Бесплатный фрагмент - Крысолов

Глава 1

Всякое движение порождает своего рода инерцию. Мы в жизни многое теряем и столь же многое приобретаем, чуть ли не каждый день, едва заметно и неуловимо. Но иной раз потери наши столь велики и значимы, что невольно клокочет в голове, да отдается в сердце вопрос «Почему я?!». Громом да криком, звоном звенит этот важный вопрос. Почему я? Но есть ли на него ответ — увы, не всегда. И в поисках его мы забиваемся в углы, в себя забиваемся, глубоко-глубоко, блуждаем, терзаем себя всячески, а ответа так и не находим. Нет его. Не «Почему?», а «Вопреки», вопреки здравой логике и всем устоявшимся законам, а порой и просто волею случая, вопреки общему течению событий. Ведь начало с концом не всегда между собой связаны, хоть одно из другого и вытекает.

Двадцать лет назад во время родов скончалась моя любимая супруга. Я помню все, как будто это было вчера. С самого утра ярко светило солнце, весна уже уверенно вступила в свои права и согревала промозглые тротуары да разрисовывала яркими красками ссутулившийся и посеревший за зиму город. Я дышал ароматами пробуждающейся природы и окрыленный носился по городу, делая последние приготовления к появлению нашего первенца.

И вот внезапно звонок. Ушатом холодной воды — смерть с того конца провода залилась мне прямо в уши и, разлившись по всему телу, тут же отравила его, целиком и полностью. Я без ума помчался в родильный дом, ничего не замечая, не слыша разрывавшегося телефона, не видя пешеходов, слабо помня светофоры и ничего уже о себе не зная. «Почему я?!» — эхом в никуда вопрос. Но где-то там в глубине уже зарождается что-то. Грязный и бесформенный ком, холодный и колючий, что-то похожее на чувство вины. За что себя винить, за что?!

Темнеет в глазах, там за туманом слышится грохот и скрежет металла. Тело невесомо болтается и трясется. Врезается во что-то, я слышу хруст костей, слышу, как бешено колотится сердце, слышу, что все стихло и где-то там вдали гудит город миллионом машинных колес.

— Живой?

Я открываю глаза и вижу какого-то неизвестного с расплывшимся лицом. Я что-то отвечаю.

— Легко отделался, — продолжает неизвестный. — Куда так мчал-то?

— Жена рожает.

— Вдовой решил ее оставить?

— Она умерла.

И все эти двадцать лет в голове эхом «Она умерла». Вижу себя со стороны всего в крови и осколках стекла, слушаю эти глухие слова и все не могу найти ответа на вопрос «Почему я? Почему она?».

Я встал у обрыва и пытался рассмотреть воды залива, но было уже темно и ничего нельзя было разобрать, будто бы подо мной клокотала сама преисподняя. Камень был надежно схвачен веревкой, которая цепко обвилась вокруг моей шеи. Я делаю шаг и тут же чувствую невыносимый холод балтийских вод. Меня тянет вниз, но я не волнуюсь, просто иду ко дну и не сопротивляюсь. Я открываю глаза, в мутной и темной воде ничего не видно. Камень врезается в ил. Подвешенный между дном и небом, отделенный от поверхности метрами воды, я практически готовлюсь умереть, но что-то во мне протестует. «Не сейчас, не время!» — кричит. Не помня себя, я начинаю бороться с веревкой. Узлы крепкие, не развязываются. Веревка прочная, не рвется. Я обнаруживаю в кармане ключ от машины и начинаю распиливать им веревку. Это длилось вечность. Я оторвался и устремился вверх.

Я выплыл на берег, лег на спину и уставился на звездное небо. В каждую звездочку вглядывался, будто бы видел их впервые, с трепетом каким-то и любовью. Но я ведь не хочу жить, совсем не хочу. И звезды мне эти не нужны, и небо тоже. Что же тогда, почему выплыл, зачем сопротивлялся? Во мне начинала закипать злоба, но ни на кого-то или на что-то, а сама по себе и безо всякой причины. Лежу на спине и хочу все вокруг себя сжечь и уничтожить.

— Не сезон еще для купаний, — откуда-то из темноты донесся мужской голос, и вслед за ним появился силуэт невысокого и коренастого мужика с простым и открытым лицом и добрыми глазами. Сквозь темноту на меня своей добротой смотрели.

— Да, холодна водичка, ничего не скажешь, — ответил я и только после этого начал ощущать холод. Меня всего трясло. Злоба куда-то отступила.

— Ты самоубивец, что ли? — спросил мужик, очерчивая дугу рукой вокруг своей шеи.

— Да это я так, круг спасательный к шее привязывал.

— Ай, врешь, — укоризненно протянул мужик, — не время тебе помирать, рано еще. Но ты не беспокойся, немного ждать осталось, освободишься скоро.

Он как-то нехотя развернулся и ушел в тьму, шаркая ленивыми ногами по гальке.

В темноте я еле-еле отыскал свою машину и поехал в город, весь трясясь от холода и необъяснимого чувства восторга.

В Петербург ехать не хотелось, и я решил остаться тут, в Выборге. Летний сезон еще не начался, и наверняка можно было снять номер в гостинице. Я поехал к той, где была сауна.

— Простите, а вам что нужно? — встревоженно спросила у меня девушка на ресепшене, разглядывая меня с ног до головы глазами, округлившимися от удивления и испуга.

Действительно, зрелище было ужасное, натуральный леший, а не перспективный постоялец.

— У вас есть свободные номера? Не важно какие, мне очень нужен номер. Со мной приключилось несчастье, и я весь вымок насквозь, мне нужно согреться и где-то переночевать! — выпалил я к своему удивлению скороговоркой, видимо, максимально вживаясь в роль потерпевшего крушение человека.

— Номера есть. Вы бы какой хотели? — спросила она уже без страха, но все с таким же удивленным выражением лица.

— Есть с видом на драккар? Кажется, тринадцатый, если мне память не изменяет. И еще я бы очень хотел в сауну попасть. Промок до нитки! Замерз как собака!

— Минуточку, — она деловито взяла в руки телефонную трубку и начала звонить. — Вам на какое время сауну?

— На самое ближайшее. И подскажите: бар работает еще?

Она одобрительно кивнула — работает, значит.

— Вот ключ от вашего номера, — протянула она мне карточку. — Через час спускайтесь этажом ниже, сауна будет готова. Вам потребуются услуги прачечной?

— Это было бы просто замечательно, выгляжу ужасно, — я засмеялся, мой внешний вид действительно меня смешил.

— Хорошо, заселяйтесь, я попрошу, чтобы к вам в ближайшее время поднялась горничная.

По пути в номер я заглянул в бар и взял бутылку водки. Во мне снова начинала закипать злоба.

                                  * * *

Неделю меня лихорадило, я только и делал, что сидел в сауне да пил в своем номере, покидая отель лишь на некоторое время, для того чтобы мне обновили белье. Днем прогуливался по окрестностям, заглядывал на рынок, потом шел в уютное кафе рядом с памятником Кнутссону, брал глинтвейн и не спеша возвращался обратно. Я будто бы жил вне времени: ни дел, ни забот, ничего.

— Виктор Павлович, ну ты где? — услышал я нервный голос своей управляющей, когда мне совершенно надоело игнорировать и вызовы, и сообщения на телефоне.

— В Выборге, Алиса Сергеевна, завтра возвращаюсь.

— Слава богу, а мы уж боялись, случилось что.

— Все хорошо, просто я устал.

— Мы вас ждем, Виктор Павлович.

— До завтра, Алиса Сергеевна.

— Доброй ночи.

Прослушав несколько телефонных гудков, я стал собираться.

                                  * * *

«Папа, не ищи меня. Не ищи, так будет лучше. Люблю тебя», — красивыми завитками расчертили лист бумаги буквы, старательно выведенные рукой моей дочери. Руки тряслись, она волновалась, торопилась, ей было страшно. И кто только пишет письма на бумаге сейчас. Квартира была пуста, я сам стал этой квартирой, ощутив всю эту пустоту своим нутром. Гнетущая, жалобная и тоскливая тишина. Повсюду на стенах движущиеся изображения прошедших дней и лет, минувших слез и улыбок. Все застывает и рассыпается. Я открываю окно и впускаю шум Невского в квартиру. Сквозняки разносят пыль прошлого, она вихрями кружит в комнатах и вылетает прочь. Злоба разрасталась, пронизывая меня насквозь, она уже стекала с кончиков моих пальцев и прожигала пол. Я снова терял, я снова был проклят и по инерции хотел отречься от всего, что у меня было. Злоба полыхала, я горел в ней и сгорал дотла. Как было раньше, больше быть не может.

Глава 2

— Виктор Павлович, что это значит, вы выходите из дела?! Как?! Что это означает для нас? — Руки Алисы Сергеевны делали нечто невообразимое в воздухе, а голос срывался, она очень нервничала, и поразительно, что это очень ей шло. Есть люди, которым нервозность придает некоторый комичный шарм.

— Я продаю ресторан, Алиса Сергеевна, потому что больше не испытываю к этому делу ничего, кроме отвращения. Такой специалист, как вы, без работы точно не останется, так же, как и Сергей. С вашим умением управлять и его умением готовить вас оторвут с руками и ногами.

— Но как, кому, когда? Что изменилось? Еще вчера вы были так счастливы и увлечены.

— Ничто не вечно под луной. Кому, не знаю, но постараюсь все уладить в ближайшее время. А вы, Алиса Сергеевна, успокойтесь, а то я совсем скоро перестану понимать, что вы хотите мне сказать.

Она села за рабочий стол, налила себе воды и одним глотком выпила содержимое. Жадно втянув воздух, Алиса Сергеевна глубоко выдохнула.

— Может быть, мы сможем купить ваш ресторан? — спросила она, и голос ее звучал уже намного ровнее и спокойнее.

— Вам стоит обсудить это с Сергеем. Сумма внушительная, и я не думаю, что вы осилите ее без кредита, а брать деньги в долг не самая разумная идея.

— Вздор! Если мы сохраним сотрудников, то сохраним и прибыль, а значит, и деньги вернем достаточно скоро. Меня просто трясет от мысли, что это место достанется какому-нибудь идиоту с деньгами, и он его похоронит. Я не могу этого позволить!

— Дело ваше. За 10 миллионов отдам все с оборудованием и посудой.

— Виктор Павлович, ваш ресторан стоит не меньше 20, вы сильно продешевите, продав его за 10.

— А вы плохо торгуетесь, Алиса Сергеевна. Давайте лучше подготовим документы.

— И куда вы теперь, Виктор Павлович? — спросила Алиса Сергеевна, когда мы закончили с документами.

— Куплю себе домик под Выборгом, буду выращивать картофель и кататься на лодке по заливу.

— Это на вас не похоже, куда же делась ваша воля к жизни?

— Была, да вся вышла. Да и кто говорит, что за пределами этой беготни и суеты жизни нет? Есть и еще какая! А природа там какая, Алиса Сергеевна, сказка! Неужто вы не были в тех краях?

— Была, конечно, но мне кажется, это такое место, в котором хорошо провести пару дней, и желательно летом. Страшно представить, какая там тоска зимой.

— Значит, истосковался я по тоске, простите мой каламбур. Я и квартиру с дачей уже на продажу выставил.

Алиса Сергеевна пристально всматривалась в меня во все время нашего разговора и будто бы решала в голове какую-то неразрешимую задачу. «Что с этим человеком не так?» — верно, думала она и не могла найти ответа. Впрочем, спроси она у меня об этом напрямую, я вряд ли бы нашел, что ей ответить. Я и сам не знал, а только чувствовал, что теперь все будет по-другому, и от этой догадки было и страшно, и приятно.

— Виктор Павлович, так что все-таки случилось? — спросила она наконец, видимо, устав мучить себя этим вопросом.

— Честно? Не знаю, но чувствую, что так более нельзя. Надоело мне все до чертиков: Петербург этот тесный, все эти хлопоты и тревоги, натурально тошнит от всего.

— А вы не боитесь, что это временно? Время нынче неспокойное, может, у вас просто нервишки шалят, а потом жалеть будете.

— С одной стороны, не жалеют только глупцы, а с другой, раз сам решил, то для чего жалеть. Мне порой кажется, что в наших порывах куда больше смысла и правды, чем в долгосрочном планировании и тщательном обдумывании. Не знаю, как объяснить, да и вряд ли смогу, мы с вами на разных языках сейчас поговорим и все равно друг друга не поймем.

Спустя полтора месяца Алиса Сергеевна стала новой владелицей моего ресторана. Даже трогательно, что она так прикипела к этому месту, что в каком-то смысле решила рискнуть ради его сохранения. А я, продав всю свою недвижимость и прочий хлам, напоминавший о прошлой жизни, уехал жить в глухую деревню под Выборгом, где приобрел ветхий домик.

Вычеркнул все что мог, все эти квартиры, которыми владел сам и которые перешли мне в наследство от родителей. Собрал в горсть все воспоминания от малых лет и до того самого вечера, как прочел письмо дочери, взял этот ворох и швырнул его в огонь, наблюдая, как в языках его горит моя фигура, корчась и крича от страха и боли.

Но я уже знал, что будет впереди, знал, к чему идти, и поверьте, нет страшнее человека, увидевшего цель и устремившегося к ней.

Глава 3

Первые полгода ушли на обустройство нового жилища, а если быть совсем уж честным, то на полное создание его, так как от старого дома осталась лишь земля, на которой он стоял. Деревня, в которой я жил, называлась Похьелла и была практически безлюдной, лишь на въезде в нее жила еще престарелая пара, которая, впрочем, довольно скоро ее покинула. Петр Борисович, глава семейства, приболел, и дети отвезли его в город. Так я остался в Похьелле совсем один. Другого мне и не нужно было, соседи лишь подозрительно меня изучали, чем сильно действовали мне на нервы. Бывало, выходишь на разбитое крыльцо дома, а Петр Борисович стоит за изгородью и смотрит, чуть ли не на корточках стоит.

— Чего вам, Петр Борисович? — спрашивал его и улыбался.

— Да я ничего, я ничего, — недовольно кряхтел он и спешно удалялся, насколько позволяла его старческая немощь, бурча себе под нос: — Занесло же его в нашу глушь. Дурной человек, ой, дурной человек!

И супруга его была такой же мнительной женщиной, единственное, возле дома моего не стояла и не выжидала ничего, но при встрече со мной чуть ли не плевалась всегда.

— Мado! — фыркала она и удалялась.

Вечерами в Похьелле было совсем тоскливо, и я часто уезжал в Выборг. Я любил этот город в прошлой жизни, полюбил и сейчас. Маленькие, тихие улочки, стены домов, дышащих стариной, и безумно красивый Монрепо — парк, в котором я мог пропадать часами, прогуливаясь по утесам среди сосен. В этой скупости северной природы сосредоточено столько молчаливого достоинства, что ты невольно чувствуешь себя невероятно маленьким. Но я был здесь на своем месте. Я со своей жизнью, внезапно вытянувшейся в одну простую линию, сливался с линиями скал и стволов и, тихо стремясь к своей цели, плескался волнами Финского залива.

Но злоба, кипящая внутри, отравляла этот праздник тишины и созерцания, запрещала его и подгоняла меня к работе. Впереди были долгие месяца кропотливого и мучительного труда, изнурительного и в конечном счете совершенно бессмысленного. Я понимал где-то там глубоко в подсознании, что все это время я упорно и скрупулезно буду рыть себе могилу, глубокую и комфортную.

Почва в Похьелле была ужасной: сплошь камни да валуны. И сперва, как только начал рыть землю, я не верил, что в конце концов добьюсь конечной цели, проклинал свою одержимость, но, понятное дело, не мог остановиться. Но потом дело пошло на лад. Весь день я рыл, ломом дробил камни, а ночью вывозил мусор на побережье и скидывал его в залив. В этой работе я совершенно потерял себя и все, что происходило вокруг, моей реальностью были лом, лопата и земля. Каждый день я сантиметр за сантиметром углублялся в эту ужасную каменистую почву, приближаясь к своей цели настойчиво и упорно. Я не обращал внимания ни на разбитые руки, ни на голод и жажду, я мог только рыть и желал только этого.

Спустя какое-то время, не знаю, сколько прошло дней, недель или месяцев, я совершенно случайно обнаружил в отражении ужасающего своей худобой человека, совершенно обросшего, в грязной одежде и с растрепанной в разные стороны бородой. «Нельзя так», — промелькнуло в голове. Как будто пробудившись ото сна, я пошел к яме, которую рыл, и измерил ее рулеткой. 3 метра вглубь и 3 метра вширь. Удивительно, как много я уже выкопал.

Я подошел к окну. С неба сыпал снег, впереди зима, она пахнула на меня сквозь стекло своим ледяным дыханием. Долгая и холодная зима. Время, когда мне совсем будет нечем заняться, возможно, даже копать нельзя будет, если почва промерзнет, но это нужно проверять, я уже ушел довольно глубоко. Сколько времени?

Я собрался и поехал в Выборг. В моей скромной лачуге совсем ничего не было, ни еды, ни даже куска мыла. Я настолько увлекся выкапыванием земли, что совсем забыл про обустройство своего жилища. Было еще не очень поздно, когда я приехал в город, и мне удалось заселиться в гостиницу. Я принял горячую ванную и побрился, посмотрел в зеркало, и стало как-то спокойнее на душе.

— Простите, — окликнула меня девушка на ресепшене, когда я собирался выйти и прогуляться по ночному городу.

Я подошел к ней.

— Я хотела сказать, что мы не сможем вас разместить дольше, чем до завтрашнего дня. Бронь, о которой я вам говорила при вашем заезде, подтвердилась, и у нас совсем не остается свободных номеров.

— Ничего страшного, я как раз собираюсь завтра уезжать.

Я вышел к набережной и закурил. Надо мною растянулось темное северное небо с далекими и холодными звездами. Обреюсь завтра наголо и поеду обратно. Зима совсем близко, а я с ума сойду, если не смогу зимой работать, не от скуки, а от нетерпения.

Я поужинал в ресторане и пошел в свой номер. С непривычки заныло в животе, давно я не ел так много. В одержимости своей я забыл про пищу и сон, обо всем на свете забыл, а сейчас, получив эти простые земные блага, уснул как убитый.

Поутру меня разбудили: пора было выселяться. Я, как и хотел, обрился наголо, набрал бритвенных принадлежностей, зашел на рынок за вкусным финским сыром, которым торговали из-под прилавка, и поехал в Похьеллу. Снег бил в лобовое стекло, нужно было торопиться.

                                  * * *

Необходимо уйти вглубь еще на три метра и потом пойти вширь. Сейчас не было никакого смысла расширять уже готовый участок, возможно, в будущем при оформлении спуска. Когда я пройду еще три метра вглубь, мне необходимо будет пойти в стороны и обозначить площадку прямоугольником. Пятнадцать метров в длину, шесть в ширину и два в высоту. Думаю, мне должно хватить. Самым сложным будет монтирование вентиляционных путей, чтобы в помещении всегда было достаточное количества воздуха. Впрочем, то обстоятельство, что я был в Похьелле совсем один, немного облегчало эту задачу.

Еще три метра вглубь. Я взял инструменты и спустился в яму.

Глава 4

Мы должны были приехать сюда буквально на день, переночевать и вернуться обратно в Петербург. Нам нравилось отдыхать тут, в Выборге, в тишине и легкой лирической задумчивости. Даже летом, когда на улицы высыпали туристы, здесь было как-то спокойно по сравнению с вечно спешащим и душным Петербургом, в котором, к слову, туристов было еще больше.

Как правило, мы останавливались в Viktoria в номере с видом на Северную гавань. В этот раз мы поселились там же, но в другом номере, все было забронировано на две недели вперед. Было прекрасное и на редкость теплое лето, дышащее с Финского приятной прохладой.

Мы гуляли по Монрепо, по этим извилистым тропинкам с разбросанными в разные стороны валунами, помнящими и финнов, и шведов, и бог весть кого еще, возможно, и тех самых птиц, доставших землю с глубин Мирового океана.

В тени вековых сосен мы прятались от палящих лучей северного солнца, пили вино и обсуждали самые важные глупости на свете. Здесь и сейчас был прекрасный май, а впереди было столько всего светлого и прекрасного.

Потом мы брали лодку, и я греб в центр гавани. Я останавливался, и мы просто лежали и смотрели в небо, такое бесконечное и безмятежное, втягивающее в себя и меня, и ее, и все-все на этом свете в одну безграничную безмятежность без очертаний и строгих линий. Мы растворялись в небе, а оно в нас, и все растворялось во всем.

Вечером мы шли на рынок и у хитрых бабушек покупали запрещенные товары из Финляндии — сыры, хамон и шоколад.

— Проверяют нас, сынок, вот и делаем вид, что квашеной капустой торгуем, — подмигнула нам старушка, показывая свой товар.

Позже мы шли в номер и, уже в достаточной степени охмелев, падали в кровать и растворялись в объятиях друг друга. И было уже другое небо, и звезды другие, и все было другим, чужим для всех, но исключительно нашим и только нашим.

На следующий день мы решили, что в Петербург не поедем, и стали судорожно искать себе жилье. Но никто ничего не сдавал, и мы разочарованно уже было поплелись в сторону вокзала, как я наткнулся на объявление о сдаче квартиры.

Можно сказать, что почти окраина, но и центр в Выборге с наперсток. Я не задумываясь позвонил и забронировал квартиру.

Шестой этаж, лифта нет, старый дом, возможно, шведский с витиеватыми лестницами, высокими потолками и широкими лестничными площадками. В самой квартире атмосферу старины бережно сохранили, стены так и дышали легкими прошедших дней. Даже пыль стояла в воздухе, будто бы с тех самых дней, уже много столетий в одном и том же положении. Она медленно стекала вверх по проникающим в комнаты солнечным лучам и исчезала в темных углах высоких потолков.

Я лежал на кровати и представлял, как в этой комнате под звуки старинного вальса танцуют призраки в красивых, но слишком уж замысловатых костюмах своих, и, кружась, проходят сквозь стены и устремляются в сторону заката.

Я вернулся в эту квартиру спустя десятилетия вместе с ее владельцем.

— За сколько вы готовы продать мне ее? — спросил я, не придавая особого значения цене.

— С учетом нынешних цен на недвижимость, — начал нудно продавец, и я понял, что он так скоро не закончит, — да и доход она мне приносит хороший.

— Давайте ближе к делу, я тороплюсь, — перебил я, чувствуя, что он будет продолжать и не остановится сам по себе.

— Пятнадцать миллионов, мне кажется, это хорошая цена.

— По рукам.

Спустя время, когда мы уладили все вопросы оформления, я зашел внутрь своих владений с несколькими ведрами краски разных цветов. Я помнил эту квартиру, я помнил все, что в ней происходило, и действительно видел призраков, но не танцующих вальс. Эти призраки с унылым видом ходили из угла в угол, смотрели на меня и будто бы чего-то ждали. Они никуда не исчезали и не растворялись в закате. Все это время они были со мной, были заперты во мне, и избавиться от них в своей глухой лесной избушке я не мог. Я должен был найти каждого из них и уничтожить, стереть из памяти.

Я вскрыл банки с краской и широкими мазками начал красить стены, пол и потолки, пытаясь закрасить все то, что сидело в моей голове годами. Спустя время комната обратилась в пестрое убожество. Я окинул ее взглядом и подумал: «Здесь не могло произойти ничего прекрасного». Я вышел на улицу, залез в машину и поехал в свою лесную избушку. На выезде из города я закурил. Если не поможет, то я спалю ее дотла.

Глава 5

Я установил клетки двумя рядами по пять штук в каждом. Между решетками, условно посередине, стоял столб с креплениями в виде цепей и кандалов. За ними я мог спокойно наблюдать с небольшой площадки, огороженной решетками. От пола до площадки было метра два с небольшим, и они соединялись лестницей, поднимающейся и опускающейся движением механизма. С площадки я поднимался вверх по настенной лестнице, открывал люк, плотно его закрывал и оказывался в небольшом подвале, который служил связующим звеном между жилыми помещениями и темницей в самом низу. Все было готово, и оставалось только найти будущих узников созданной мною тюрьмы.

Я не считал, сколько времени прошло, возможно, год, а может, и больше, это не имело никакого значения. Важным было лишь, ровен ли стык пола со стеной и насколько прочны решетки в клетках, возможно ли вскрыть замок, можно ли будет как-то выбраться из кандалов на столбе? Я проверял каждую мелочь, каждую неровность.

Самым сложным будет найти их. Найти и схватить.

Я поехал в Выборг и провел там целые сутки, приводя себя в порядок. Обновил гардероб, побрился, постригся и поехал в Петербург.

Всем известны эти злачные места на Думской и вокруг Сенной. Эти отвратительные заведения, на пороге которых можно увидеть валяющихся без чувств людей со следами рвоты на одежде. Побитые, с взъерошенными волосами, пьяные и одурманенные, бродят по тесным улочкам эти сомнамбулы, врезаются друг в друга, что-то мычат, дерутся и расползаются в разные стороны. Среди них бродил и я, пристально выбирая свою жертву.

Первая не должна быть идеальной, не имеет значения, какой она будет, главное, чтобы ее было просто схватить и потом незаметно для всех увести в машину. Таких тут было много, пьяные и одинокие, даже в их походке было нечто такое, какое-то едва заметное послание «Я хочу исчезнуть».

Но было до одури страшно. Повсюду камеры и глаза, да, большинство этих глаз практически ничего не видело, но тем не менее. А вдруг меня увидят, вдруг разоблачат меня, и тогда все это было зря. Но этого не могло быть.

У входа в один из многочисленных клубов началось какое-то движение. Я приблизился. Какой-то парень избивал девушку, таскал ее по асфальту, держа за крашеные белые локоны. У входа стоял охранник и не обращал на это ровным счетом никакого внимания. Прохожие тоже не придавали этому особого внимания.

— Почему никто не вступается за нее? — спросил я у случайного прохожего, лениво разглядывающего это избиение.

— Да это Сонька, — нехотя протянул он в ответ, — ее тут постоянно тузят. Никто же в небо не орет на то, что дождь идет?

Потасовка закончилась, немногие зеваки разошлись, а Сонька, опираясь о стену, поплелась куда-то в сторону Сенной. Я осторожно пошел за ней.

— Простите, быть может, я могу вам помочь? — обратился я к ней, когда она свернула в безлюдный переулок.

— Да иди ты к черту! — промямлила она, но остановилась и, развернувшись, замерла в выжидательной позе. — У тебя есть водка?

— Да, есть, но в машине.

— Пойдем!

И мы аккуратно поплелись в ту сторону, где я оставил свою машину.

Сонька была довольно симпатичной крашеной блондинкой лет 23, но, по-видимому, сильно пьющей. Лицо ее старилось от этой болезни и оттого исказилось, хотя еще сохраняло в себе остатки былого очарования.

Всю дорогу мы молчали, Сонька что-то бурчала себе под нос и иногда только спрашивала, долго ли еще идти. Я смотрел по сторонам, боясь, что нас кто-то увидит, но не видел ни камер вокруг, ни людей.

— Скоро, — отвечал я, и мы продолжали идти в тишине.

— Садись на заднее сиденье, ты, наверное, устала, — предложил я, — а я достану бутылку.

— Ну просто настоящий джентльмен, — кривясь проговорила Сонька и села в машину.

Я достал из бардачка платок, смочил его хлороформом и подошел к Соньке. Она и пикнуть не успела.

Я связал ей руки и ноги и заткнул рот кляпом. Загрузил на заднее сиденье и накрыл брезентом. Вокруг не было ни души. Я сел в машину и поехал. Сердце бешено колотилось, и ужасно хотелось вдавить педаль в пол и мчаться на всех парах, но я всеми силами успокаивал себя и старался ехать в пределах правил.

Все-таки как же хорошо, когда у тебя есть деньги. Можно достать все на свете, и хлороформ, и транквилизаторы для усыпления животных, все что хочешь в любых объемах и без лишних вопросов.

На выезде из города меня остановил инспектор.

— Майор Сергеенко, — представился он, — можно ваши документы?

Я дал ему все, что было нужно. Он тщательно все осмотрел и вернул мне обратно.

— Куда едете? — спросил он уже менее официальным тоном, и я понял, что меньше чем через минуту я продолжу свой путь.

— В сторону Выборга, на дачу, — ответил я, стараясь не выдавать голосом своего волнения.

— Рановато вы, до выходных то еще о-го-го сколько.

— А у меня отпуск, не могу уже больше в городе находиться.

— Как я вас понимаю. Счастливого пути!

— Спасибо вам, товарищ майор. Всего хорошего!

Я тронулся и поехал дальше. Больше на моем пути постов не было. За окнами мелькал темный лес. Я видел краем глаза, как в глубине его на меня смотрели угольки чьих-то глаз. Полыхали и сверлили меня насквозь. Как же страшно! Всю дорогу мне казалось, что вот-вот из ниоткуда появятся преследователи и настигнут меня. Но никого не было.

На подъезде к Похьелле Сонька начала шевелиться.

Я остановился возле дома и снова усыпил ее хлороформом. Оглянулся вокруг — никого. Прислушался — тишина, только деревья меж собой переговариваются и где-то далеко плещутся волны. Я закинул Соньку на плечо и понес ее в дом.

Теперь я мог хорошо ее рассмотреть. Крупные глаза и полные губы — она была настоящей красавицей, что с ней было не так? Она была вся грязная и побитая, в порванной одежде, которую давно не стирали. Я привязал ее к табурету и пошел затапливать баню.

— Ты как себя чувствуешь? — спросил я Соньку, когда она пришла в себя.

— Выпусти меня, урод! — ее язык заплетался, и она совершенно меня не боялась, значит, была еще пьяна.

Я усыпил ее хлороформом и отнес в баню. Там я тщательно отмыл ее с ног и до головы. У нее было прекрасное тело, но меня это совершенно не волновало. Я смотрел на него, как на изысканно изготовленную вещь. Вещи ее я сжег в банной печи, а Соньку отнес в темницу и заковал ее в кандалы.

Спустя несколько часов она пришла в себя. Я слышал, как она покрывает меня проклятиями. Я отставил в сторону чашку с чаем и спустился на площадку для наблюдения.

— Где ты, урод?! — кричала Сонька. — Покажись, ублюдок!

Я выкрутил вентиль с водой, и с потолка струями побежала холодная вода. Узница продолжала кричать, но потом, протрезвев от холодной воды, зарыдала и забилась в истерике. Я выключил воду и спустился к клеткам.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил я и предусмотрительно продолжил, повысив голос: — И перед тем, как ты начнешь орать, хочу тебя предупредить, что не сниму тебя с этого столба, пока мы не поговорим спокойно.

Она вылупилась на меня во все свои голубые глазищи. Я увидел страх в ее глазах. Она не знала, что мне ответить.

— Будешь орать, я снова тебя выключу, и так до бесконечности. Возможно, ты даже умрешь на этом столбе от истощения. Поверь, мне этого совершенно не хочется. Одно условие — мы должны поговорить спокойно.

— Зачем? — дрожащим голосом спросила она.

— Я хочу знать, что с тобой случилось.

— Что со мной случилось? — переспросила она.

— Да, что с тобой случилось?! — меня начинало это злить. — Скажи мне, почему тебя, молодую и красивую девушку, избивает какой-то урод возле клуба, а всем все равно, потому что ты для них пустое место?! Почему ты ходишь в грязном рванье, пьяная и побитая? Скажи мне, что с тобой случилось?!

— Я, я, я… — ее голос дрожал. — Я не знаю.

— А ты подумай, я никуда не тороплюсь. И ты, поверь, тоже.

— Я хочу домой, — она зарыдала.

— Тебя кто-то там ждет?

— Выпусти меня!

— Тебя кто-то там ждет?!

— Не-е-е-е-ет! — она завыла. — Меня никто не ждет. Я никому не нужна. Все умерли, а я осталась совсем одна.

— Кто умер?

— Все! Родители и мой жених.

— Как это произошло?

— Машина, в нас врезалась машина. Мы ехали с дачи. Они погибли, а я провалялась в больнице больше месяца. Никого больше нет.

Я ввел Соньке инъекцию с успокоительным препаратом.

— И тебя это сломило? — спросил я и продолжил: — Сейчас тебе станет лучше.

— Ты отравил меня? — спросила она, и в голосе ее было полное равнодушие.

— Нет, сейчас ты успокоишься.

— Я не знаю, для чего мне жить, — ответила она и замолчала.

Мы провели в молчании больше часа. Сонька совсем размякла и равнодушно смотрела в пол.

— Ты ведь не отпустишь меня? — спросила она.

— Нет.

— Зачем тогда все это?

— Я просто хочу, чтобы ты понимала, что сейчас умрешь.

                                  * * *

Она смотрела мне в глаза, когда я вспарывал ей живот, и орала. Мне было все равно.

Когда она окончательно смолкла, я вырезал ее внутренности и оставил тело висеть на столбе, чтобы сошла кровь, а сам пошел в баню, захватив по пути мешок с солью. Помывшись, я взял самую большую ванну, в которой спокойно помещался сам, и всыпал в него соль из мешка без остатка. Я стал наполнять ванну кипятком из котла, и когда ванна наполнилась, стал размешивать соль ковшом. Получился крепкий соляной раствор. Я оставил его, чтобы он остыл.

Наутро я погрузил Сонькино тело в раствор, вложил в ее распоротый живот гирю для груза и оставил вымачиваться. Спустя два дня распятая на столбе Сонька сохла в темнице среди клеток. Можно было отправляться на поиски новых узниц. Сонькино тело мне было нужно лишь для устрашения. Ее жизнь не была нужна ни мне, ни ей, а ее смерть никто и не заметил. И не важно, где бы она ее настигла: тут, в моей темнице, или там, на Думской, в толпе пьяных людей.

Глава 6

Сонька совсем высохла, ее иссохшее тело висело на столбе и смотрело перед собой пустыми глазницами. Пустая жизнь и тихая смерть. Разве могло быть как-то иначе? Возможно, не будь той машины, не будь тех смертей и не будь меня тогда на Думской. Но слишком много «не будь» и слишком мало «будь». Я не выстраивал каких-то философских систем вокруг своего ужасного поступка. Холодным умом непредвзятого судьи я понимал, что являюсь чудовищем, и понимал, что не имел никакого права лишать ее жизни, но этот судья слишком быстро замолкал и исчезал в лабиринтах моего подсознания, которое требовало новой крови и новых смертей. Я просто убил ее. И пока ее тело высыхало и скукоживалось, я весь высыхал от страха быть пойманным. Да, меня успокаивало то обстоятельство, что земля эта, как и квартира в Выборге, была куплена по фальшивым документам и оформлена на другого человека, которого уже и в живых, возможно, не было. Но я боялся быть разоблаченным. Меня не пугало наказание, тот же судья внутри меня давным-давно приговорил меня к смерти, и с вердиктом я был согласен, но не закончить начатое было никак невозможно, хуже любой пытки. И мысли о том, что кто-то остановит меня, вонзались в мозг раскаленными иглами. Я просыпался в ночи весь в холодном поту и прислушивался, всматривался в темноту вокруг себя. Ничего, всегда ничего. Иногда в дверном проеме стояла Сонька и говорила: «Ты меня убил». «Я знаю, знаю, что убил, покойся с миром», — отвечал я и пытался заснуть.

Но ее смерть была только началом, и не началом вовсе, а скорее мыслью, предшествующей шагу. Грядущие поиски будут куда сложнее и опаснее, это настоящая игра с огнем, от искр которой загоралась и жизнь во мне, совсем уж потухшая.

Я не мог разом взять и заточить в клетки десять человек, никак не мог, даже на Думской за раз не собрал бы их, как ни старался. Но мне и не нужны были эти Соньки с Думской. Я искал их, девушек, похожих на мою сбежавшую дочь.

Я мог часами ездить по улицам Петербурга и высматривать их в окна своего авто, это была настоящая пытка. От одной мысли о моей дочери становилось больно, и я скрепя сердце, беснуясь внутри себя, вырисовывал ее образ, извлекал его из глубин памяти, чтобы найти ту, которая будет хоть отдаленно на нее похожа.