняя Море своей наготой, они выбрасывали мусор в воду. Я помню, как их покарали. В том месте вода всегда была смирной, терпящей. Но в тот день — о, тот день! — все изменилось. Появились белые гребни, прекрасные до слез. Они, эти люди, залезали в воду, со своей богомерзкой резиной, почти голые. Они смеялись, чертыхались. Я был милосердным, я кричал им: «Люди, опомнитесь! Опасайтесь течения!» Но они не слушали. Заходили все дальше. На берегу остались лишь дети — и то не все. Они шли на глубину. И раздался первый крик. Блудница тонула. И за ней на дно пошли другие. Глупцы — они тонули без шансов на спасение. Я, обходя волны, поспешил к берегу, моля Море о прощении слабой моей души. Я поклялся создать новый мир! Я спас вас, дети мои. Принял из рук Пучины. Некоторых я подобрал на берегу, больных и слабых. Я говорю о вас, Вола и Лона. Нет-нет, оставьте поцелуи, то был мой долг. Я спас вас. И основал наше племя. Я спрятал вас от греха… К горю моему, к страданиям нашим, не все из вас были способны очиститься от смрада прошлой жизни. Тех, что не заслужили прощения, Море покарало. Я сам! — Вождь сжал кулаки. — Я сам видел это!.. А теперь пойдемте же молиться.

О́на и Вол вскакивают, вождь обнимает и ведет их к берегу. Вола и Лона откладывают пряжу. Вола будит дочь. Лона берет за руки сыновей.

Ремо стонет под крышей.

Вона остается одна у костра, вождь провожает ее долгим взглядом; сегодня он позволил ей не молиться.

Наш остров омывается со всех сторон. На севере скалы обрываются над волнами. Там вождь проверяет нашу веру. Тот, кто, спрыгнув, окунется, не затронув камни, и всплывет без капли крови, силен верой. Раны же — клеймо ереси. Ремо носит клеймо.

Сегодня мы молимся на юге, где песчаный пляж. Мы бросаемся на ночные волны, внимаем шепоту пены. Ноги наши подымают белый песок. Мы молимся в белых рубашках.

Вона всегда молится одна. Не может сосредоточиться, когда рядом стонет Лона, визжит Нова. Вона молится в одиночестве, за скалой.

Этой ночью Вона не молится, она трет костяшку большого пальца у костра и радуется тому, что она жива. До ее ушей доносится мычание Ремо. Она знает, что он пытается сказать. Ересь. «Я помню других людей! Я помню других детей! Я помню, у нас были семьи!» — пытается выкрикнуть Ремо, но кляп мешает ему распространять ересь.

Время молитв — любимое время Воны. Она остается одна, окунается в воду. Втайне от всех Вона считает себя любимицей Моря. Оно дарует ей память. В глазах мелькают картинки, лица, волны другого места. Вона верит, что когда-нибудь ей удастся вспомнить все. Как Ремо.

— Прости, что помешал тебе, — сказал вождь этим утром. Он никогда не покидал паствы, но сегодня пришел к Воне, за скалу.

— Я еще не начала, — ответила Вона, вздрогнув.

— Тогда помолимся вместе. — Вождь потянул Вону вглубь.

Вода доставала до пояса. Вона опустилась на колени, соль жгла кожу, ветер трепал волосы. Вождь остался стоять.

— Я знаю, ты навещала Ремо, — сказал он.

— Я принесла ему воды.

— Ты внимала его ереси, Вона?

— Нет, — соврала Вона.

Она стояла лицом к волнам. Она стояла на коленях, за спиной ее вождь вдыхал полной грудью Море. Остальные молились за скалой, они слышали лишь шум прибоя и свои крики. Он запустил руку в ее волосы.

— Ты веришь в святость Моря, Вона?

— Нет.

Рука стянула ее волосы, чуть не выдрав их разом.

— Я не верю в святость моря, — быстро прокричала Вона. — Я знаю, Море свято. Ибо вера не есть знание, а знание в стократ сильнее веры.

Вождь усмехнулся и отпустил Вону.

— Помолись же, дитя, — сказал он и ушел.

До ушей Воны доносятся восторженные крики с берега. И стоны Ремо.

Вона трет костяшку большого пальца и радуется тому, что она жива. С ее руки капает кровь.

Завтра она опять пойдет молиться за скалу и, окунувшись в воду, вспомнит непокорных детей, которых вождь тащил на утес, услышит, как женщина зовет ее чужим именем, увидит полуобнаженных людей в цветных одеждах. В племени Анлов все носят белое.

Она мечтала выйти замуж за принца

Все началось с того, что Аника любила черно-белый фильтр.

Живя обычной жизнью продавщицы в обувном магазине, она мечтала выйти замуж за принца. Найти такого в жизни трудновато, так что Аника полезла в интернет. Зарегистрировалась в нескольких приложениях, выбрала для аватарки черно-белое селфи. Дефекты кожи были не так видны. И стильно.

Через неделю она познакомилась с принцем.

На черно-белой фотке она увидела красивого парня с дорогущими часами на руке. Как Аника поняла, что они по-настоящему «дорогущие», а не подделка? Ролексы не полностью попадали в кадр. Люди, носящие подделки, кичатся «удачностью» и «натуральностью» вещи, поэтому суют ее в камеру.

Аника сразу влюбилась. Была уверена, что ее разводят, ведь фотку можно найти и в интернете. Погуглив, оригинала не нашла. И решилась на свидание!

Спустя два года любви и взаимопонимания Макс сделал предложение. Девушка не верила своему счастью!

Почему-то Макс не хотел знакомить Анику со своей семьей, поэтому всю дорогу был на взводе.

На пароме он не сказал ни слова. Буквально. Только «угу», «м-м-м» и «гм». Машину вел агрессивно. Сжимая руль. Сжимая зубы.

Жених Аники родился на острове, про который Аника никогда не слышала.

Семья Волкко жила в огромном поместье с виноградниками. У Аники чуть челюсть не отпала. Она была как в фильме!!!

Мечта, мечта, мечта!

Родители Макса ждали их в столовой к ужину. Навстречу вышла сестра. Аника не знала, что у ее жениха есть старшая сестра.

— Кало-о-о-ож! — пропела женщина, сжимая Макса в объятиях. Именно «сжимая». Она была выше, крупнее, сильнее.

Аника отчего-то решила, что на местном наречии «калож» означает «привет». Или типа того. Поэтому тоже зачем-то сказала «калож», неуверенно улыбаясь и помахивая ручкой будущей родственнице.

Женщина посмотрела на нее как на дурочку, обратилась к брату:

— Калож, ты нас не представишь?

— Это Аника, моя невеста. Аника, это моя сестра — Вилку.

Под неловкое щебетание невесты Макс, которого сестра почему-то называла Каложем, буркнул что-то, выдернул дорожную сумку из рук Аники и пошел куда-то к лестнице, игнорируя слугу, который норовил ухватить хотя бы один ведомый чемодан.

У них слуги!!!

Аника смущенно улыбалась.

Будущая золовка проводила ее до роскошнейшей уборной на втором этаже (один умывальник в форме морской раковины размером с кухонный гарнитур в квартирке Аники).

Рядом с Вилку Аника чувствовала себя неуклюжей. Вилку была крупнее и раза в три тяжелее, но двигалась так легко и грациозно!

Вилку подражала Дите фон Тиз. Прическа, макияж, одежда — все похоже. Только талия у Вилку не такая.

Анике стало стыдно за футболку и джинсы. И за кеды! Она шла по дорогущему ковру позапрошлого столетия в кедах! Непростительно!

Малышка Аника с детства мечтала выйти замуж за принца, чтобы жить в волшебном замке. Именно в таком замке. В коридоре были развешаны картины и стилизованные под старину фотографии членов семьи. Они стояли в одной и той же позе, в черных капюшонах.

Почти все Волкко — брюнеты с бледной кожей и причудливыми родинками на шее. Не круглыми, а продолговатыми.

Вот почему Максу нравится, когда Аника красит волосы в черный! Это немного нездорово, но вроде как трогательно…

Аника взяла себя в руки. Все будет хорошо. Он женится на ней! И она станет частью чего-то большего!

В позолоченной столовой их ожидали родители.

Вилку оказалась копией матери. Ее имя — Марианна.

Глава семейства Волкко был старше, чем думала Аника, но мужчина выглядел бодрым и веселым. Только глаза его сверкали недобро. Его имя — Жон.

Сидели за длинным сервированным столом. Прямо как в «Аббатстве Даунтон»!

— Как вы познакомились? — спросила мать Макса/Каложа.

— В интернете, — хором ответила пара.

Аника хотела добавить: «В интернете. Мы болтали несколько недель, а потом он предложил встретиться. В кафе я пришла первая. Он бродил между столиков минут десять, все время отворачиваясь от меня. А когда я позвала его, он сел ко мне, сказал, что думал — мои волосы темнее, и заказал водку».

Родители слегка поморщились.

Их сыночка нашел избранницу не на балу в семейном поместье и не в престижном университете, а на просторах сайтов для знакомств, где так легко наткнуться на мошенников и/или извращенцев!

— Это так здорово! — поддержала Вилку. — Так по-современному! Мы с моим вторым мужем тоже познакомились в интернете. Не в приложении специальном (они тогда были не в моде). Он владел издательством, а мне вдруг в голову взбрело написать мемуары, — Вилку хохотнула. — Ну, я и написала ему, задала пару вопросов. Быстро поняла, что книгу мне не написать и не продать никому, но зато мужа нашла. Неплохой улов! Мы были женаты семь месяцев, пока его застрелил киллер, которого наняли нехорошие люди, которых он немножечко кинул на авторские права. Писаки скинулись — и вот. Бывает, что поделать!

Она выдавила такую улыбку, словно похоронила трех мужей меньше чем за шесть лет. Хотя так и было. Ее глаза помутнели, губы скривились.

— Вилочка у нас любит перевести разговор на себя, — мать похлопала дочь по руке.

Вилку виновато улыбнулась и встала.

— Пойду прогуляюсь. Всем приятного аппетита.

Прошло минут десять светской беседы. Односложных ответов.

У тебя есть образование? Нет.

Собираешься получать? Нет.

Ты работаешь? Да.

Хочешь выйти за нашего сына? Очень!!!

У тебя есть родственники? Нет.

Есть квартира? Снимаю.

Готова переехать на остров? Что, правда?..

Тут Макс начал скандалить. Сколько раз ему нужно повторять, что он не собирается торчать на острове?! Сколько раз ему нужно уезжать и хлопать дверью, чтобы они поняли?? Почему они не хотят принять его выбор???

Аника выскользнула из-за стола. Сказала, что в туалет. Ее ложь все равно никто не услышал.

Девушка хотела поговорить с Вилку, но в саду ее нашла, когда уже темнело. Сад был так огромен!

Вилку лениво раскачивалась на качелях под кроной неизвестного Анике дерева с желтыми цветами. Заметив ее, Вилку подвинулась, Аника неловко присоединилась к ней на широком, покрытом пожелтевшим лаком сидении.

К ее лицу ветви спускали прекрасные желтые цветы. Аника с восхищением втянула ноздярми аромат цветов.

Душный, едкий. Аника закашлялась.

— Ничего, привыкнешь, — тихо рассмеялась Вилку.

Она была непривычно мирной. Энергия не бурлила в ней и вокруг нее. Аника смутилась.

— Ты любишь Каложа? — спросила Вилку.

— Кого? — Аника поморщилась. До нее не дошло.

— Жениха твоего.

— А! Прости, не могу привыкнуть к этому имени. Для меня он Макс. И всегда им будет.

— Понятно. Ну так?

— Макс — лучшее, что случалось со мной, — душевно произнесла Аника. — Поэтому да, я люблю его.

— Одно из другого не вытекает, — цинично усмехнулась Вилку. — В общем, подумай обо все хорошенько. Тебе предстоит многое узнать о моем брате и о самой себе. Чтобы стать членом семьи Волкко, нужно постараться. Ты понимаешь меня?

— Не особо…

Вилку встала. Качели беспомощно заболтались, лишившись такого груза. Аника чуть не соскользнула на землю.

— Кто решил приехать сюда? Он? Или ты напросилась?

— Второе, — призналась Аника, краснея.

— Ясно все с тобой, — фыркнула Вилку и ушла.

— Хорошо поговорили, — пробурчала Аника, косясь на пыльцу, осевшую на одежду.

Поселили их в розовой спальне с балконом размером с однушку Аники.

Девушка щупала шелковые простыни, водила пальчиками по дубовому трюмо и щурила глазки на хрустальную люстру.

Страхи и подозрения ее отступили.

— Как тебе здесь? — спросил Макс вечером.

Аника с ужасом поняла, что это первые его слова, обращенные лично к ней, за последние несколько дней. Не «гм» и «хм», а настоявшие слова!

— Здесь очень мило. И твоя семья очень милая. Я в восторге, Макс!

Аника намазала лицо отбеливающим кремом и нанесла бальзам на волосы. Легла спать. Макс был с ней. В комнате мечты!

Аника долго не могла заснуть. Она слышала какой-то звук.

Глухой звук откуда-то из-под земли. Глухой, но страшный. Будто мобильником били о стол. Анике почему-то представился огромный смартфон, которым какой-то великан ударял зачем-то о пол подвала.

Когда Аника проснулась от кошмара (а на кошмары в такой обстановке она не рассчитывала), Макса рядом не было.

Девушка отправилась на поиски жениха.

Аника бродила по дому. В темноте, иногда только включая фонарик на телефоне. Связи почти не было, телефон не показывал ни одной палочки.

Аника вдруг поняла, что не видела в доме телевизор, ноутбук, кондиционер или что-то в этом роде.

Ходить по чужому (пока что чужому) дому было крайне невежливо, но Аника не устояла. Она будто бродила по музею, но как собственник коллекции, а не как посетитель. Хотя собственником ничего крупнее и дороже ноутбука Аника не была…

Нечаянно она подслушала разговор.

Макс и Вилку сидели на террасе (с отличным видом на море и порт, как успела заметить Аника).

— Ты слишком уж нервный.

— Я не нервный!

— Врешь. Что с тобой?

— А ты будто не знаешь, — устало выдохнул Макс.

— Калож, мы не виделись семь лет, потом ты появился на неделю и снова исчез больше чем на пять лет. Можешь ты хоть сейчас нормально поговорить со мной?

Макс смирился. Вздохнул, отирая руками лицо.

— Она не справится. Аника не готова. Она… она не такая!

Аника напряга слух. Они обсуждали ее!

— Не такая? — усмехнулась Вилку. — По-моему, как раз такая. Бывшая твоя Лизонька тоже «была не такой», но справилась же. Она бодрее тебя инициацию прошла.

— Не вспоминай ее! — гавкнул Макс. — Это была ошибка… Жестокая ошибка. Все не должно было так кончиться!

— Как «так»? Разводом, что ль? Вы прожили нормально полгодика, ты же недовольным стал.

— Она спятила!.. Захотела вернуться на остров, захотела очищать с вами.

— Это же здорово!

— Нет! — отрезал Макс. — Я хочу, чтобы они любили меня, а не ЭТО! — (Макс, видимо, говорил о богатстве и поместье. Так подумала Аника.) — И не хочу, чтобы они становились членами клана.

— Это традиция, — мягко напомнила Вилку.

Макс встал. Гневно походил кругами.

— А твои мужья все согласились? Все три без лишних слов?

— Они любили меня.

Макс покивал.

— К тому же, — продолжила Вилку, — третий даже во вкус вошел. Мы были вместе меньше месяца, но он запускал Пресс дважды.

— Третий — это который?

— Сашенька. Галерист.

— Это тот, который был тебя младше на двенадцать лет?

— Почему ты вспоминаешь именно это? Но да, это он.

— И как он умер? Прости, я их у тебя путаю.

— Да ничего, — отмахнулась Вилку, уже привыкшая. — Сашенька в аварию попал. Кот на дорогу выскочил.

— Кот рыжий?

— Они все рыжие! — зло прошипела Вилку. Добавила спокойнее: — Были рыжими.

Помолчали.

Аника начала замерзать — она ходила босиком по каменному полу, стояла на сквозняке в одной комбинации. Она огляделась в поисках незаметного пути отступления.

— Калож, ты проверял ее гены? — задумчиво проговорила Вилку. — Она чиста?

— Разумеется! — прорычал Макс. — В ином случае привести ее было бы безумием!

— В точку.

Макс ушел. Даже не попрощался.

Аника с трудом успела увернуться и спрятаться за ширмой, чтобы ее не заметили.

Из подслушанного разговора Аника немногое поняла, но что-то было не так. Почему Макс так нервничал? И причем тут ее гены?..

Аника побежала в розовую спальню. Еле успела! Стоило ей лечь, как дверь тихонько открылась. Макс крался в комнату.

— Я что, дебил, включил свет, когда уходил, и оставил его? — шепотом пробормотал он.

Аника что-то промычала, сделала вид, будто только что проснулась.

Макс отчего-то робел перед ней. Не знал, куда деть руки.

Топтался на одном месте у кровати, пока Аника не похлопала по подушке рядом с собой. Макс послушно сел на край матраса, неловко облокотился.

— Аника, мне нужно тебе кое-что рассказать, — нервно начал он. — У нас есть традиция. Тебе нужно будет пройти обряд инициации в ночь свадьбы.

— Инициации? — Аника сделала вид, будто слышит об этом впервые.

— Да, котенок, это обязательно для свадьбы. Иначе наши дети будут рождены «вне закона» и ничегошеньки не получат. А без наследства… Я не уверен, что смогу достойно содержать нас и малыша.

Макс погладил живот Аники. Весь ужас отступил.

— Что я должна сделать?

— Кое-что очень плохое. Это… сродни с убийством невинного человека. Но! Это только один раз. Мы тут же уедем с острова и никогда не вернемся!

— Никогда?.. — Аника постаралась скрыть разочарование. Ей так нравилось в поместье с садом и виноградниками!

Макс замялся.

— Ну… когда нашим детям исполнится тринадцать, мы будем обязаны приехать… И когда они женятся.

— Они тоже будут проходить инициацию?

Макс кивнул.

— Я должен был сказать тебе раньше, но не смог. Я так люблю тебя!..

— И я тебя! — Аника поцеловала жениха, глядя на лепнину потолка. — Я сделаю все! Ради нас и нашего ребенка!

Утром Аника проснулась вместе со здравым смыслом и инстинктом самосохранения. Что-то не так. Что-то явно не так!

Какая, блин, инициация? Что у них тут происходит?..

Днем мать семейства провела будущей невестке экскурсию по поместью и показала семейную коллекцию ювелирки. Анике позволили выбрать любые украшения на свадьбу. И подарили сапфировый браслет!

Вечером Аника наслаждалась гостеприимством Волкко. Камушки на ее руке так блестели!

Ближайшие две недели прошли спокойно. Макс прятался большую часть времени где-то в саду или в своей старой комнате. С Аникой вел себя премило, пренежно. Его покладистость становилась подозрительной.

С будущим свекром Аника почти не контактировала. Он любил курить сигары и читать бумажные газеты на террасе. Аника иногда присоединялась к нему, но говорить было не о чем.

— А зачем вам вырезки с пропавшими людьми? — спросила Аника. Старший Волкко вырывал листы и просил ее срезать по линейке неровности.

— Коллекционирую.

Вилку подарила молодой невесте «Дневник». Ее первый муж обожал Паланика, после него осталось почти двести кило романов в разных изданиях и переизданиях.

Впервые Вилку выскочила замуж в семнадцать лет за миллионера в два раза старше ее. С ним девушка была счастливее и дольше всех (почти 5 лет). Его отравил собственный племянник, которому не сообщили, что дядюшка давно переписал имущество и активы на жену.

Аника читала взахлеб и переполнилась бы жути, проведя аналогию, если бы не радовалась возможности есть серебряной вилкой (настоящей серебряной вилкой, а не мельхиоровой, которую ее бабушка выдавала за богатое наследство).

Из бед только токсикоз.

И странный звук откуда-то снизу.

Аника не раз бродила по дому, пытаясь найти его источник. Однажды она спросила у будущей свекрови об этом звуке. Та ответила:

— Ты про какой звук? Про звук, похожий на огромный пресс в подвале, которым можно превратить человека в пюре за полминуты? Шучу! Это просто какой-то древний механизм под домом, остатки старого водопровода. Ты к нему быстро привыкнешь, я тебе обещаю.

К звуку Аника так и не привыкла.

Особенно ее пугала перемена в звуке. Когда он переставал быть ритмичным. Прекращался на время. А потом раздавался мокрый всплеск-квак. Будто грейпфрут давишь. И снова мерные бах-па-ба-пах.

И одно не совсем приятное происшествие — горничная (у них есть горничные!) зачем-то рассматривала бритву Аники. Когда Аника ее застукала, женщина что-то промямлила про незнакомый бренд и убежала.

Аника закрывала на все глаза.

Делала селфи на фоне виноградников и бегала за кошечкой в саду. У нее в жизни не было столько лайков!

Искушение поспать до полудня на мягчайшем матрасе и шелковых простынях было велико (хотя на шелке спать оказалось довольно-таки душно), но Аника побеждала его.

Вставала рано утром.

Бежала наводить красоту: патчи под глаза, увлажняющий крем на нос, скраб на щеки, антивозрастной на шею. И, конечно же, сбривать щетину. Макс не переносил «лишних» волос на теле. Как и веснушек. Поэтому Аника использовала густой тональный крем для лица и иногда для рук.

Аника еще не могла привыкнуть к тому, что брюнетка.

В первый год знакомства Макс просил ее выбеливать волосы, чтобы походить на Мэрилин Монро, а потом вдруг переключился на черный. Как говорится, джентльмены предпочитают блондинок, но женятся на брюнетках. Про рыжих ни слова.

На острове девушка не видела ни одного рыжего человека.

У Аники быстро росли волосы. В юности ей это даже нравилось. Она могла резануть каре, передумать и уже через полгода забыть о парикмахерской ошибке. С появлением Макса все изменилось. Щетина быстро отрастала. Корни пробивались из-под дорогого окрашивания.

Девушка подкрашивала корни самостоятельно, но ситуация выходила из-под контроля. Свадьба уже завтра, а прическу нельзя назвать идеальной!

Быстрее в салон!

— Он заставляет тебя красить волосы? — заговорила Вилку, картинно закинув ногу на ногу в дорогом кожаном кресле.

Аника схватилась за сердце.

— Ты что, сидела в комнате и поджидала меня?

— Эффектно же получилось!

— Ага. А если бы я за сумочкой не вернулась, а просто в салон ушла?..

Аника похлопала себя по карманам, взяла забытую сумку. Сердцебиение начало успокаиваться.

— Ты не ответила на мой вопрос, — напомнила Вилку.

— А?

— Он заставляет тебя красить волосы? — повторила Вилку.

— Да никто мне не заставляет! — выпалила Аника. — Мне самой нравится.

— Нравится? То есть тебе нравится бежать в панике в салон, как только завидишь отрастающие корни? Нравится даже в короткую поездку брать с собой по десять бритв из страха, что они затупятся и подведут? А тебе ведь нельзя допустить, чтобы хоть где-то, кроме твоей крашеной головы оказались волоски. — В ее голосе Аника слышала презрение. — Он делает из тебя куколку, тебя это не злит?

— Мне самой нравится, — ответила Аника не так уверенно, как ей хотелось. Отчасти ее смущало то, сколько времени и сил она тратила для того, чтобы соответствовать ЕГО идеалу. Ведь до встречи с Максом девушку все устраивало. — Макс любит меня. А я люблю его. И мне нетрудно немножечко поправлять себя ради него.

— Немножечко? — рассмеялась Вилку. Ей-то, наверное, не приходилось из кожи вон лезть, чтобы соответствовать чьим-то ожиданиям!

Вилку прочитала долгую речь о том, что женщина не должна подстраиваться под мужчину, что женщина должна уважать свое тело и менять его только в том случае, если сама этого захочет.

Аника вежливо ее дослушала и, согласившись со всем, ушла.

В салоне на секунду ей самой захотелось вернуться к «заводскому» виду, но разум и мысли о свадьбе с Максом ее переубедили.

На острове рано темнело, поэтому до дома по извилистой каменной дорожке Аника пробиралась с фонариком.

Свет не горел ни в одном окне, хотя еще не было девяти часов.

В прихожей ее поджидало все семейство Волкко.

— Макс, что происходит? — Так хотела сказать Аника, но ей на свежую только-из-салонную прическу надели мешок.

Ближайшие пару дней она проспала. Об этом Аника узнала, когда открыла глаза в темной страшной комнате.

— Здравствуй, дорогая, — приветствовал откуда-то сбоку Жон. — Ты проспала несколько суток, мы переборщили с транквилизатором, уж прости.

Аника попыталась встать. Ее связали.

— Вилку очень расстроилась! Она надеялась, ее речь так впечатлит тебя, что ты сама смоешь краску с волос и облегчишь всем жизнь. Но я тебя не обвиняю, ты не подумай. Ты же пиявка, а пиявки своих жертв не отпускают, пока крови не насосутся. И тут тоже не сужу, все мы выживаем, как можем. Я до последнего надеялся, что у Вилку паранойя разыгралась. Чем чаще она становится вдовой, тем расшатанней у нее нервы, мы с Марианной нашли ей психолога, сертификат к нему подарили, но Вилочка слишком уж своенравная, со всем справляться сама хочет… Извини, отвлекся, — вздохнул он. — А ты мне понравилась. Даже больше, чем Лизавета, честно. Жаль, что все так вышло.

— Что вышло?.. Что происходит?..

Руки и ноги Аники были стянуты кожаными ремнями. Футболка в области подмышек и брюки под коленями были разрезаны. Голова была липкой.

— Что вы делаете?..

Сколько бы ни дергалась Аника, ремни не поддавались.

Она лежала на каменном столе, под каменной плитой, угрожающе нависшей над телом. В темноте Аника разглядела какие-то шестеренки, механизмы, но так и не поняла, что к чему.

— Мы в подземелье, — подсказал старший Волкко. — Девочки еще готовятся к церемонии, а Калож ждет за дверью. Сейчас я пойду переоденусь, а вы пока поболтайте.

С этими словами старший Волкко скрылся. Аника не видела, куда он ушел.

— Макс!!! — закричала Аника. — Макс, это ты??

— Я.

Макс подошел ближе к глазам Аники. На нем был черный балахон. Как на портрете.

Аника расплакалась.

— Где я, Макс? — скулила она. — Что происходит?

— Я ведь не о многом просил тебя. Я просил тебя лишь о двух вещах, Аника, — траурно произнес он. — Когда я говорил, что не хочу знакомить тебя со своей семьей, когда я просил не выкладывать наши совместные фотографии, разве я был таким уж извергом? Я же говорил тебе — у меня были причины. Но ты и слушать не хотела! Обвиняла, что я не люблю тебя! И что, лучше стало? Если бы ты успокоилась, мы бы сейчас ели мороженое и смотрели сериальчик в нашей квартире. Мы были бы обычной счастливой парой, и я не потерял бы наследство холостяка Волкко. Нужно было просто поверить мне!

— Я же не знала-а-а! — прохныкала Аника.

Макс заткнул ее жестом.

— Вторая вещь — скрывать свой цвет волос. Это ведь не так сложно, да? — В его голосе слышался гнев. — Хорошенько промывать бритвы или выбрасывать их после первого раза, если для промывания мозгов не хватает! Красить волосы — это что, так уж сложно? Нет, это совсем не сложно!

— Макс! Макс, прости меня, забери меня отсюда! — ревела Аника. — Пожалуйста, мне страшно!

— Страшно? — усмехнулся Макс. — Да, я знаю. Тебе станет еще страшнее, когда ты узнаешь правду. Тебе ведь нравилось ходить по дому? Нравилось смотреть на портреты в капюшонах? Я говорил тебе об инициации, ты помнишь? Ты на все согласилась, помнишь? Отвечай!

— Да…

— Умница. Вот тебе правда: моя семья — древний клан Очидерередед.

— Чего, блин? — От недоумения Аника даже перестала хныкать.

— Это клан, цель которого — «очистка крови от скверны», — Макс показал скобочки пальцами. — Бред полнейший, знаю, но многие из Волкко в это верят. Например, Вилку. Всех ее мужей в могилу свели рыжие. Рыжий племянник, рыжий киллер и, самое ироничное, рыжий кот, выскочивший на дорогу. Моя семья всю жизнь страдает от рыжих людей и поэтому, лет где-то пятьсот назад, решила всех рыжих, ну, ты понимаешь, стереть с лица земли. «Очистить» целую планету — это перебор, так что начали с малого. С острова. Соседних островов. Ближних мест материка. И так маленькими шажочками мы охватывали все больше и больше земель. Но я не выдержал. Сбежал. Стал жить в «обычном» мире и, как это ни смешно, рыжие меня изводили. Я терял работу из-за них. Всегда! То меня подсидит рыжий хер. То рыжая язва жалобу накатает. И я вылетал. Всегда. У сестры рыжие отобрали возможность жить в браке, у меня — возможность зарабатывать на жизнь честным трудом. Печально, да?

Аника не ответила.

— Все шло не так уж и плохо. Я жил на деньги отца. Встретил женщину. Лизу. Она хотела лучшей жизни, я мог дать ей эту жизнь, все складывалось отлично. Мы поженились. Она без проблем прошла инициацию — нажала на рычаг Пресса, когда внутри, на твоем, кстати, месте, лежал незнакомый ей рыжец. Мы уехали, были счастливы. Но никак нельзя без «но». Лизе понравилось ЗДЕСЬ. Ей понравилась вся эта вычурная роскошь. Ей понравился Пресс. В общем, ей крышу снесло. Я подал на развод. И знаешь, что она вытворить решила? На рыжих людей на улице начала бросаться, чтобы ее в клане хоть оставили. Представь!

Макс страшно рассмеялся.

— А потом «взаимная симпатия» в приложении знакомств. Я полюбил тебя, Аника. И не перестал любить, когда узнал, что ты рыжец… Я ведь не о многом просил тебя, Аника. Просто скрывать, что ты рыжая. Жить со мной счастливо вдали от острова. И все…

Анике стоило бы включить кокетство (насколько это возможно в такой ситуации), но она проснулась после укола транквилизатора, ее связали и собирались убить, у Аники не было настроения говорить приятные вежливые вещи. Она высказала (прокричала с использованием матерных слов) все, что думала о сложившейся ситуации, о Максе и его свихнувшейся семейке.

Макс выслушал ее и сказал только:

— Прощай, Аника.

— Да какое «прощай»?? Ты чего удумал? Отпусти меня, я беременна от тебя, отпусти!!!

Калож скрылся из поля зрения.

— Мы знаем о ребенке, и нам очень жаль, — скорбно проговорил старший Волкко. Интересно, как долго он стоял там, в тени? — Калож, ты сможешь нажать на рычаг?

Макс не ответил.

— Давайте я, — любезно предложила Вилку.

Аника паниковала не на шутку. Она сумела выгнуть тело и поднять голову так, чтобы разглядеть их всех: Каложа, Жона, Марианну и Вилку. Все они в черных балахонах с капюшонами уставились на нее.

Вилку положила руку на большой красный рычаг. Она нарисовала готический макияж с поплывшими стрелками ради торжества в подземелье.

— Нет, вы чего, стойте! ОСТАНОВИТЕСЬ!!!

Аника много чего кричала, пока Пресс не придавил ее. Семейство Волкко в тысячный раз услышало тот самый звук, который не давал покоя Анике по ночам.

Культ Розы

У Розы выдалась паршивая неделя. Мягко говоря. Началась она с того, что Розу уволили. Она сломала кассовый аппарат. Пришлось признать, что от папы она не скоро съедет. Папу она, конечно, любит, но тишина, покой и единоличный контроль над жизнью…

И это был только понедельник.

Во вторник ей, о шок, пришло сообщение от бабушки. Они не виделись пять лет. Роза была уверена, что бабушка так никогда и не появится, не рискнет попасться полиции, вдруг им еще не наплевать. Хотя, на удивление, даже папа почти никак не отреагировал. Только плечами пожал и сказал удалить.

В сообщении бабушка написала: «Привет, Шрабочка, они идут, я переписала квартиру на тебя, сожги тут все, пожалуйста. Ключи в заднице у лебедя». И добавила адрес. Минут через десять. Будто не сразу сообразила, что Роза не знает, где провела безвылазно столько времени.

Папа сказал, что это бред, что стоит забить.

А потом, уже в четверг, Роза, повинуясь интуиции, зашла на новостной портал города, в котором жила бабушка, и увидела пост о том, как пожилая женщина упала с крыши при сомнительных обстоятельствах.

Сомнительным было то, что на записи видеорегистратора, которую предоставил неравнодушный читатель СМИ, было смутно различимо, что бабушка пятилась от кого-то и с крыши прыгнула, будто обращаясь к кому-то, скрытому от камеры.

А еще сомнительным было то, что бабушка жила в другом доме.

Папа был против. Он был очень сильно против.

Но Роза, уже совершеннолетняя и имеющая сбережения, которых ей хватит, пожалуй, на два месяца, собралась к бабушке.

Папа даже покричал, но не помогло. Наверное, он и сам понимал, что Розу не отговорить. Как и Макс. Брат даже не пытался говорить что-либо. Он уже привык к тому, что женщины с именем Роза бросают его.

В субботу Роза стояла у подъезда. Того самого. Пять лет назад полицейские честно пытались найти его по расплывчатым описаниям Розы. Она помнила облезающую голубую лавочку, бетонные ступени и пестроту рекламы. Все. А, еще деревья напротив. Все. Вот теперь точно все. И таких подъездов тысячи. Поэтому маму и бабушку не нашли. Ну, то есть бабушку. Тело мамы быстро оказалось в новостях, но на другом конце города.

Розе понадобилось, наверное, не меньше полутора часов, чтобы заметить лебедя из покрышек среди клумб, чтобы дождаться, когда улица максимально опустеет, чтоб пробраться к нему, желательно не замарав джинсы, чтобы засунуть руку в землю и подцепить металлическое колечко, чтобы вычистить грязь из-под ногтей, чтобы удержаться от панической атаки, чтобы открыть деверь того самого подъезда, чтобы подняться по той самой лестнице на пятый этаж, чтобы открыть ту самую дверь и оказаться в той самой квартире.

Глядясь в квадратное трюмо, Роза упала. Она слишком хорошо его помнила. Ее лицо было другим. Она была младше. Ее волосы были русыми, а не красными. У нее не было пирсинга. Но она точно так же смотрелась в это трюмо, заточенная в этой самой квартире.

Роза едва добежала до туалета, не наблевав на советский раритетный ковер.

Странно, что квартира официально принадлежала бабушке. Все-таки полиции, видимо, на нее уже наплевать. Иначе как имя бабушки так спокойно значилось в документах о недвижимости. Или о похитителях детей забывают, как только детям исполняется восемнадцать?

Роза лишь мельком взглянула на комнату, в которой они с мамой жили. Ей было интереснее (и спокойнее) задержаться в бабушкиной комнате. Большую часть площади занимали цветы. Розы, в основном. Роза насчитала горшков сорок и устала. Слишком много листов, слишком много шипов, слишком много цветов. Всего одна раскладушка. Всего одна тумбочка. Всего один стол, на которой, точно хирургические инструменты, были разложены грабельки, лопатки, дощечки, подвязки, баночки с удобрениями, семена и прочие атрибуты садоводства. Удручающее впечатление производил ряд стеклянных баночек с отводками. Разной степени гнилости. Очевидно, у бабушки бывали плохие дни, хотя Роза всегда считала ее лучшей среди всех садоводов.

В квартире показалось слишком душно, тесно, зелено. Роза решила прогуляться. Когда ее, утонувшую в своих мыслях, чуть не сбила машина, похожая на папину, Роза вспомнила дочерний долг и отписалась, что все хорошо. Ну, условно хорошо.

Улицы были чужими. Совершенно. Роза смутно припоминала, как они с мамой гуляли в первые месяцы после переезда. А потом бабушка запретила Розе (младшей-младшей Розе) выходить из дома.

Бабушку и маму тоже звали Розами. Традиция такая. Раньше младшей-младшей Розе это нравилось. Она чувствовала себя ближе к женской половине семьи. В отличие от Макса. Который отличался и именем, и полом, и тем, что в веселых поездках к милым женщинам за город он все время спал, а Роза играла с другими девочками.

От невозможности вечно оттягивать неизбежное Роза решила все-таки проведать бабушку. Она позвонила во все три городские больницы и узнала, где лежит та самая пенсионерка из новостей. Женщина из регистратуры сразу сказала, что приезжать не стоит, но Роза притворилась дурочкой и все равно явилась. Она не могла сидеть без дела. Не могла позволить себе погрузиться в воспоминания. Не могла не сделать вид, что она хорошая внучка.

Бабушка в неоднозначном состоянии, врачи изучают ее. К ней не пустили. Женщина из регистратуры осуждающе смотрела на Розу. То ли из-за ее «неформального» вида, то ли из-за подозрения, а не Роза ли столкнула бабушку ради квартиры.

Больница была для взрослых, но по планировке и по духу была ну очень похожа на ту, где ее оставила мама с пневмонией. Они тогда виделись в последний раз. Мама сказала, что любит ее. Роза не сразу осознала, как мама постаралась, чтобы ослушаться бабушку и привезти ее к настоящим врачам. Если бы не мама, Роза бы умерла. А так Розу, уже умирающую и брошенную в очереди в детской больнице, вылечили и доставали папе, который, как оказалось, не умер, хотя бабушка утверждала обратное.

В коридоре, у закрытой палаты, в которой лежала бабушка, на Розу странно смотрела какая-то женщина. Она была вся в черном и длинном. Низкая и округлая, похожая на кляксу. Пшеничные тусклые волосы собраны в тугой пучок. Из украшений — только какая-то невнятная брошка, которую Роза рассмотреть не смогла.

От пересечения пристальных взглядов атмосфера накалилась. Женщина неловко отвернулась. Розе стало стыдно. Может, женщина и не на нее пялилась. Может, у нее кто-то умирает, и она просто задумалась о том, как жить дальше. Может, она минуту назад узнала, что ее дочь, похожая на Розу, смертельно больна.

Может быть. Но тревожности меньше не стало.

Роза поспешила домой. У нее была идея сходить к тому дому, с которого прыгнула бабушка. Адрес в сети писали. Но… Но зачем?

Или, может, сходить к тому месту, где нашли тело мамы… Но зачем?

Интересно, что их троих звали Розами, что они втроем попадали в новости.

Сначала Розу, объявленную пропавшей уже четыре года, обнаружили в детской больнице с запущенной пневмонией. Это произвело такой резонанс, что заметка о ней даже попала в федеральную печатную газету. Папа до сих пор хранит вырезку.

Потом тело мамы, все в мелких порезах, нашли в сугробе. Виновного так и не поймали. Если искали…

А теперь бабушка упала с крыши.

Так себе статистика.

По дороге домой Роза оглядывалась раз шесть. Ей чудилось будто ее преследуют. Один раз ей показалось, что она краем глаза приметила черный силуэт, но мало ли людей носит темную одежду…

В квартире спокойнее не стало. Как будто даже хуже. Еще и живот заурчал. Проведя ревизию на кухне, Роза отправилась в магазин. Снова наружу…

От каждого взгляда у Розы мурашки бежали по спине. Она была уверена, что ее узнают. Она была похожа и на маму, и бабушку. Хотя вряд ли… Все-таки Розы всегда были нелюдимыми, отстраненными, максимально неприметными.

Розе захотелось домой. И, как ни странно, в голове вместе с мыслью «хочу домой» нарисовалась комната в бабушкиной квартире, а не папиной…

У подъезда курила женщина. В черном плаще, из-под которого торчал подол юбки-миди. Роза, как назло, долго не могла достать ключи из сумочки. Женщина пристально смотрела на нее.

— Не подскажите, который час? — хрипло спросила она.

Роза вздрогнула. Голос показался знакомым. Но мозг тут же заблокировал нехороший импульс.

Она, нервно (или от холода) потрясываясь, достала телефон из кармана. Очевидно, женщине ответ не понравился, она жутко скривилась. Возможно, ужасающее впечатление гримаса производила из-за шрама, проходящего через лоб женщины, лицо которой, по всей видимости, когда-то было очень красивым.

— Я тут уже два часа стою. Подругу не могу дождаться.

Роза с притворным пониманием кивнула.

— Пустить вас в подъезд, чтоб не мерзли?

— Благодарю. — Женщина улыбнулась. Вроде лоб в улыбке не так уж сильно и задействован, кожа шрама не морщилась, но Розе стало вновь не по себе.

Поднимаясь по лестнице, она словила нехорошее предчувствие. На одном из пролетов она резко остановилась и прислушалась: не идет ли за ней женщина. Тишина. Только ее сердцебиение. У Розы просто паранойя. Ей кажется, что с этой женщиной что-то не так. Роза просто на взводе. Да и вряд ли возможно посчитать шаги по ступеням и вычислить этаж. Вряд ли.

Выпив три кружки чая и съев два горячих бутерброда, Роза так и не согрелась. Только под ночь она обнаружила, что в бабушкиной комнате установлен кондиционер. Что-то новенькое. Он, очевидно, поддерживал какую-то особую температуру для растений. Роза, рискуя оказаться в аду по бабушкиным меркам, включила кондиционер на обогрев.

Звонил Макс. Роза не хотела отвечать. Она любила Макса, но он всегда говорил слишком честно и слишком по факту. Розе сейчас хотелось тишины и неведения.

— Привет-привет! — Роза выдавила из себя весь оптимизм, на который была способна.

— Она уже померла? — в лоб спросил Макс.

— Пока нет. Она в больнице. Врачи мне ничего толком не сказали. Кажется, они даже не поверили, что я ее родственница. Хотя не знаю, они странно себя вели.

— Может, домой? — Макс даже не скрывал отвращения к теме здоровья бабушки. — Как помрет, нам все равно кто-нибудь сообщит. Хоронить-то надо. Насчет матери же позвонили.

— Ну да… — Роза замерла, глядя на бесформенную тень от цветов в комнате с выключенной люстрой. Ей как будто почудилось свечение. — Тебе не кажется странным, что она вдруг объявилась, а потом почти сразу же упала?

— Внимание привлекает. На жалость давит. Прощения твоего хочет. Хотя не только перед тобой надо извиняться.

— Наверное, ты прав.

Роза прикусила губу. Иногда она настолько зацикливалась на себе, что совершенно забывала о Максе и о том, что он до сих пор проходит лечение… Оказалось, регулярный прием сильнейшего снотворного в детском возрасте — не самая лучшая добавка для формирующегося организма.

Но тогда все казалось нормальным. Не только мама и бабушка усыпляли мальчиков на веселых выходных за городом. Так делали и другие женщины. Не у всех же есть няньки, чтобы оставить сыновей на время поездки. В доме женщин по имени Роза была отдельная комната, в которой спали мальчики. Мамы приходили и обнимали их, читали им сказки, но просыпаться не позволяли. Они не были Розами.

Роза тогда и не думала жаловаться папе. Она думала, это нормально. Она думала, так принято, так все делают.

Кто бы знал, что в какой-то момент бабушка с мамой заберут Розу и сбегут в другой город, сказав Розе, что папа и Макс погибли в автокатастрофе. Кто бы знал, что папа будет их искать так долго. Кто бы знал, что Роза будет сидеть взаперти четыре года, уничтожит иммунитет и заболеет. Кто бы знал.

— Как думаешь, почему она не пришла на похороны мамы? — вдруг спросила Роза. — Почему маму хоронил папа, несмотря ни на что?

— Потому что она сука. Потому что она психопатка. Потому что они, обе психопатки, похитили тебя и скрывали, а на похоронах бабку бы точно повязали. Но это только догадки. Ведь она психопатка, и непонятно, что у нее в голове.

Макс говорил разумные вещи, но Роза его уже не слушала. Ей чудилось какое-то мерцание среди листьев.

— Ты прав. Да, ты во всем прав, — пробормотала она. — Прости, я очень устала, мне пора. Спокойной ночи.

Макс не стал возражать. Знал, что бесполезно.

— Ладно, давай. Гниль только свою не забудь обработать. Спок.

Роза уже сбросила. «Гнилью» Макс называл загноившийся пирсинг на лице Розы. Бабушка запрещала какие-либо украшения, допускалась одна только брошка, поэтому Роза, вырвавшись на свободу, исколола все лицо и скупила, кажется, все кольца с меркетплейса. Но ирония в том, что у нее была аллергия. На все сплавы. Даже на серебро и золото. Пирсинг не приживался. Разумный человек смирился бы, но только не Роза! Она еще верила, что найдет подходящий материал. Просто пока ей не повезло. Но когда-нибудь… Она подумает об этом позже.

Роза уронила куда-то телефон и даже не заметила. Она поскорее включила свет и начала двигать горшки и подставки. Она колола руки о шипы, но не замечала этого.

Ее что-то манило. Что-то звало.

Среди прочих скучных, красивых, но смертельно обычных цветов скрывался белый глиняный горшок. С необыкновенным розовым кустом. С бутонами, белыми у сердцевины, с розово-желтыми краями лепестков.

Вокруг горшка покоились опавшие лепестки. Розовые или желтые.

Бутоны мерцали. Завораживали.

Роза так долго смотрела на них, что глаза чуть не высохли. В чувства ее привел звук уведомления. Наверное, Макс еще раз напоминает о «гнили».

Телефон, оказывается, упал под стол. Там же Роза обнаружила бабушкин блокнот.

У бабушки был паршивый почерк. Разбирать график полива Роза не стала. Какая разница, раз бабушка все равно просила все сжечь.

Она искала название этого необычного растения.

На одной страничке бабушка нарисовала необыкновенный нежный бутон и подписала: «Желтый — да, розовый — нет. Не задавай глупых вопросов».

Ничего непонятно. Роза попыталась прогнать фотографию розы через умную камеру на смартфоне, но ничего не помогло. Поисковик выдавал похожие растения, но одноцветные. Но дело, наверное, в освещении, на фото бутоны выглядели белыми.

Роза плохо спала. Всю ночь ей мерещились темные силуэты. И запах роз. Когда она, измученная духотой, встала, чтобы включить кондиционер обратно, за входной дверью что-то послышалось… Будто шепот и… И звук, будто кто-то ковырялся в замке.

Когда Роза выбралась из липкого оцепенения паники и прокралась к глазку, по лестнице кто-то спускался. Две тени.

Наверное, просто дверью ошиблись. Праздновали выходные и дверь перепутали. Вот и все.

Весь день Роза посвятила изучению бабушкиного блокнота.

Бабушка писала: «Пои ее собой только тогда, когда чувствуешь, что тебе это нужно. Не гневи ее. Не проси слишком много».

Роза рассмотрела горшок таинственного цветка поближе. На белой глине были вырезаны фигуры. Женские силуэты на коленях. Бутоны. Огонь. Ножи.

В своем блокноте бабушка писала: «Берегись Флорибунды. Не верь ей. Никогда не верь ей, Шрабочка».

Флорибунда. Звучит знакомо. Поиск в интернете сообщил, что так называется сорт роз. Что ж, видимо, бабушкино ментальное здоровье с годами ухудшилось.

Когда бабушка сказала, что папа и Макс погибли, когда они втроем резко собрали вещи и поехали в другой город, даже никого не предупредив, чемоданы катили Роза и мама. Бабушка несла огромный короб.

В блокноте бабушка писала: «Они желают этому миру зла. Шрабочка, не верь им. Если со мной что-то случится, сожги здесь все».

В какой-то степени мило, что бабушка решила поделиться своим психозом с ней. Со своей Шрабочкой. Она всегда так называла Розу. А маму — Клаймерочкой.

Это глупо, это бессмысленно, но Роза все-таки дошла до того дома, с крыши которого упала бабушка. Слава журналистике XXI века, в посте были и фото, и видео, и адрес.

Роза почему-то думала, что дом выше. На видео казалось, будто бабушка падала вечность. Но это всего пять этажей. Хотя падение с крыши на козырек для пенсионерки должно было стать фатальным… Бабушка всегда была крепким орешком.

В своем блокноте бабушка написала: «Я это делаю ради всех. Не ради себя. Ради всех. Вы должны мне все простить».

Роза вряд ли сможет простить. С ужасом и отвращением она обнаружила неудовлетворение в своем сердце при виде этого дома. Ее мозг выдал: «Даже жаль, что она не разбилась».

Так нельзя думать. Так нельзя. Бабушка была нездорова. Она поступала плохо только потому, что она нездорова…

А Макс всегда говорил: «Может, это она убила нашу мать? Ты об этом не думала? Мать ослушалась и отвела тебя в больницу, хотя им, видите ли, нельзя верить медицине и технологиям. А потом ее нашли мертвой. Подумай об этом».

И Роза думала.

Бабушка в своем блокноте писала: «Она проникает в твое сознание. Она мутит твой разум. Это она сказала тебе открыть окно посреди ночи. Это она сделала. Она управляет нами».

У подъезда на лавочке сидела женщина со шрамом на лбу.

— Вы все еще ждете свою подругу? — спросила Роза. Обычно она не заговаривает с незнакомцами, но сегодня поддалась какому-то порыву.

Женщина криво усмехнулась.

— На самом деле она не совсем моя подруга. Такая формулировка вызывает меньше вопросов у посторонних, но она некорректна. Мы познакомились с Розой в клубе садоводов. Я бы не назвала нас близкими подругами, но знакомы мы давно. И обычно она всегда приходила на встречи, а сейчас я никак не могу связаться с ней.

— Понятно. — Странное совпадение. Отчего-то Роза ощущала, как внутри нее все замораживается и тупеет. — Вы переживаете за нее?

— Да. — Женщина улыбнулась, смущенно опуская глаза. — А еще у нее осталось кое-что, принадлежащее мне.

— И что же?

— Один редкий цветок. Роза любезно взяла его на передержку и пропала.

— Цветам тоже нужна передержка? — удивилась Роза. Садовод из нее был так себе, хоть бабушка и заставляла ее все детство поливать цветы.

— Конечно. Порой один паразит, случайно занесенный с улицы или из магазина, способен уничтожить сад, на который ты потратила всю свою жизнь. — Глаза женщины заблестели от слез. — Я знаю, что посвятила своему саду слишком большую часть своей жизни. Вступив в наше сообщество, я потеряла мужа, связь с семьей, карьеру, красоту. И я ни о чем не жалею. Цветы дают мне то, что не могут давать люди. Безвозмездную красоту. Предназначение. Власть. Любовь. Созидание. Садоводство — это не просто хобби. Это смысл жизнь. Это способ оставить после себя след.

Роза сочувственно кивнула.

Женщина была не в себе. И она говорила о бабушке. Очевидно, они состоят в одном клубе одержимых садоводов.

И сейчас эта женщина с уродливым шрамом на лбу и покалеченной психикой плачет из-за того, что бабушка забрала ее цветок.

Да уж… Роза впервые оказалась в такой ситуации.

Если подумать, то бабушка же все равно просила сжечь все… Так что… Ей явно не жаль имущества. Так что пусть. Пусть хоть одна сумасшедшая станет чуточку счастливее. Она, очевидно, страшно одинока, раз караулит подъезд уже вторые сутки ради цветка.

— А ваша подруга примерно моего роста, немного квадратная и с короткой седой стрижкой? — уточнила Роза.

Женщина просияла.

— Да, она именно такая. Вы ее знаете?

— Она моя бабушка. Она сейчас в больнице…

— Какой ужас! С ней все будет в порядке? — Она спросила учтиво, но взгляд ледяных глаз выдал безразличие. Очевидно, с бабушкой они совсем не близкие подруги, и женщину в действительности волнует только цветок. Ну и ладно. Не Розе судить.

— Думаю, она выкарабкается. Давайте я отдам вам цветок, вы только покажите какой, а то у бабушки их много.

— Его ни с кем не спутать. Благодарю.

На лестнице женщина следовала за Розой по пятам. Слишком близко. Будто хищник, который вот-вот схватит добычу.

Она осматривала каждый сантиметр коридора. Глядясь в трюмо, она пригладила волосы и с нескрываемым отвращением взглянула на свой шрам.

— У вас очень мило, — снисходительно похвалила женщина, снимая плащ. К черному платью была прикреплена брошка-роза.

— Спасибо. Я, кажется, не спросила вашего имени.

— Роза.

— Конечно.

А как иначе. Роза отчего-то была уверена, что все происходит именно так, как должно. Все логично. Конечно, это женщина тоже Роза. Разве не всех женщин должны звать Розами?

Роза провела гостью в бабушкину комнату. Роза-со-шрамом с хищной ухмылкой осматривала бабушкин цветник.

— Какой ваш?

— Вот тот, — Роза-со-шрамом показала на необыкновенный розовый куст в белом горшке.

— Не вздумай отдавать ей розу!!!

Роза и Роза-со-шрамом обернулись на бабушкин крик.

Она стояла в дверях комнаты. На костылях. С бинтом, торчащим из-под штанины. Но даже без гипса. Она выглядела вполне здоровой. Для человека, который упал с крыши.

— Сколько же ты ее кровью поила за такой мягкое приземление? — усмехнулась Роза-со-шрамом.

— Не твое дело! А ты какого черта творишь?! — этот вопрос был адресован Розе.

— Я?! Я что творю? Ты издеваешься?

Роза совсем потерялась. Чувство, будто все идет как надо, испарилось. Роза вдруг осознала, что она в чужом городе, в квартире, где ее держали против ее воли, в компании бабушки, которая чудом не только выжила после падения с пятого этажа, но и не сломала ни косточки, а еще с незнакомой женщиной с жутким шрамом и смутно знакомым голосом.

Глаза бабушки горели гневом.

— За всю твою жизнь я попросила тебя только о двух вещах: сжечь тут все и держаться подальше от Флорибунды.

— Да что это вообще значит? — Роза совсем потерялась.

— Это Флорибунда, дура! — крикнула бабушка, указывая на Розу-со-шармом.

Флорибунда игриво подмигнула и беззаботно произнесла:

— Мы опасались, что ты нас узнаешь. Но Бельведер ты не признала, так что в ход пошел более простой план.

Сейчас Роза, кажется, вспомнила. Тогда Флорибунда была моложе лет на десять. И у нее не было шрама. Она стала главной среди женщин по имени Роза незадолго до побега.

— А ты не думала, что проще написать, мол, берегись женщины с уродским шрамом на половину лица, а не странное имя? — возмутилась Роза.

— Тут она права, — согласилась Флорибунда. — Кстати, мне его твоя мать оставила, так что попрошу выбирать выражения.

— Что?.. — Роза подумала, что ослышалась. Мама была самой милой и спокойной женщиной на свете, она бы никогда никому не навредила…

Бабушка тяжело вздохнула.

— Я не думала, что ты все забыла… Это была моя ошибка. Я не смогла защитить своих девочек.

Кажется, по ее щеке скатилась слеза. Или Розе показалось?

— Это все очень интересно, Баккара, но я бы хотела вернуть то, что принадлежит нам, а не тебе. Эта история длится уже слишком долго, — Флорибунда устало поморщилась.

— Никогда! Я поила ее кровью девять лет, удача на моей стороне, да я тебя уничтожу! — Бабушка воинственно подняла костыль.

— Звучит угрожающе, — признала Флорибунда. — Жаль, что несколько неуместно. Бельведер, выйди, пожалуйста.

Из тени коридора появилась та женщина из больницы с револьвером в руке. Флорибунда заходила в квартиру после Розы. Видимо, она оставила дверь открытой, а Роза и не заметила.

— Здраствуй, Шраба, ты очень выросла! Убрать бы эту гадость из твоего лица, и ты будешь настоящей красавицей! — премило пролепетала женщина. Роза вдруг вспомнила, что так и не обработала нагноения.

Бельведер направила револьвер на бабушку.

Комната маленькая. А их четверо. И множество цветов. Макс обожал боевики и заставлял Розу смотреть их за компанию. Она бы допрыгнула до Бельведер. Она бы заломала ее. Она бы забрала револьвер. Она бы убила Флорибунду.

Вероятно, при таком раскладе могла бы пострадать бабушка, хотя ей, кажется, уже не так-то просто навредить…

Кажется, Флорибунда догадалась, о чем думает, Роза.

— Я понимаю, перед тобой стоит сложный выбор. Ты можешь отдать нам нашу святыню, которую твоя бабушка жестоко украла у нас, и уйти с миром. А можешь бороться. Но зачем тебе это? Ты забыла свои корни, ты не разделяешь нашу веру. Ты чужая. Обычная. Это не плохо, ты не подумай. Каждый имеет право выбрать свой путь. И сейчас тебе нужно принять сложное решение.

— Не отдавай розу! Ни за что! — прогремела бабушка. — Флорибунда хочет использовать ее для приближения Ссудного дня. Она хочет уничтожить наш мир. Они все. Они все злые! Они убили твою мать!

От перегрузки информации голова Розы пульсировала.

— Это правда?

— Формально, да. Но кто в этом виноват? Мы всего лишь пытались узнать, где наша святыня. Она достойно сопротивлялась. — Флорибунда скривилась, отчего шрам сделался еще отвратительнее. — Мы ничего не имели против Клаймеры, как и против тебя. Мы знаем, что во всем виновата твоя бабушка. Это она украла Розу, лишив наше сообщество смысла существования. Она всему виной. Отдай нам нашу реликвию, и мы отпустим тебя. Поверь, если бы мы хотели навредить тебе, я бы напала, как только ты впустила меня в квартиру.

— Что насчет бабушки? Ее вы отпустите?

— Нет. Врать не буду.

Флорибунда терпеливо ждала, когда Роза обдумает ее слова. Кажется, бабушка хотела сказать что-то, но Бельведер ткнула ее револьвером, и бабушка замолчала.

— А что насчет Ссудного дня? Это правда?

Флорибунда замялась, подбирая нужные слова.

— Да. — Даже странно, что она все-таки выбрала честность, бабушка врала Розе, а Флорибунда не лукавила. — Наше сообщество желает воздать грешникам за их проступки. Роза ведет нас. Она дарует нам видения и отвечает на наши вопросы. Она подсказывает нам. Маленькие действия, маленькие шажки, незаметные для властей, незаметные для церкви, постепенно ведут нас к Ссудному дню. Но ты можешь не переживать, дорогая, по нашему прогнозу он настанет через двести лет. Ни ты, ни твои близкие его не застанут.

Отчего-то от этих слов действительно стало меньше переживаний.

Но все-таки это «сообщество» сумасшедших женщин, которые совершают мелкие преступления, чтобы приблизить Небесную Кару, а руководит ими цветок… Явно же не стоит оставлять это просто так.

Но рисковать своей жизнью ради того, чтобы их остановить…

Можно же уехать домой к папе. Дождаться, когда все уляжется. Вернуться, отремонтировать и продать квартиру… И забыть обо всем. Снова. И на этот раз навсегда.

— Не делай этого, я тебя умоляю, — прошептала бабушка.

Умоляет… Роза не помнила, чтобы бабушка хотя бы просила. Бабушка всегда была командиром. Жестоким командиром. Она вступила в сообщество сумасшедших женщин по имени Роза, ввела туда свою дочь, потом внучку. Она позволила накачивать своего внука снотворным, отчего его организм до сих пор не оправился. Она украла свою внучку на четыре года.

Роза, не получавшая образование четыре года, ужасно сдала экзамены и толком не научилась пользоваться компьютером. Кажется, будто это мелочи, если сравнивать с другими проступками бабушки, но у Розы нет хорошего будущего и здоровой психики. И ради чего?

Ради спасения от теоретического Ссудного дня через двести лет. Да кто вообще знает, что будет через двести лет…

— Что ты решила? — мягко спросила Флорибунда.

Что делать? Что делать? Что делать?

Голова разрывалась от вопроса: спасать ли бабушку?

Вдруг Роза почувствовала прилив спокойствия. Весь мир перед глазами расплылся. Роза видела только розовый куст в горшке.

Бутоны переливались розово-золотым. И вдруг один из них порозовел от сердцевины до края лепестков. И осыпался.

Роза попросила пять минут, собрала свои вещи и ушла. Она не смотрела на бабушку. Завтра она забудет обо всем этом. Забудет о женщинах, которых зовут Роза. И забудет о том, что с ней когда-то было.

В своем блокноте бабушка писала: «Желтый — да, розовый — нет. Не задавай глупых вопросов».

Слезы Евангелины

В больницу зашла слепая женщина, и, вероятно, всем, кто видел ее, становилось понятно, что ослепла она недавно.

Женщина шла уверенно, хоть и медленнее, чем позволяла длина ног, твердо, почти с первой попытки хваталась за дверные ручки и уже привычно водила перед собой тросточкой. Только черные очки-мухи не скрывали страха упасть и опозориться, кривившего ее лицо. Гордая женщина.

Будь возможность накраситься, она бы скрыла усталость, съедающую изнутри панику перед возможным разоблачением, изувеченную надежду на бредовое воссоединение и тоску. По всему на свете.

Медсестра, вероятно, проигравшая в беззвучные буцыфа, проводила ее до нужной палаты.

— Любомира Богданова? — спросил грубый мужской голос.

По смущенному хрипку в начале и тому факту, что обладателю такого голоса вряд ли свойственно смущение, Любомира сделала достаточно простой вывод о том, что полицейского не предупредили об ее слепоте. Или о следах неотразимой красоты, которой женщина когда-то обладала, и хотя бы изредка старалась себе о ней напоминать и размышлять, мол, ну на всех же есть любители.

— Это я. Можно я присяду?

Присутствующие в комнате верно считали вопрос. Кто-то, судя по рукам женщина, помог ей сесть на стул у стены.

— Спасибо. — По голосу Любомиры вряд ли так можно подумать, но благодарила она искренне.

Говорить никто не торопился. Любомира слышала, как бьется ее сердце, как кто-то в палате отшаркивает нервный ритм по полу, как в коридоре ходят и кашляют люди.

— Думаю, самое время признаться, что это был розыгрыш, и отпустить меня с миром.

Жаждущие поскорее признаться в очередь не встали.

Полицейский кашлянул. Снова смущенно и уже раздраженно.

Удивительно, но всего за полгода слепоты Любомира научилась различать такие тонкости.

— Ладно. Не будем тянуть кота за хвост. Неделю назад в лесу был найден человек. Худой, больной, грязный. Все по классике. Из телесных повреждений только ободранная кожа на запястьях. Где был, не помнит. Знает только свое имя. Документов нет. И ни в одной базе его нет. Он назвал имя сестры. Мы надеялись, что вы сможете опознать его.

Но вряд ли получится. Он этого не сказал, но Любомира услышала.

— Мой брат мертв.

— Уверены?

— Разумеется, уверена, — прошипела она в темноту.

— Тело так и не нашли.

— Да бросьте, ангельски прекрасный мальчик пропал в лесу тринадцать лет назад, вам ли не знать, что таких детей живыми не находят.

В молчании Любомира слышала тяжелое, простуженное дыхание полицейского, шорохи медсестры (наверное, медсестры), которая помогла ей сесть, и слышала, как в коридоре катили коляску. И как коляска остановилась.

— Вероятность, будто вы чудом нашли его, настолько мала… что даже смешно. Он не может быть моим братом. Мой брат мертв.

И он не назвал бы ее имя. Что бы ни случилось, он не назвал бы ее имя.

— Поэтому мы надеялись, что вы сможете его опознать…

— Как?! По голосу? Ему было восемь. А сейчас вы хотите, чтоб я слушала голос… Сколько ему могло быть?.. Двадцать, двадцать один? Интересно, как вы себе это представляете.

— Он может знать что-то. Поговорите с ним.

Любомира не успела возмутиться. Дверь в палату открылась. Вкатили коляску. Мгновение тишины, мгновение Любомира молилась об инсульте, инфаркте, о чем угодно, лишь бы оказаться подальше, хоть на том свете. В другой темноте.

— Мирочка… Мирочка! Это вправду ты?..

Голос слезливый. Притворно слезливый. Любомира не поверила голосу.

Только вот голос назвал ее Мирочкой. Сто лет ее так никто не называл.

В миру Любомира представлялась Любой. Так люди могли предположить, что она какая-нибудь обыкновенная Любовь Ивановна, не больше, не сложнее.

Некогда родители и члены общины тоже звали ее Любой, хотя они-то знали, что она Любомира, дочь Филата. Только Проповедник называл ее Мирой. И то он нечасто к ней обращался.

А Мирочкой… Мирочкой ее называл только брат. И этот чужой голос в инвалидной коляске.

Голос лепетал что-то о том, как скучал, как не верил, что снова увидит ее. Любомира вжималась в спинку стула и ждала внезапной аритмической смерти.

Полицейский настаивал на том, чтобы Любомира позадавала вопросы, прислушалась к голосу. Сделала хоть что-то.

Любомира сжимала тросточку в руках и качала головой. Это все нереально. Это розыгрыш. Это шутка. Это жестокая шутка. Это месть. Да, точно, это месть Димы. Он хочет свести ее с ума.

Любомира задыхалась. Чернота в глазах начинала пульсировать. Пульсировать слева, там, от источника голоса.

Попытка сбежать успехом не увенчалась. Женщина чуть не налетела на коляску, не сразу отыскала дверь и совсем растерялась в шуме коридора.

Полицейский (или мужчина, притворяющийся полицейским) не торопился. Он усадил ее на лавочку в дальнем углу, где поменьше людей.

Любомира ругалась, била тросточкой по полу, один раз даже замахнулась на предполагаемое колено полицейского, но он перехватил ее движение.

Он ждал, когда она успокоится.

— Вы ведь не из полиции, да? — взмолилась Любомира, направляя усталое лицо туда, где, предположительно, был взгляд полицейского. — Я вас прошу, скажите уже, что это розыгрыш. Вас нанял Дмитрий, да? Этот козлина хочет меня с ума свести, это понятно. Но даже для него это перебор… Почему эта больница? Вы специально ее выбрали, да? Специально, чтобы окончательно меня доконать!..

Мужчина вздохнул. Побарабанил пальцем по скамье. Вибрации разошлись по всему сиденью.

— С больницей-то что не так? — устало спросил он.

— Здесь умер мой сын.

Мужчина вздохнул. Издал едва слышное «пу-пу-пу» губами. Очевидно, он был постарше, чем предположила Любомира.

— Это ближайший медицинский пункт от леса. Парня привезли сюда, потому что так быстрее. Это не заговор.

— Вы ведь актер, признайтесь. Пожалуйста.

— Дмитрий Богданов — это тот самый Богданов, про которого я думаю? — До него как будто только сейчас дошло. Как будто он не актер.

— Вероятно.

— Вы жена его брата? Думаете, он хочет довести вас, чтоб забрать все наследство? Это серьезные обвинения.

— Дело не в деньгах. Он думает, будто это я убила Сережу (это мой муж). Будто я специально врезалась в ту машину, чтоб сын умер.

— Вы тогда ослепли?

— Вижу, справки вы обо мне не наводили, — усмехнулась Любомира. — Тогда.

— Я знаю только, что вы… ну, из той секты. И что ваш брат пропал летом двухтысячного.

— Да. Пропал он, а нашли нас.

— Да. Вы уверены, что это не он?

— Уверена.

Хоть он и назвал ее Мирочкой. Хоть она и не была ни в чем уверена.

— Почему он на коляске? — спросила она.

— Он не может ходить.

— Логично. Но причина какая? Мой брат обожал бегать. Он был самым быстрым, самым сильным мальчиком в общине.

Полицейский (или актер) помялся, покашлял, но все-таки ответил:

— Мы думаем, его долго держали связанным. Он разучился ходить.

— Разучился ходить? У него мышцы атрофировались или что? Разве врачи не могут определить точно?

— Пока сложно сказать.

— Ваш сценарист не учел современную медицину, ясно.

Мужчина откашлялся.

— Если честно, то… Я сам не доверяю людям без документов, которых неожиданно находят на велосипедной дорожке. Но я видел, как врач тыкал в него иголкой, чтобы проверить, что он где чувствует. Парень не дернулся ни разу.

— Это еще ничего не значит. Мы похожи внешне?

— Не копии, но похожи. У него такой же цвет волос.

— Покраситься — не проблема. Какие глаза?

— Карие.

— Много людей с карими глазами. Какие у него глаза?

— Карие.

— Арахисовые, дубовые, в желтую крапинку, почти черные, однородные, с ободком вокруг радужки?

— А какие нужны?

Любомира усмехнулась. Точно актер. Любопытно заглядывающей ей под очки. Она это чувствовала.

***

Вероятно, эту запись переслушают не раз. Либо этот человек и впрямь полицейский, и это «опознание» пригодится его коллегам. Либо это актер, и Дима еще долго будет смеяться с того, как ловко он обдурил невестку.

— Каким был флюгер на доме? — Это был первый вопрос, который пришел ей в голову.

— Рыбка на шпажке. Отец обожал рыбачить.

Голос не стал лишний раз лепетать о том, как рад ее видеть. Оспаривать допрос. За это она была благодарна. Искренне.

— Как звали дочь Проповедника?

— Евангелина. Мы еще тогда считали, что Евангелие названо в ее честь, а не наоборот.

Голос тихо, смиренно рассмеялся. Сердце Любомиры сжалось.

— Какого цвета были глаза второй кошки, которую родители разрешили оставить?

— Голубые.

— Сколько родинок у меня на левом плече?

— Подвох. Три родинки, но на правом плече.

— Где прятали печенье от родителей?

— В старой жестяной коробке под крыльцом. Мирочка, это я. Это вправду я. Тебе не нужно проверять меня…

Любомира не останавливалась. Она старалась что-то придумать. Скорее, скорее! Что-то такое, что он точно не знает. Что-то такое, что не страшно произнести вслух.

— Кто в общине готовил самые вкусные пироги?

— Сложный вопрос. — Голос приуныл.

— Ничего сложного.

Неужели подловила? Любомира оскалилась. Да, конечно, этого они не учли, этого они не знают.

Но голос ответил:

— Матушка Светозара готовила самые вкусные пироги с вареньем, но мясные пироги у нее получались слишком жирные, поэтому на праздники их приносила Светлана, дочь Ефима.

Любомира сжала кулаки, сжала зубы. Голос звучал справа, напротив нее. Его голова на том же уровне, что ее. Он недалеко. Если она сейчас резко прыгнет на него, если попадет, она успеет расцарапать ему лицо прежде, чем ее оттащат. И никто больше не посмеет сказать, будто они похожи. По крайней мере, долгое время.

— Как звали нашу мать? — Ей потребовалось немало усилий, чтобы сказать «нашу», чтобы сдержать лицо.

— Ну, это совсем простой вопрос, Мирочка. Ее звали Феоклой. В миру она звалась Катей.

— Ты прав. Сдаю позиции. — Женщина усмехнулась.