электронная
Бесплатно
печатная A5
443
16+
Кровью своего сердца

Бесплатный фрагмент - Кровью своего сердца

Воспоминания

Объем:
370 стр.
Возрастное ограничение:
16+
ISBN:
978-5-0050-4755-7
электронная
Бесплатно
печатная A5
от 443
Купить по «цене читателя»

Скачать бесплатно:

Предисловие к первому изданию

Написать эту книгу было давней дедушкиной мечтой. Он осуществил ее, хотя и не до конца — книга так и осталась в рукописи, он не успел ее напечатать. И вот, спустя почти десять лет, книга его воспоминаний издана. Вы спросите меня — зачем?

В библиотеке моего деда всегда было много книг. Есть там и воспоминания А.И.Герцена «Былое и думы», которые дедушка не раз перечитывал, отмечая карандашом то, что считал наиболее значимым. Среди многочисленных карандашных помет есть одна, сделанная ручкой: «Чтобы написать собственные воспоминания, вовсе не нужно быть великим человеком или необыкновенным злодеем, знаменитым артистом или государственным деятелем; достаточно быть просто человеком, у которого есть что рассказать и который может и хочет рассказать это.

Каждая жизнь интересна — если не в отношении к личности, то к эпохе, к стране, в которой она живет».

Писатель доказывал «право на те или иные слова» каждого человека, независимо от масштабов его личности. История имеет своими символами крупных деятелей, но создается она простыми людьми. И именно через жизнь таких простых людей открывается нам истинный смысл прошлого.

Мой дед принадлежал к тому поколению, для которого точкой отсчета в системе их жизненных координат была война. Он — один из тех десяти процентов рожденных в 1923—1924 годах, что остались в живых к окончанию войны. Кто, как не он, имеет право на память, право на голос, право на текст. На этих страницах — его память. И пусть звучит его голос в строчках Книги его жизни, Книги, написанной «кровью своего сердца»… Я верю, этот голос будет услышан.

Диана Ганцева

Предисловие ко второму изданию

Впервые книгу воспоминаний моего деда мы издали 20 лет назад — к юбилею бабушки. В 1999 году ей исполнялось 75 лет, и мы привезли ей в подарок большую тяжёлую коробку, а в ней — 50 красных книжек с золотым тиснением на обложке. Любительское издание с кучей ошибок и опечаток, с фотографиями сомнительного качества, с не самой аккуратной прошивкой — как мы гордились этой книгой! Она была. Дедушкина мечта сбылась нашими усилиями.

И вот теперь — второе издание.

Зачем?

Я задумалась о необходимости переиздать эту книгу несколько лет назад, когда решила почитать её вместе с дочками. Мне представлялось, как мои девочки будут заворожённо слушать, а их воображение будет рисовать им картины прошлой жизни… На деле оказалось, что воображению разгуливаться негде — пришлось на каждом абзаце останавливаться и давать пояснения.

— А что такое плюшевка?

— А почему они «белые»?

— А что такое «ликбез»?

Мы полезли в словари и справочники, мы листали карты и книги по истории, воссоздавая культурно-исторический контекст. Так родилась идея сделать новое издание — уже не любительское, а самое настоящее, с комментариями и пояснениями, с необходимым «справочным аппаратом».

В итоге новое издание получило несколько ценных дополнений:

— раздел «Комментарии», где можно узнать значения незнакомых слов и понятий, прочитать подробности описываемых исторических событий, познакомиться с биографиями упомянутых в книге людей.

— Именной указатель, который содержит 199 имён и фамилий — пользуясь указателем, можно легко найти в тексте книги упоминания об интересующих людях.

— Географический указатель — в нём более 190 населенных пунктов и других географических наименований с указанием страниц, где о них говорится.

— Документы и фотографии. Разбирая дедушкин архив уже после издания первого тиража, я нашла документы и семейные фотографии, о существовании которых никто не знал. Они вошли во второе издание, дополнив семейную историю новыми лицами и фактами.

Для кого?

В первую очередь эта книга для нас — для дедовых внуков и правнуков, для моих растущих дочек и тех малышей, что родятся у них и продолжат семейную историю. Дед подписал свою рукопись: «На память детям, внукам, правнукам… и… от дедушки и отца». Теперь это наше дело — передать его память нашим детям и будущим внукам.

Второй круг читателей, кому может быть важна эта книга, — потомки тех, чьи имена и фамилии встречаются на её страницах. Они учились с дедом в школах, поступали до войны в институт, сражались под Киевом, потом выбирались из окружения, ходили на боевые задания в партизанском отряде, восстанавливали Слуцк и окрестные сёла после освобождения Беларуси… Кто-то из них погиб и, может быть, записанное у деда — это единственное, что известно об этих людях… У многих из них растут дети, внуки, правнуки — думаю, им может быть интересно узнать что-то о своих дедушках и бабушках.

А ещё эта книга для всех, кто хочет знать правду такой, какой она виделась там и тогда. В воспоминаниях моего деда глобальные исторические события предстают в своей обыденной повседневности. Катастрофа Киевского котла, в котором сгинули сотни тысяч наших солдат, видится нам глазами вчерашнего минского студента, впервые оказавшегося под бомбёжкой. Знаменитая партизанская «Рельсовая война» сворачивается до трёх подрывников, почти мальчишек, которые промозглой ночью закладывают толовую мину под рельс, вынимая грунт на расстеленную рядом телогрейку. И освобождение Слуцка оказывается более значимым, чем падение Берлина… Именно так видится в настоящем то, что потом когда-то будет оценено потомками, что войдёт в историю и ляжет на страницы учебников.

Эта книга — живая история, живая память о тех событиях, свидетелем и участником которых был мой дед, Михаил Александрович Никольский, рожденный в 1923 году. Он не был героем, не имел воинских званий, не дошёл до Берлина… Он воевал на своей земле, но не смог уберечь от пуль и огня никого из своей семьи, потеряв и отца, и мать, и сестру. Он выжил и рассказал свою правду о войне — простую правду обычного человека, прошедшего через нечеловеческие испытания.

Эта книга даёт возможность увидеть историю глазами тех, кто её делал, а не тех, кто потом её писал.

Диана Королькова

Михаил Александрович Никольский

от автора

Написать эти воспоминания меня заставило стихотворение «Семейная летопись» Евгения Чеканова1. Поскольку оно взволновало меня до глубины души, привожу его текст полностью, без сокращений. Вот он:

Простая жизнь подвластна забытью,

И трудно воротить ее из плена…

Однако родословную свою

Я смог познать до пятого колена.

Я помню вечер… Выло и мело

За окнами родительского дома,

А в доме было тихо и тепло,

И запах пищи плавал невесомо.

Трещала печь, и отблески огня

Лицо отца багряно заливали.

Он вспоминал… И в дрожь бросал меня

То жар любви, то жгучий лед печали.

Прошли года. С неясною тоской,

Как будто по утерянному раю,

В который раз в квартире городской

Я летопись фамильную листаю

И снова слышу, как вздыхает мать:

«Кому нужно собранье этих басен,

Их скоро будет некому читать…» —

Но верю я, что труд мой не напрасен,

Что не взорвется хрупкий шар земной,

По яростной орбите пролетая,

Что будет длиться начатая мной

Простой семьи история простая,

И что ее незыблемую гать

Сквозь топь веков мои продолжат дети…

А ты, мой друг? Что можешь ты сказать

Хотя бы о своем покойном деде?

Что ты припомнишь, кроме черт лица,

О чем расскажешь, коль спросить серьезно?

Ну, что молчишь? Иди, спроси отца.

Иди, спроси, пока еще не поздно!

Прочитал. Понравилось. И задумался, разволновавшись всерьез. На самом деле, что мне ответить на поставленные вопросы? Лично из своей жизни? Как на исповеди, откровенно…

Судьба сложилась так, что ответить на эти вопросы трудно, больно и тяжело. Почему?

Глава 1

Я и моя семья до 1940 года

Свою родословную я не смог познать даже до третьего колена. Частые переезды родителей. Жизнь на частных или государственных квартирах, только не в родном, родительском доме. И отец, когда я был пацаном, затем школьником, никогда не заводил речь о своем происхождении и о нашей родословной, считая, что сын не дорос до таких разговоров. Так что из воспоминаний отца мне не пришлось узнать ни «жара любви, ни жгучего льда печали». Ни дедушек, ни бабушек, кроме одной — матери моего отца, я не знал, не слышал их разговоров и не запомнил ничего. А теперь поздно, не спросишь. Годы ушли…

Что запомнилось? Из паспорта мамы, погибшей в сорок четвертом году от рук фашистов-карателей в болотах Загальщины, что в Любанском районе белорусского Полесья, случайно сохранившемся во внутреннем кармане ее «плюшевки»2, я увидел дату рождения отца в штампе о регистрации брака — 1895 год. По рассказам моей бабушки, его мамы, которая несколько лет жила вместе с нами, отец родился в семье сельского интеллигента. Сама бабушка долгие годы работала учительницей церковно-приходской школы в российском Нечерноземье недалеко от города Ярославля. Муж ее, мой дедушка, служил в церкви, не запомнил кем, и умер в годы гражданской войны от разрыва сердца. Бабушка не говорила, по какой причине, то ли от болезни, то ли от случайной пули. Словом, не знаю точно, потому что был еще малышом и не запомнил подробностей из разговоров взрослых. Видел сестру отца, которая приезжала к нам в гости еще до войны. Помню, бабушка рассказывала, как учился мой отец; он окончил гимназию3, красиво писал, умел рисовать, выполнял всю работу по хозяйству, многое мастерил своими руками.

В 1916 году его призвали в царскую армию. Он был вольноопределяющимся4 и служил в Могилеве, где находилась ставка5. Ожидал назначения на должность офицера младшего чина6. Но… в 1917 году победила Октябрьская революция. Царская армия распалась. Как говорила бабушка, отец не стал служить «ни белым, ни красным». В Кличевском районе Могилевской области на одиноком хуторке встретил молодую и красивую девушку. Через некоторое время они поженились. Оставаться в семье мамы отец не пожелал и забрал ее к себе в Ярославскую губернию, в деревню к моей бабушке. Прожили они там недолго, и вскоре переехали в Ярославль к дальним родственникам. В 1921—1922 годах на Волге часто возникали контрреволюционные мятежи, потом начался голод. Жить стало невозможно7.

В конце 1922 или в самом начале 1923 года, уже после моего появления на свет, по настоянию матери семья переехала на родину матери в Кличевский район Белоруссии. Через год, в 1924 году, родилась сестра Янина. Кстати, мама была полькой, исповедовала католичество8, поэтому Янина стала католичкой, а меня, по настоянию бабушки, окрестили православным.

Мария Никольская с сыном Мишенькой, 1923 год.

Еще через полгода отец стал искать какую-нибудь работу в Могилеве или Бобруйске, где у мамы жили родственники. Но не нашел ничего подходящего. В Осиповичах — тоже. В Слуцке уже был округ, но работы не нашлось и там. В 1924 или 1925 году, точно не помню, по направлению чиновников из окружного Совета отец получил должность статиста-плановика9 в Любанском райисполкоме. Это мне запомнилось надолго — однажды я порвал служебные бумаги отца, которые он принес домой, чтобы закончить работу в выходной день, за что получил ремнем «по мягкому месту».

Но вернусь на хутор Баранновина на Кличевщину, где мы жили с мамой и сестрой, пока отец не найдет работу и квартиру. Видел своих дедушку и бабушку по матери, но не запомнил их лиц — ничего не отложилось в моем детском сознании. Хорошо помню, что у дедушки были колоды с пчелами. Возле дома у крыльца росла груша-дичка, а с другой стороны — большой куст сирени, и весной запах от цветов через открытые окна проникал в комнаты. В хозяйстве были лошадь, коровы, свинья, куры, а также гуси и утки, которые паслись на ближайшем болоте. Словом, жили в достатке. На базаре в Осиповичах или Могилеве мы кое-что продавали и покупали все необходимое на зиму. С ближайшей станции Несета дорог на хутор не было, поэтому только зимой, когда болото покрывалось льдом, на санях можно было ехать куда угодно.

Помню брата мамы Ипполита и ее старшую сестру тетю Пэлю, она немного прихрамывала. Тетя Пэля потом жила в Минске у своего сына, моего двоюродного брата Станислава, и умерла уже после войны в 1983 году, прожив почти 90 лет.

Пока отец не получил направление в Любань, он работал в Слуцке и успел перевезти туда семью из Кличевщины. Жили мы на частной квартире, кажется, по улице Карла Либкнехта, рядом с ветлечебницей. Помню, вокруг нее был сад, и мы с пацанами часто забирались туда рвать крыжовник, за что мне тоже доставалось от отца. Вскоре после направления отец подыскал квартиру в Любани и забрал туда нас всех вместе с бабушкой, своей мамой, которой не было смысла оставаться одной в деревне после смерти дедушки.

В Любани мы жили на квартире у хозяина по фамилии Мирейчик. У него был дом на два крыльца, два входа, стоял он недалеко от рынка и пожарной каланчи, рядом с которой был сарай для бочек с водой и другого инвентаря и конюшня для лошадей. Еще в Любани была церковь, куда бабушка водила меня за руку, приучала молиться, причащаться. Сестру мама учила молиться по ксенжке10, как требовалось католическими ритуалами. Отец не верил, как говорят, ни в бога, ни в черта.

С одногодками мы ездили купаться летом на речку Оресса, ходили в лес за ягодами и грибами, иногда с нами ходила мама или отец, если у него было время.

В Любани мы прожили с 1925 по 1929 год. Здесь бабушка учила меня читать, писать и решать задачи. Ведь она работала в церковно-приходской школе более сорока лет еще до революции, и потому умела объяснить внуку все премудрости учебы, правда, без всяких учебников. Программу начального обучения она знала превосходно и усложняла материал по мере его усвоения. Особое внимание она обращала на то, чтобы я понимал смысл задачек по «Малинину-Буренину»11, и требовала безупречной правильности и каллиграфии, показывая пример в написании слов и предложений. Кроме того, бабушка водила меня в церковь. А в остальное время я был предоставлен сам себе, находясь в компании таких же пацанов.

Что еще запомнилось из тех времен?

Был случай, который остался в памяти на всю жизнь. Моя мать потом часто вспоминала, как я «обманул» ее и пассажиров в купе одного вагона. Как было дело? Мы с мамой и сестрой как-то весной ехали в Кличев из Любани. Сели мы на станции Уречье до Осипович. Я сидел у окна, рядом сестра и мать. Я любил смотреть в окно по пути следования поезда. А стекла в вагонах были тонкие. Когда поезд останавливался, во время торможения я стукнулся лбом о стекло, оно и треснуло. Испугался я, заволновалась мама. Через некоторое время после очередной остановки проводник, проходя по вагону, обнаружил треснувшее стекло, которое еще не вылетело.

— Кто разбил стекло? — обратился он к пассажирам.

— Мы не знаем, оно, наверное, уже было разбито, — в один голос утверждали пассажиры, пытаясь защитить мать и ребенка от наказания.

Но проводник, очевидно, был опытным. Он немного помолчал, а потом присел рядом со мной и спросил:

— Скажи, мальчик, ты разбил стекло?

— Да, я, — промямлил я сквозь слезы.

Мать и соседи по купе покраснели, как потом рассказывала мама. А проводник сказал:

— Зачем же вы меня обманывали? Я сразу заметил это, а мальчик сказал правду, честно признался. Вот за честное признание я наказывать его и его мать не буду, а вы учтите на будущее…

Я не сразу сообразил, что «подвел» всех, кто пытался заступиться за нас. Потом мама рассказывала эту историю и все, конечно же, смеялись, как я всех «обманул», сказав правду и признав вину. Еще мама говорила, что проводник был убежден в том, что такие малыши не могут обманывать и всегда говорят честно всю правду.

Еще помню, что нашими соседями по дому хозяина Мирейчика в Любани была семья еврея по фамилии Росман. Их дочь дружила с нами, и мы часто гуляли вместе. Давно это было, забылось. Но как-то я встретил ее в редакции Слуцкой районной газеты в 1962 году. Она тоже жила в Слуцке со своим вторым мужем и сыном.

В 1929 году, кажется, в начале августа, после известного постановления об обязательном начальном образовании12, отца освободили от работы в райисполкоме и по бумажке районо направили заведующим начальной школой в деревню Малые Городятичи Любаньского района. Помню, отец уехал по месту назначения и вскоре вернулся с тремя подводами13 и их хозяевами, единоличными крестьянами. Почти трое суток мы добирались до той деревни. Помню, под вечер переправлялись на пароме через реку Оресса. Пока переправлялись, совсем стемнело. Подводчики по совету паромщика предложили остановиться на ночлег прямо на другом берегу реки, около леса. Зажгли большой костер. Но уснуть никто не смог. Ночью у опушки леса появились волки. Начали выть. Лошади захрапели, возбужденные. Пришлось раскладывать костры вокруг стоянки. Хорошо, что успели запастись сухостоем и ломачьем сосновых веток разной толщины. Когда все несколько костров разгорелись в рост человека и осветили окрестность, волки отошли подальше. Крестьяне и отец бросали в них горящими головешками, но спокойствия в ту ночь никто не ожидал. Вторую ночь провели без волнений, так как остановились в какой-то деревне, а утром следующего дня приехали на место.

Большинство домов в деревне Малые Городятичи были крыты соломой, пол земляной, а в сенях часто стояли овцы, телята, поросята и другая живность. Начальная школа размещалась в бывшем доме священника: в одной половине две комнаты и кухня с отдельным выходом во двор для учителя с семьей, в другой половине через коридор — большой зал, где располагались два класса: первый и третий в первую смену и второй и четвертый во вторую. Отец был учителем всех классов и заведующим начальной школой. Рядом с домом была церковь, через дорогу — большой сад, гумно, где хранились снопы ржи, пшеницы, солома, сено, был ток для молотьбы вручную цепами14. Словом, все условия для жизни учителя были созданы.

В том же двадцать девятом году начались мелиоративные работы в бассейне реки Оресса под руководством ученого из Минска по фамилии Тризно15. Он некоторое время жил у нас. Помню, как на реку впервые были доставлены две землечерпалки импортного производства: одну называли «Немка», вторую — «Американка». Мы вместе с пацанами из деревни часто бегали смотреть на работу по углублению реки. Вместе с илом черпак выбрасывал на берег вьюнов, даже рыб, не успевших выскользнуть из ковша. А однажды землечерпалка, не выдержав нагрузки на опоры, вышла из строя и потонула. Пока ее подняли, отремонтировали, прошло много времени, и все это время с борта затонувшей машины пацаны и местные рыбаки с удовольствием ловили рыбу. Это было гораздо удобнее, чем забрасывать удочки или сеть с берега. А по окончании всех работ около деревни Тризно в знак благодарности за теплый прием и гостеприимство подарил отцу красивый альбом с большими фотографиями под заглавием «Мелиоративные работы в бассейне реки Оресса». Этот альбом пропал во время войны, возможно, он сгорел в доме во время бомбежки совхоза «Жалы» фашистскими самолетами.

Помню, как трудно было в деревне, среди полесских болот, приобщить ребятишек к знаниям. Многие родители просто не пускали детей в школу. «Куда им наука, — говорили они, — пусть привыкают на земле трудиться». Тем более в сентябре начиналась тяжелая работа по уборке урожая: различных овощей и фруктов, кроме того, молотьба ржи, пшеницы, ячменя, овса и других злаковых культур. Сколько раз приходилось отцу посещать крестьянские семьи, чтобы убедить родителей в необходимости школьных занятий. Несмотря на большие трудности, первого сентября в школе начались занятия. Писали больше на грифельных досках, так как тетрадей, ручек и чернил не хватало. Мел и классная доска были основными «средствами производства» на уроках в сельской школе. Были еще несколько географических карт для четвертого класса. Отцу удалось укомплектовать учащимися все четыре класса начальной школы, так как многие ребята раньше посещали занятия в других школах района.

Семья Никольских: мать Мария Францевна, сын Михаил, бабушка Елизавета, дочь Янина, отец Александр Михайлович, 1932г. Снято в дер. Заельное Любанского района, где Александр Михайлович был заведующим начальной школы.

Меня же продолжала учить бабушка, считая, что по многим разделам программы мне удалось обогнать своих сверстников, и с ними вместе на уроках мне нечего будет делать. Дома я прошел программу первого и второго класса. Мне иногда удавалось уговорить отца, чтобы он разрешил мне поприсутствовать на каком-нибудь уроке, посмотреть, действительно ли я не отстал. Но бабушка была твердо уверена, что ни о каком отставании не может быть и речи.

За время учебы дома и в школе мне запомнились три события. Расскажу о них по порядку.

Живя в деревне, сельчане держали корову, свиней, овец, птицу и другую живность. Отец с матерью тоже решили купить корову. После первой зарплаты, а отец за заведование школой и преподавание в четырех классах в две смены получал в то время прилично, кажется, до 80 рублей в месяц16. Корова на рынке в Любани, как говорили крестьяне, стоила 75 рублей. Но отец поехал не на рынок, а по совету хорошего знакомого отправился в деревню Грабово к одному крестьянину, который собирался продавать хорошую корову. Поехали они вместе на подводе в воскресенье, когда не было уроков. Купили, помню, рыжую, невысокую, со сбитым рогом — она упиралась, не хотела идти, зацепилась рогом за кривую ветку дерева и сломала тот рог. Он отвалился, потекла кровь, ранку перевязали тряпкой. Вот такой ее привели вечером домой и поставили в сарай. Положили ей траву и ботвы с огорода, а потом закрыли дверь снаружи и пошли спать. Каково же было мамино удивление, когда утром она не нашла коровы в сарае. Отец сразу побежал к своему знакомому, а тот посоветовал ехать к хозяину, у которого купили корову. Поехали в тот же день. Оказалось, что корова действительно у него.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
Бесплатно
печатная A5
от 443
Купить по «цене читателя»

Скачать бесплатно: