Бесплатный фрагмент - Кровь вампира

ФЛОРЕНС МАРРИАТ
КРОВЬ ВАМПИРА
Литературный перевод с английского
(роман, 1897)

ОТ ПЕРЕВОДЧИКА

В 1897 году в Лондоне вышли сразу два романа о вампирах. Один написал ирландец Брэм Стокер и поселил своего героя в замке в Трансильвании. Автор второго, куда менее известного сегодня романа — англичанка Флоренс Марриат, дочь морского писателя капитана Фредерика Марриата, плодовитая сочинительница «сенсационных» романов и увлечённая спиритка, вхожая в круг знаменитых медиумов своего времени. Её вампир получился совсем другим: женщина родом с Ямайки, которая не пьёт кровь своих жертв, а забирает саму их жизненную силу — за это позднейшие исследователи и назвали Харриет Брандт «психическим вампиром».

Харриет — не хищница из готического замка. Она обаятельная, щедрая, нелепо доверчивая девушка, которая искренне хочет любить и быть любимой, а вместо этого раз за разом наблюдает, как чахнут и умирают те, к кому она успела привязаться. Марриат наделяет свою героиню и свободой, и проклятием одновременно: Харриет и правда, сама того не желая, губит близких — но при этом остаётся фигурой скорее трагической, чем зловещей, и читателя исподволь подталкивают ей сочувствовать, а не бояться её. Роман вышел в год «Дракулы» и почти сразу оказался в его тени, но, пожалуй, именно то, что делало книгу неудобной для викторианской полки, сегодня читается интереснее всего.

Русскому читателю стоит заранее настроиться на две вещи.

Первая: это далеко не всё время мрачная книга. Добрая половина её — курортная комедия нравов: перепалки за table d’hôte, скандалы из-за купален, несносная баронесса, во весь голос честящая слуг на променаде. Готический сюжет прорастает сквозь эту светскую суету медленно, почти незаметно, и тем сильнее действует, когда наконец берёт верх.

Вторая: взгляды автора на «дурную кровь» и происхождение — это чистые взгляды конца XIX века, и Марриат не иронизирует над ними, а вкладывает их в уста самых симпатичных читателю персонажей. Сегодня это воспринимается не как медицинская или расовая истина, а как выразительный документ эпохи — и тем интереснее наблюдать, как сама героиня раз за разом вызывает больше сочувствия, чем осуждения, вопреки собственному приговору, который выносит ей текст.

При переводе я старался не «причёсывать» историю под современную прозу и не состаривать её нарочно под стилизацию — а дать русскому читателю прочитать её так, будто она написана сегодня, но случилась сто с лишним лет назад: с той же скукой приморского городка, той же взаимной неприязнью соседей по гостинице и тем же вопросом, который роман задаёт под занавес — можно ли всю жизнь расплачиваться за грехи, которые совершил не ты.

ГЛАВА I

Дело шло к обеду. Длинная набережная Эйста почти опустела; та же участь постигла полосу рыхлого желтого песка у ее подножия, а между тем все table d’hôtes спешно заполнялись гостями. Анри, самый молодой из официантов отеля «Лион д'Ор», стоял на ступенях между двумя огромными золочеными львами, вздыбленными по обе стороны от входа, и что было сил тряс колокольчик, созывая опоздавших к столу, — резкий, дребезжащий звон заставлял дам, дожидавшихся начала обеда в маленькой гостиной сбоку, зажимать уши. Филипп и Жюль торопливо накрывали мраморные столики на открытом балконе перед salle à manger, где посторонние могли пообедать à la carte, если пожелают. В зале длинные узкие столы украшали пыльные герани и фуксии, а к горлышку каждой судочницы был привязан пучок несвежих искусственных цветов. Впрочем, постояльцы «Лион д'Ор» — в основном англичане — слишком проголодались, чтобы придираться к обстановке.

Баронесса Гобелли, с мужем по одну руку и сыном по другую, первой заняла место за столом. Она неизменно появлялась к супу — давно заметив, что пришедшим раньше достается порция побольше, чем опоздавшим. Ничего подобного не тревожило миссис Пуллен и ее подругу мисс Лейтон, сидевших напротив баронессы с семейством: potage aux croutons, которым обычно открывался обед table d’hôte, занимал их мало. Длинные столы быстро заполнились разношерстной публикой — англичанами, немцами, бельгийцами, — и все болтали разом, особенно иностранцы, взахлеб, наперегонки. Среди гостей мелькали дети, большей частью капризные и невоспитанные, которых то и дело приходилось одергивать, отчего губы мисс Лейтон кривились в гадливой гримасе. Прямо напротив нее, рядом с Бобби Бейтсом, сыном баронессы от первого брака (с которым она обращалась так, будто ему было лет десять), стоял свободный стул, повернутый спинкой к столу в знак того, что место занято.

— Уж не для немецкой ли это принцессы, о которой мадам Ламон так любит рассказывать, — шепнула Элинор Лейтон на ухо миссис Пуллен. — Утром она говорила, что ждет ее сегодня к вечеру.

— О, вряд ли! — отозвалась подруга. — Я мало смыслю в титулах, но сомневаюсь, что принцесса станет обедать за общим table d’hôte.

— Подумаешь, немецкая принцесса! — вновь скривила губы мисс Лейтон: она была дочерью лорда Уолтемстоу и невысоко ставила любую знать, кроме английской.

Не успела она договорить, как стул напротив резко придвинули к столу, и на него уселась молодая девушка — уселась и смело, хоть и без вызова, обвела глазами столы и соседей по обе стороны. Девушка была скорее приметной, чем красивой: красота ее не бросалась в глаза с первого взгляда. Фигура — высокая, но тонкая и гибкая, почти без костей, — покачивалась на стуле из стороны в сторону. Кожа бесцветная, но чистая. Глаза продолговатые, темные, узкие, с тяжелыми веками и густыми черными ресницами, ложившимися на щеки. Брови — дугой, тонко очерченные, нос — прямой и небольшой. А вот рот — крупный, губы густого, кровавого оттенка, за которыми виднелись мелкие белые зубы. Довершала облик масса мягких, тускло-иссиня-черных волос, небрежно скрученных на затылке, — казалось, они не знали ни гребня, ни шпилек. Одета девушка была очень просто, в белое батистовое платье, но не прошло и пяти минут, как все дамы за столом разглядели, что щедро нашитые на него кружева — дорогой валансьен, а у горла платье скреплено бриллиантовой застежкой. Новоприбывшую нисколько не смущали устремленные на нее взгляды; она сносила их спокойно, украдкой улыбаясь то одному, то другому, — пока не подали entrées, и тогда все ее внимание сосредоточилось на тарелке. Мисс Лейтон подумалось, что ей еще не доводилось видеть, чтобы молодая особа поглощала еду с такой жадностью и таким удовольствием. Она невольно не могла отвести от нее глаз. Баронесса Гобелли, и та, при всей своей неопрятности за столом — она разбрасывала еду по тарелке, а то и по скатерти, — не шла ни в какое сравнение с незнакомкой. Дело было не столько в быстроте и явном аппетите, сколько в том, как девушка не сводила глаз с еды, точно боялась, что кто-то ее отнимет. Едва тарелка опустела, она резко подозвала официанта по-французски и велела принести добавки.

— Вот это правильно, милочка! — воскликнула баронесса, тряхнув огромной головой и широко улыбнувшись новенькой. — Заставляй их носить добавку! Отличное блюдо, я и сама еще возьму!

Едва Филипп положил последнюю порцию entrée на тарелку девушки, баронесса сунула свою тарелку ему под нос.

— Эй! — сказала она. — Принеси-ка еще три порции — барону, Бобби и мне!

Официант покачал головой, давая понять, что блюдо кончилось, но баронессу такими отговорками было не унять. Она подняла шум. Редкая трапеза обходилась без перебранки между этой ужасной женщиной и прислугой отеля.

— Ну вот, опять началось, — шепнула мисс Лейтон на ухо миссис Пуллен. Официант принес другое блюдо, но баронесса требовала добавки именно tête de veau aux champignons.

— Il n’y a plus, Madame! — уверял Филипп с извиняющимся жестом.

— Чего он там говорит? — осведомилась баронесса, по-французски понимавшая плохо.

— Больше нет, моя дорогая! — с сильным немецким акцентом перевел муж.

— Ну и наглость! — вспыхнула баронесса. — А ну, зовите сюда мсье немедленно! Я живо разберусь, кормят тут как следует или нет, в этой паршивой гостинице!

Дамы, понимавшие по-английски, взглянули на нее с ужасом, но мадам Гобелли это ничуть не заботило: она то и дело выкрикивала «мсье!», пока обед не подошел к концу без всякого удовлетворения ее претензий, и тогда она рассудила, что разумнее заняться обедом, а дрязги отложить до более удобного случая.

Баронесса Гобелли оставалась для большинства постояльцев отеля загадкой. Женщина огромного, слоновьего сложения, с крупным плоским лицом, неуклюжими руками и ногами. Кожа грубая, волосы грубые, черты лица грубые. Единственное, что скрашивало в остальном малопривлекательное лицо, — пара добродушных, хоть и хитроватых голубых глаз да ровный ряд крепких белых зубов. Кем баронесса была прежде — толком никто не знал. По ее необразованности и отсутствию манер легко угадывалось низкое происхождение, и все же она запросто упоминала аристократические, даже королевские имена, держалась так, точно эти семейства и их дома были ей хорошо знакомы. Ходил слух, будто до замужества она служила кухаркой у старого мистера Бейтса, и когда тот умер, оставив ей единственного ребенка и изрядное состояние, маленький немецкий барон рассудил, что ее деньги вполне возмещают недостаток породы. Баронесса была вопиюще вульгарна и, если ее задеть, вопиюще бранчлива, но отходчива и не лишена грубоватого добродушия, а вдобавок наделена изрядной житейской сметкой, заменявшей ей ум. При этом она беззастенчиво лгала и едва ли не гордилась этим. Обладая деньгами в достатке, она имела обыкновение внезапно к кому-нибудь привязываться — осыпать подарками и милостями, пока не наскучит, а после так же внезапно охладевать, без всякой видимой причины, и порой даже оскорблять тех, от кого не могла отделаться иначе. Барон был у нее всецело под каблуком, более того — раболепствовал в ее присутствии, что удивляло тех, кто не знал: среди прочих притязаний баронесса уверяла, что состоит в сношениях с некими сверхъестественными и невидимыми существами, способными покарать всякого, кто ее прогневит. Этот страх — вкупе с тем, что все деньги были у нее и она держала кошелек на крепком замке, — заставлял барона исполнять любую волю жены, точно раб. Быть может, самый мягкий уголок в сердце баронессы был отведен ее хилому и ничем не примечательному сыну Бобби Бейтсу, хотя обходилась она с ним с грубостью тигрицы, опекающей детеныша. За ним она следила еще пристальнее, чем за мужем, и Бобби, хоть ему и минуло девятнадцать, при матери не смел и пикнуть.

Когда подали сыр, Элинор Лейтон поднялась из-за стола с досадливым жестом.

— Уйдем отсюда, Маргарет, — произнесла она вполголоса. — Я больше не могу этого выносить.

Обе дамы вышли из-за стола и, миновав балкон, направились туда, где на набережной стояли крашеные железные стулья и столики — для прохожих, пожелавших отдохнуть и утолить жажду лимонадом или легким пивом.

— Интересно, кто эта девушка, — заметила миссис Пуллен, когда они отошли достаточно далеко. — Не знаю, нравится она мне или нет, но в ней есть что-то незаурядное.

— Вы находите? — отозвалась мисс Лейтон. — По-моему, она отличилась лишь тем, что ела как баклан. Я в жизни не видела, чтобы кто-то в приличном обществе так набрасывался на еду! Меня чуть не стошнило.

— Неужели настолько плохо? — рассеянно откликнулась миссис Пуллен, куда более сдержанная по натуре. В этот миг ее внимание привлекла коляска с малышкой, и она поднялась ей навстречу.

— Как она, няня? — спросила она с тревогой, будто рассталась с ребенком не час назад, а куда раньше. — Все время не спала?

— Да, мэм, вовсю глазела по сторонам! Но, кажется, теперь клонит ко сну. Я подумала, не пора ли внести ее в дом.

— Нет-нет, не в такой чудный теплый вечер! Если уснет на воздухе — не беда. Оставьте ее со мной, а сами узнайте, будьте добры, имя той барышни, что сидела напротив меня за обедом. Филипп понимает по-английски, он подскажет.

— Зачем это тебе? — поинтересовалась мисс Лейтон, когда горничная удалилась.

— Сама не знаю. Просто любопытно. Слишком уж она молода, чтобы путешествовать одной.

Элинор Лейтон ничего не ответила и, перейдя набережную, остановилась, глядя на море. Она ждала жениха, капитана Ральфа Пуллена из Лимерикских стрелков, а тот все откладывал приезд, отчего Эйст начинал казаться ей на редкость скучным местом.

Постояльцы «Лион д'Ора» к тому времени отобедали и понемногу собирались на набережной, чтобы прогуляться перед тем, как разойтись по многочисленным cafés-chantants, расставленным через равные промежутки вдоль моря. Среди прочих показалась и баронесса Гобелли, тяжело опираясь одной рукой на толстую трость, другой — на плечо мужа. Странная то была пара на вечерней прогулке.

Она — рослая и грузная, на голову выше спутника; он — с плотным туловищем на коротких ногах, в огромной шляпе, нахлобученной по самые брови, да и шеи-то у него почти не было, так что поля будто лежали прямо на плечах, — представлял собой фигуру довольно комичную, шагая рядом с женой и слегка сгибаясь под тяжестью ее руки. И все же она искренне им гордилась. Несмотря на нескладную фигуру, барон обладал тем мягким немецким лицом — светло-голубые водянистые глаза, длинный нос, рыжевато-золотистые волосы и борода, — что иным казалось красивым, и баронесса не уставала рассказывать всем и каждому, что с него якобы писали какого-то прославленного святого.

Сама она смотрелась и того забавнее: денег имела в достатке, но полное равнодушие к нарядам заставляло прохожих оборачиваться ей вслед. В тот вечер на ней было шелковое платье по семнадцать шиллингов за ярд, дорогая бархатная накидка, шляпка — точно с помойки, и нитяные перчатки с дырами на все пальцы. Проходя мимо мисс Лейтон, она потрясла у нее перед носом толстой тростью и крикнула так, что услышали все вокруг:

— Ну что, когда же к вам пожалует ваш красавец капитан, мисс Лейтон, а? Гляди, как бы не приударил за другой девицей! «Когда в тоске я думал о своей л-ю-б-в-и…» Ха-ха-ха!

Элинор слегка порозовела, но головы не повернула и вниманием обидчицу не удостоила. Баронессу она ненавидела с настоящей, глухой злобой; ее гордую, холодную натуру коробили и грубость этой женщины, и ее фамильярность.

— Опять с отродьем нянчишься! — крикнула баронесса, проходя мимо Маргарет Пуллен, тихонько покачивавшей коляску, чтобы убаюкать младенца. — Взяла бы да утопила его сразу, как родила, — избавила бы себя от хлопот! Я вот жалею порой, что не сделала так с этим чертенком Бобби! Эй, ты где там, Бобби?

— Тут я, мама, прямо за тобой! — отозвался недалекий на вид юноша.

— Смотри у меня, не смей убегать от отца и от меня да подмигивать девицам! Успеешь еще, правда, Густав? — обратилась она к барону.

— Идем, Роберт, и слушайся, что говорит мать, — произнес герр барон с гортанным немецким выговором, и странное трио двинулось дальше по набережной, а баронесса на ходу вслух комментировала всех встречных.

Маргарет Пуллен осталась сидеть у коляски, а взгляд ее, как и у Элинор, был устремлен на спокойную гладь моря. Августовское солнце уже совсем скрылось, и в воздухе явственно чувствовался тот неопределенный, неприятный запах, что всегда сопутствует дюнам Эйста. Все вокруг замерло в вялой, душной истоме — в небе уже собиралась гроза. Маргарет думала о муже, полковнике Артуре Пуллене, старшем брате жениха мисс Лейтон, — он служил сейчас в Индии ради нее и дочери. Отпустить его одного после единственного счастливого года супружества было для Маргарет тяжелым испытанием, но скорое рождение дочери не позволило ей отправиться в такое долгое путешествие, и пришлось остаться. Теперь малышке было уже полгода, полковник Пуллен рассчитывал вернуться к Рождеству и советовал жене подождать его здесь. И все же порой ею овладевала грусть.

В этом мире все случается так внезапно — кто мог бы поручиться, что она с мужем еще свидится, что Артур увидит свою дочку, что сама она доживет до того часа, когда вложит девочку в руки отца? Но такие мысли, она знала, были нездоровы, и она обычно старалась их отогнать. Вернувшаяся служанка с ответом на порученный вопрос вывела ее из задумчивости.

— С вашего позволения, мэм, барышню зовут мисс Брандт, и Филипп говорит, она приехала из Лондона.

— Англичанка! Ни за что бы не подумала, — заметила миссис Пуллен. — Она так хорошо говорит по-французски.

— Взять теперь малышку, мэм?

— Да, покатайте ее по набережной, я скоро подойду.

Пока горничная исполняла поручение, Маргарет окликнула мисс Лейтон:

— Элинор! Иди сюда!

— Что там? — спросила та, садясь рядом.

— Новую девушку зовут Брандт, она из Англии. Ты бы поверила?

— Мне не было до нее дела настолько, чтобы строить догадки на этот счет. Я только заметила, что рот у нее до ушей и ест она, как свинья. Какое нам дело, откуда она родом?

В этот миг миссис Монтегю, переправлявшая вместе с мужем целый выводок из девяти детей в Брюссель — в наивной уверенности, что жизнь там обойдется дешевле, чем в Англии, — спустилась с гостиничного крыльца, волоча за собой полдюжины отпрысков, и направилась прямо к Маргарет Пуллен.

— Ах, миссис Пуллен! Как зовут ту барышню, что сидела напротив вас за обедом? Все только о ней и спрашивают! Говорят, она несметно богата и путешествует одна. Вы видели кружево на ее платье? Настоящий валансьен, а какие бриллиантовые кольца! Фредерик говорит, они, должно быть, стоят целое состояние. Верно, особа не из последних!

— Напротив: няня говорит, она англичанка, и зовут ее Брандт. У нее здесь совсем нет знакомых?

— Мадам Ламон рассказывает, будто она приехала вместе с другой девушкой, но они поселились в разных частях гостиницы. Странно, не правда ли?

— И весьма неприлично, — вставила Элинор Лейтон. — По мне, чем меньше с ней знаться, тем лучше. Никогда не знаешь, каких знакомств наберешься в подобном месте! Как погляжу порой на этот table d’hôte — точно зверинец, — мне становится дурно.

— Право? — отозвалась миссис Монтегю. — А по-моему, презабавно. Вот хотя бы баронесса Гобелли…

— Не упоминайте ее при мне! — с отвращением воскликнула мисс Лейтон. — Эта особа не годится для приличного общества!

— Она, конечно, простовата и ведет себя странно, — сказала миссис Монтегю, — но очень добра. Моему маленькому Эдварду она вчера подарила луидор — мне даже неловко было позволить ему принять подарок!

— Вот вам и доказательство ее вульгарности, — воскликнула Элинор Лейтон, у которой самой не нашлось бы и шести пенсов на подарки, — это лишь значит, что она надеется деньгами искупить все прочие свои недостатки! Мисс Тейлор, которая уехала на прошлой неделе, она подарила дорогую брошь прямо со своей шеи. Скудная плата за все те унижения, что бедняжке пришлось от нее вытерпеть! Полагаю, эта nouveau riche попытается задобрить и нас тем же способом.

В эту минуту на балконе, возвышавшемся всего на несколько футов над тем местом, где они сидели, показался предмет их разговора — мисс Брандт. На ней было то же платье, что и за обедом, только теперь плечи покрывала легкая пушистая шаль. Она замерла, улыбаясь и глядя на дам (те, разумеется, разом умолкли), а затем спустилась по ступеням между вздыбленными золочеными львами и, будто робея, подошла ближе. Миссис Пуллен решила, что было бы невежливо вовсе не замечать новую знакомую, и — к вящей досаде мисс Лейтон — негромко произнесла: «Добрый вечер!»

Для мисс Брандт этого оказалось довольно. Она приблизилась, вся сияя улыбкой.

— Добрый вечер! Правда, чудесно здесь? Так тепло и мягко — совсем как на острове, только гораздо свежее!

Она обвела взглядом набережную, заполненную гуляющими, и глубоко, с наслаждением вздохнула.

— Как весело им всем, и как я счастлива! Знаете, чего бы мне хотелось больше всего на свете? — обратилась она к миссис Пуллен.

— Право, нет!

— Мне хотелось бы носиться взад-вперед по этой дороге, что есть духу, вскинув руки над головой, и кричать во весь голос!

Дамы обменялись изумленными взглядами, но Маргарет Пуллен не удержалась от улыбки и спросила новую знакомую, отчего же ей этого хочется.

— Ах, потому что я свободна — наконец-то свободна, после десяти долгих лет заточения! Истинная правда, честное слово, вы бы чувствовали то же самое, доведись вам просидеть взаперти в мерзком монастыре с одиннадцати лет!

При слове «монастырь» на лицах всех трех дам мгновенно отразился истинно протестантский ужас: миссис Монтегю поспешно собрала вокруг себя все свое семейство и увела подальше от греха, хотя ей самой куда как хотелось дослушать историю мисс Брандт до конца, а Элинор Лейтон отодвинула стул подальше. Но Маргарет Пуллен заинтересовалась и попросила девушку продолжать.

— В монастыре! Так вы, стало быть, католичка?

Харриет Брандт вдруг широко раскрыла свои сонные глаза.

— Право, не знаю! Сама толком не уверена, кто я. Религии-то в монастыре мне вбили предостаточно, приходилось твердить с ними все молитвы, но родители мои католиками, кажется, не были. Впрочем, теперь это неважно: я сама себе хозяйка и вольна быть, кем захочу!

— Вы, стало быть, имели несчастье лишиться родителей?

— Да, давным-давно, потому опекун, мистер Троулер, и отдал меня в монастырь учиться. Десять лет там просидела! Каково, а? Мне уже двадцать один, вот я теперь и свободна! Видите ли, — доверительно продолжала девушка, — родители оставили мне все свое состояние, и, едва достигнув совершеннолетия, я вступила во владение им. Мой опекун, мистер Троулер, — он живет на Ямайке, я вам говорила, что приехала с Ямайки? — думал, что, выйдя из монастыря, я поселюсь у него с женой и стану платить им за постой, но я отказалась. Слишком уж крепко они меня держали в прежние годы! Мне хотелось повидать свет, пожить настоящей жизнью — вот чего я всегда ждала, — и, как только все дела уладились, я покинула Вест-Индию и приехала сюда!

— Но, кажется, в гостинице говорили, что вы приехали из Англии?

— Так и есть! Пароход пришел в Лондон, и я неделю там пробыла, прежде чем отправиться дальше.

— Но вы слишком молоды, чтобы путешествовать одной, мисс Брандт! Английские барышни так не делают, — заметила миссис Пуллен.

— Я не совсем одна! Ольга Бримон, что училась со мной в монастыре, едет со мной. Только она нездорова, лежит у себя наверху. Она едет к брату в Брюссель, вот мы и отправились вместе. На пароходе у нас была одна каюта, и Ольге было очень худо. Одну ночь доктор даже думал, что она умрет! Я все время была при ней, просиживала ночи напролет, только толку от этого было мало. В Лондоне мы задержались — хотели купить платьев и всякой всячины, — но она не могла выходить, и мне пришлось идти одной. Ее брата сейчас нет в Брюсселе, он написал ей дожидаться в Эйсте, пока он за ней не приедет, а мне все равно было некуда деваться, вот я и поехала с ней! Теперь ей уже лучше. Весь день проспала.

— А что вы станете делать, когда подруга вас покинет? — спросила миссис Пуллен.

— Ах, не знаю! Буду путешествовать, наверное! Поеду, куда вздумается.

— Вы не собираетесь пройтись сегодня вечером? — вполголоса осведомилась Элинор Лейтон у подруги, желая прервать этот разговор.

— Отчего же, собираюсь! Я говорила няне, что скоро присоединюсь к ней с малышкой.

— Тогда принести тебе шляпу? — спросила мисс Лейтон, поднимаясь, чтобы идти наверх.

— Да, будь добра, и бархатную накидку — вдруг похолодает.

— И я схожу за своей! — воскликнула мисс Брандт, вскакивая с готовностью. — Можно, я пойду с вами? Только скажу Ольге, что ухожу, и сразу вернусь, через пять минут! — и, не дожидаясь ответа, унеслась прочь.

— Вот что ты на нас навлекла! — с досадой заметила Элинор.

— Ну, я тут ни при чем, — отозвалась Маргарет. — И, в конце концов, что за беда? Простая любезность одинокой девушке. Мне она даже нравится, Элинор! Она, конечно, чересчур фамильярна и болтлива, но подумай только, каково это — вдруг оказаться сама себе хозяйкой, да еще с деньгами, после десяти лет взаперти за монастырскими стенами! От такого и голову потерять недолго. По-моему, было бы просто черство отказать ей в дружеском участии.

— Что ж, надеюсь, все обойдется! Но не забывай, как предостерегал нас Ральф от завязывания знакомств в иностранных гостиницах.

— Но я не обязана слушаться приказов Ральфа, хоть ты, быть может, и обязана, и я вовсе не намерена во всем полагаться на мнение столь разборчивого и взыскательного джентльмена. Мой Артур, уверена, никогда не упрекнул бы меня за дружбу с молодой незамужней девушкой.

— В любом случае, Маргарет, умоляю: не обсуждай при этой твоей новой protégée мои личные дела. Не хочу, чтобы она таращила глаза на новость о моей помолвке с твоим деверем.

— Разумеется, не стану, раз ты просишь! Но вряд ли тебе удастся сохранить это в тайне, когда сюда явится Ральф, не так ли?

— Отчего же? С какой стати кому-то знать больше того, что он — брат твоего мужа?

— Полагаю, все и так знают куда больше, — рассмеялась Маргарет. — О том, что ты — досточтимая Элинор Лейтон, дочь барона Уолтемстоу, знал весь Эйст уже на второй день по нашем приезде. И не сомневаюсь, следом разошлась и не менее занимательная новость о твоей помолвке с капитаном Пулленом. Слугам рты не заткнешь, сама знаешь.

— Пожалуй что так, — отозвалась Элинор с презрительной гримаской. — Впрочем, больше они ничего от меня — да и от Ральфа — не узнают. Мы не какие-нибудь «Гарри и Гарриет», чтобы сидеть на набережной в обнимку.

— Ну-ну, а все же есть некоторые признаки… — со смехом заметила Маргарет.

— С нами такого не будет! — с негодованием отрезала мисс Лейтон — в тот самый миг, когда Харриет Брандт, в черной кружевной шляпке с желтыми розами и небрежно повязанной на груди косынкой, сбежала вниз по ступеням, спеша к ним присоединиться.

ГЛАВА II

К этому времени набережная была уже полна. Весь Эйст высыпал подышать вечерним воздухом и поучаствовать в общем веселье. На передвижной эстраде, которую изо дня в день таскали по набережной три тощих ослика, играл оркестр. Сегодня была его очередь стоять в самой середине, и вокруг на зеленых крашеных стульях, за наем которых брали десять сантимов, устроилось целое общество, а дети плясали или носились кругом. Все успели сменить пляжные наряды на что-то понаряднее — даже детей одели в белые платьица и праздничные шляпки, — и вся картина дышала весельем и оживлением. Харриет Брандт металась от одного края набережной к другому, точно сама была ребенком. Все вокруг, казалось, изумляло и восхищало ее. То она замирала, глядя на спокойную гладь воды, то ахала над всякой мишурой — расшитыми корзинками или крашеными раковинами, — выставленной в витринах лавок, теснившихся вперемешку с частными домами и гостиницами вдоль всей набережной.

Она то и дело заявляла, что хочет купить то или это, и сокрушалась, что не взяла с собой больше денег.

— Завтра у вас будет вдоволь времени всё выбрать и купить, — сказала миссис Пуллен, — и вы куда лучше сможете судить, что это такое на самом деле. При газовом свете вещи выглядят красивее, чем днем, уж поверьте мне, мисс Брандт!

— Ах, но они прелестны, восхитительны! — с жаром отозвалась девушка. — В жизни не видела ничего подобного! Взгляните только на эту куколку в купальном костюме — в одной руке чепчик, в другой губка! Просто очаровательно, ничего подобного нигде не сыщешь!

Она говорила по-французски безукоризненно, а по-английски — с легким иностранным выговором, который лишь придавал ее речи особое очарование. Это заставило миссис Пуллен заметить:

— Вы, кажется, привычнее к французскому, чем к английскому, мисс Брандт!

— Да! В монастыре мы всегда говорили по-французски, да и на острове он в ходу повсюду. Но я думала — надеялась, — что говорю по-английски, как настоящая англичанка! Я ведь и есть англичанка, знаете ли!

— Правда? Я не была вполне уверена! Брандт звучит скорее по-немецки!

— Нет же! Мой отец был англичанин, звали его Генри Брандт, а мать — урожденная Кэри, дочь одного из барбадосских судей!

— Вот как! — только и отозвалась миссис Пуллен, не зная, что еще сказать: предмет ее нимало не занимал. В этот миг им повстречались няня с коляской, и она, разумеется, остановилась переговорить с дочкой.

Вид младенца привел мисс Брандт в совершенный восторг.

— Ах, это ваша малышка, миссис Пуллен, это правда ваша малышка? — воскликнула она возбужденно. — Вы никогда не говорили мне о ней! Ах, прелесть какая, ангелочек ненаглядный! Я обожаю маленьких белых детей, просто обожаю! Они такие милые, свежие, чистенькие — совсем не то что негритята, от них дурно пахнет, и рук о них марать не хочется! У нас в монастыре младенцев отродясь не видели, да и на Ямайке редкий английский ребенок до взрослых лет доживает! Ах, дайте мне подержать ее, дайте понести! Я непременно должна!

Она уже готова была схватить младенца на руки, когда мать остановила ее.

— Нет, мисс Брандт, прошу вас, не сегодня! Она едва проснулась и как раз в том возрасте, когда пугается чужих. В другой раз, быть может, когда она к вам привыкнет, но не сейчас.

— Но я буду так осторожна с ней, прелесть моя! — не унималась девушка. — Стану качать ее так бережно, что она у меня на руках снова уснет. Иди же ко мне, любовь моя, иди! — продолжала она, обращаясь к младенцу, а тот надул губки, готовый вот-вот заплакать.

— Оставьте ее! — резко воскликнула Элинор Лейтон. — Вы разве не слышали, что сказала миссис Пуллен — не трогать ее!

Голос ее прозвучал так едко, что кроткая Маргарет Пуллен невольно пожалела, увидев, как на лице Харриет Брандт при этих словах мелькнула растерянность.

— Ах, простите — я не хотела… — пробормотала та, искоса взглянув на Маргарет.

— Разумеется, вы хотели только добра, — сказала миссис Пуллен, — мисс Лейтон это прекрасно понимает, и когда малышка к вам привыкнет, уверена, она будет только благодарна за вашу заботу. Но сегодня она сонная и уставшая, и, возможно, немного капризная. Отведите ее домой, няня, — прибавила она, — и уложите спать! Спокойной ночи, милая! — и коляска, прокатившись мимо них, скрылась из виду.

После этой маленькой сцены между тремя дамами повисло неловкое молчание. Элинор Лейтон отошла немного в сторону, будто желая избежать дальнейших пререканий, а Маргарет Пуллен принялась искать способ загладить резкость подруги перед молодой незнакомкой. Вскоре они поравнялись с одним из cafés chantants, что во множестве примыкали к приморским гостиницам и сейчас были ярко освещены. Снаружи растянули большой навес, под которым стояли десятки стульев и столиков, почти все уже занятые. Окна гостиничной залы были распахнуты настежь — для певцов и музыкантов, по очереди выходивших на порог развлекать публику. Когда дамы подошли, тенор во фраке пел любовную песню под аккомпанемент оркестра из залы, и сидевшие вокруг слушали, затаив дыхание.

— Как чудесно! Как восхитительно! — вскричала Харриет Брандт, едва они подошли. — Ничего подобного я на острове не видела!

— Похоже, вы вообще ничего никогда не видели! — язвительно заметила мисс Лейтон. Мисс Брандт бросила извиняющийся взгляд на миссис Пуллен.

— Откуда же мне было что-то видеть, если я сидела в монастыре? — сказала она. — Знаю, что на острове есть увеселительные заведения, но меня туда никогда не пускали. А в Лондоне мне не с кем было пойти! Мне так хочется зайти сюда, — она указала на кафе. — Пойдемте со мной, обе, прошу вас, я за все заплачу! У меня довольно денег, право же!

— Платить не за что, милая, разве что закажете себе освежиться, — ответила Маргарет. — Да, я пойду с вами, коли вам так хочется! Элинор, ты не против?

Но мисс Лейтон в этот момент разговаривала с месье и мадемуазель Вьётан — пожилыми братом и сестрой, жившими в «Лион д'Ор», — остановившимися пожелать ей доброго вечера. Милые, добрые старики, но донельзя скучные и однообразные в разговоре; Элинор не раз потешалась над их манерой изъясняться и объявляла их самыми несносными занудами на свете. Миссис Пуллен рассудила, что подруга отделается от них при первой же возможности, дозволенной приличиями, и после нагонит их. С улыбкой и поклоном чете Вьётан она стала пробираться сквозь толпу вместе с Харриет Брандт туда, где заметила три свободных стула, и заняла их. Место было не из лучших — сбоку от эстрады, в тени, — но зал был так полон, что рассчитывать на что-то лучшее не приходилось. Едва они уселись, подошел официант принять заказ, и миссис Пуллен стоило немалых трудов удержать спутницу от намерения заказать ликеров и пирожных на вдвое большую компанию, чем их было.

— Вы должны позволить мне платить за себя самой, мисс Брандт, — произнесла она серьезно, — иначе я больше никуда с вами не пойду!

— Но у меня столько денег, — взмолилась девушка, — куда больше, чем я знаю, на что потратить, — мне было бы только в радость, право же!

Но миссис Пуллен была непреклонна, и на стол поставили только три лимонада. Элинор Лейтон все еще не появлялась, и миссис Пуллен то и дело вытягивала шею, оглядывая соседние ряды, но безуспешно.

— Не могла же она нас потерять, — заметила она. — Уж не пошла ли она дальше гулять с Вьётанами?

— Ах, да какая разница! — сказала Харриет, придвигая стул поближе к миссис Пуллен. — Мы прекрасно обойдемся и без нее. По-моему, она не слишком приятная особа, вы не находите?

— Не стоит говорить со мной так о мисс Лейтон, мисс Брандт, — мягко возразила Маргарет, — она большой друг нашей семьи.

Она чуть было не сказала: «Потому что скоро станет моей золовкой», но вовремя вспомнила просьбу Элинор и заменила фразу другой.

— И все же, по-моему, она не слишком добра, — не отступала девушка.

— Это только манера у нее такая, мисс Брандт! Она ничего дурного этим не хочет сказать.

— Но вы совсем другая, — сказала девушка, придвигаясь еще ближе, — я это поняла, как только вы улыбнулись мне за обедом. Сразу почувствовала, что вы мне понравитесь. И мне так хочется, чтобы я понравилась вам тоже! Всю жизнь я мечтала о настоящих друзьях. Потому и не осталась на Ямайке — не люблю тамошних людей! Мне нужны друзья, настоящие друзья!

— Но у вас наверняка было немало подруг вашего возраста в монастыре.

— Вот и видно, что вы совсем ничего не знаете о монастырской жизни! Там меньше всего позволяют заводить дружбу — боятся, как бы девушки не наговорили друг другу лишнего! У нас был орден урсулинок, и даже монахини обязаны были ходить по трое, никогда по двое, чтобы не завести между собой секретов. А уж нас, девиц, и вовсе никогда не оставляли одних ни на минуту! Всегда рядом была сестра, даже по ночам — расхаживала между рядами кроватей, делая вид, что читает молитвы, а сама глаз с нас не спускала и ушки держала на макушке, лишь бы уловить, о чем мы шепчемся. Думаю, боялись, что мы будем говорить о поклонниках. А по-моему, в монастыре девушки говорят о них даже охотнее, чем в других местах, хотя у них отродясь никого и не было. Ведь это ужасно — остаться, как бедные монахини, без единого поклонника до конца своих дней, правда?

— Стало быть, монашкой вам становиться не по душе, мисс Брандт?

— Мне? Боже упаси! Да я лучше двадцать раз умру! Но им страх как не хотелось меня отпускать. Уж как они уговаривали меня остаться у них навсегда! Одна из них, сестра Феодора, наказывала мне никогда не разговаривать с мужчинами, если только можно этого избежать, — дескать, все они дурные люди и ни одному их слову верить нельзя, а если довериться — после только посмеются над твоей доверчивостью. Но я в это не верю, а вы?

— Разумеется, нет! — горячо ответила Маргарет. — Сестра, что вам это внушала, вовсе не знает мужчин. Мой дорогой муж скорее похож на ангела, чем на обычного человека, и таких, как он, немало. Не верьте подобному вздору, мисс Брандт! Уверена, от родителей вы такой глупости никогда не слышали.

— Ах, мои отец и мать! Я вовсе не помню, чтобы они мне что-то говорили! — отозвалась мисс Брандт. Говоря это, она придвигалась к миссис Пуллен все ближе и ближе, а теперь и вовсе обвила рукой ее талию и склонила голову ей на плечо. Маргарет не понравилось это положение — не такого она ожидала от женщины при столь коротком знакомстве, — но не хотела показаться неучтивой, попросив мисс Брандт отодвинуться. Бедная девушка, видно, была совсем не знакома с обычаями света, к тому же казалась такой одинокой и зависимой, что Маргарет отнесла ее бестактность на счет неведения и позволила ее голове остаться на своем плече, втайне решив, впрочем, впредь не допускать подобной фамильярности.

— Так вы совсем не помните родителей? — спросила она немного погодя.

— Почти нет! Слишком редко я их видела, — сказала мисс Брандт. — Отец был, кажется, большим ученым, врачом, и я не уверена, знал ли он вообще, что у него есть дочь!

— Ах, милая, что за вздор!

— Но это правда, миссис Пуллен! Он вечно сидел взаперти в своей лаборатории, а меня туда и близко не подпускали. Полагаю, он был человеком весьма умным и все такое прочее, но слишком поглощен своими опытами, чтобы обращать на меня внимание, да я, признаться, никогда и не рвалась его видеть!

— Как это печально! Но у вас, наверное, была мать — утешение и общество, пока она была жива?

— Ах, мама! — небрежно отозвалась Харриет. — Да, мама! Что ж, о ней я знала не намного больше. Дамы на Ямайке становятся очень ленивы, знаете ли, и подолгу сидят в своих комнатах. Больше всех на свете я любила старого Пита, нашего надсмотрщика!

— Надсмотрщика?

— Над плантацией и неграми, да! У нас на кофейной плантации их было множество, самых настоящих африканцев, с курчавыми головами, толстыми губами и желтоватыми белками глаз. Когда мне было всего четыре года, Пит в награду позволял мне пороть негритят, если те что-нибудь натворят. Меня так смешило, как они дергают ногами под кнутом и ревут!

— Ах, не надо, мисс Брандт! — воскликнула Маргарет Пуллен с болью в голосе.

— Но это правда, и они заслуживали этого, знаете ли, маленькие негодники — вечно то воровство, то ложь, то еще что-нибудь. Я сама видела, как одну женщину засекли насмерть за то, что не хотела работать. У нас там на такое смотрят просто. И все же, неудивительно, что я рада была выбраться с острова. Но старого Пита я любила, и будь он жив, когда я уезжала, я бы забрала его с собой в Англию. Он носил меня на спине милю за милей по джунглям — в свежие утра и прохладные росистые вечера. У меня был свой пони, но я никуда не выезжала без того, чтобы Пит не держал руку на поводьях. Он вечно боялся, как бы со мной не приключилось беды. Больше, кажется, никому и дела до этого не было. Пит — единственное существо, которое меня по-настоящему любило, и когда я вспоминаю Ямайку, вспоминаю моего старого негра-слугу как единственного друга, что был у меня там!

— Это очень, очень печально! — только и смогла сказать миссис Пуллен.

Ей становилось все слабее и слабее, пока девушка сидела, прижавшись к ней и опустив голову на грудь. У нее закружилась голова, а звон стаканов и музыка вдруг донеслись будто издалека. Ей казалось, будто нечто — или некто — забирает из нее всю жизнь без остатка. Она попыталась высвободиться из объятий девушки, но объятия Харриет Брандт только плотнее сомкнулись — точно кольца обвившейся змеи, — покуда Маргарет не выдержала и, едва слышно выговорив: «Мисс Брандт, отпустите меня, пожалуйста! Мне дурно!» — поднялась и стала пробираться между тесно составленными столиками к выходу на воздух. Пробираясь так, спотыкаясь, она, к великому своему облегчению, натолкнулась на подругу, Элинор Лейтон.

— Ах, Элинор! — выдохнула она. — Не знаю, что со мной такое! Мне так странно, голова кружится! Отведи меня домой!

Мисс Лейтон провела ее сквозь толпу и усадила на скамью лицом к морю.

— Что случилось? — спросила подоспевшая следом Харриет Брандт. — Миссис Пуллен нездоровится?

— Похоже на то, — холодно отозвалась мисс Лейтон, — но отчего это приключилось, вам, полагаю, известно лучше, чем мне. Верно, там внутри слишком душно!

— Нет-нет, не думаю, — растерянно проговорила Маргарет. — Мы сидели у самого края. Мисс Брандт рассказывала мне о своей жизни на Ямайке, и вдруг на меня накатило такое странное чувство, что и не описать! Как будто из меня всё вычерпали дочиста!

Услышав это сравнение, Харриет Брандт разразилась громким смехом, но Элинор пресекла его строгим взглядом.

— Вам, может, и смешно, мисс Брандт, — сказала она все тем же холодным тоном, — но мне не до смеха. Здоровье миссис Пуллен не так крепко, чтобы им шутить. Однако впредь я не выпущу ее из виду.

— Не поднимай шума, Элинор, — попросила подруга, — я сама виновата, коли уж на то пошло. Наверное, в воздухе собирается гроза — я весь вечер чувствовала какую-то тяжесть. Или запах с дюн сегодня сильнее обычного? А может, я съела за обедом что-то, что мне не подошло.

— Совершенно не понимаю, что случилось, — ответила мисс Лейтон, — вы никогда не падали в обморок и внезапными недомоганиями не страдали. Впрочем, если вы в силах идти, вернемся в гостиницу. А мисс Брандт, без сомнения, найдет, с кем скоротать остаток вечера!

Харриет как раз собиралась ответить, что не знает здесь никого, кроме них, и предложить поддержать миссис Пуллен под руку с другой стороны, но Элинор Лейтон оборвала ее на полуслове.

— Нет, благодарю вас, мисс Брандт! Миссис Пуллен, уверена, предпочтет вернуться в гостиницу вдвоем со мной! Вы же легко найдете общество среди четы Вьётан или других постояльцев «Лион д'Ор». Среди англичан в подобных заграничных местах не слишком заботятся о церемониях. А жаль — не мешало бы порой немного больше сдержанности!

И обе дамы удалились вместе, оставив Харриет Брандт стоять в унынии на набережной, глядя им вслед. Миссис Пуллен пожелала ей на прощание слабое «спокойной ночи», но не предложила пойти вместе с ними, и девушке показалось, будто обе они в какой-то мере винят ее в недомогании подруги. Что же она такого сделала, спрашивала себя Харриет, перебирая в памяти весь их разговор, что могло бы объяснить болезнь миссис Пуллен? Она ведь так к ней привязалась, так надеялась на дружбу с ней — да она отдала бы что угодно, лишь бы не причинить ей ни малейшего неудобства! Когда обе дамы скрылись вдали, Харриет печально повернулась и пошла в другую сторону. Ей было одиноко и горько. Не с кем перемолвиться словом, и она сама не заметила, как замедлила шаг, оглядываясь на опустевшую набережную, — будто, потеряв опору в лице Маргарет Пуллен, лишилась чего-то, на что успела понадеяться. Что-то от этого чувства, видно, передалось и самой Маргарет, потому что спустя минуту-другую она остановилась и сказала:

— Мне не по себе оставлять мисс Брандт одну, Элинор! Она слишком молода, чтобы бродить по ночному городу без спутников!

— Вздор! — коротко отрезала мисс Лейтон. — Барышня, способная в одиночку проделать путь от Ямайки до Эйста, да еще с неделей самостоятельных похождений в Лондоне, вполне способна и дойти до гостиницы без твоей помощи. По мне, мисс Брандт особа весьма самостоятельная!

— Быть может, от природы, но ведь большую часть жизни она провела взаперти в монастыре, а это не самая лучшая школа для того, чтобы пробивать себе дорогу в жизни!

— За себя она постоять сумеет, не сомневайся! — таков был ответ Элинор.

В этот миг им повстречался Бобби Бейтс, торопливо пробегавший мимо, — он приподнял кепи на ходу.

— Куда это вы так спешите, мистер Бейтс? — окликнула его Элинор Лейтон.

— Бегу в гостиницу за меховой боа для мамы! — ответил он.

Они как раз проходили мимо освещенного фонаря, и она заметила, что глаза у юноши покраснели, а на лице читались следы недавних слез.

— Вы больны? — быстро спросила она. — Или что-то стряслось?

Он на миг замедлил шаг.

— Нет, нет, не то чтобы, — проговорил он тихо, а затем, точно слова сами вырвались против воли, продолжил: — Только вот хотел бы я, чтобы кто-нибудь поговорил с мамой о том, как она со мной обращается. Это жестоко — бить меня тростью при всех, будто я маленький, да еще обзывать разными словами! Даже слуга Уильям надо мной потешается. Все матери так делают, мисс Лейтон? И должен ли мужчина сносить это молча?

— Разумеется, нет! — воскликнула Элинор без малейшего колебания.

— Ах, Элинор, не забывай, она все же его мать, — вмешалась Маргарет, — не говори того, что настроит его против нее!

— Но мне в прошлый день рождения исполнилось девятнадцать, — продолжал юноша, — а она порой обращается со мной так, что я просто не в силах терпеть! Барон и словом ей поперек сказать не смеет — так она на него кричит. Иной раз думаю: сбегу да наймусь на корабль!

— Нет-нет, этого делать нельзя! — крикнула ему вслед мисс Лейтон, когда он ускорил шаг в сторону «Лион д'Ор».

— Что за ужасная женщина! — вздохнула миссис Пуллен. — Подумать только — бить родного сына прямо на людях, да еще такой толстой тростью. Кажется, он и правда плакал!

— Уверена, что плакал, — отозвалась подруга, — сама видишь, бедняга не в полном рассудке, да еще и слаб здоровьем. Полагаю, она отбила ему мозги напрочь. Какое несчастье — иметь такую мать! Послушала бы ты, что рассказывает о ней мадам Ламон!

— А ей-то откуда знать?

— От слуги барона, Уильяма, полагаю. Он говорит, баронесса не раз пускала в ход трость и на него, и на прочих слуг, а бранится похлеще любого извозчика. Все ее ненавидят. Однажды она схватила кухонный нож и набросилась на своего кучера, но тот перехватил ее за обе руки и усадил прямо на плиту, откуда ее вызволили не иначе как с изрядными ожогами!

— Так ей и надо! — расхохоталась Маргарет, представив себе эту нелепую картину. — Но каково же было зрелище — восседающей на кухонной плите! Откуда только взялась такая особа? Что она за человек вообще?

— Уж явно не та, за кого себя выдает, Маргарет, в этом можешь не сомневаться! Все ее разговоры о лордах и леди — чистейшая небылица. Но мне жаль бедного маленького барона, он-то, по крайней мере, безобиден. Как он терпит такую жену? Должно быть, порой ему стыдно за нее до крайности!

— И все же он ей так предан! Ни на шаг от нее не отходит. Он ей и трость, и на побегушках, и за писаря. Не удивлюсь, если она и письма-то писать не умеет!

— А между тем вчера за table d’hôte она толковала о герцоге Таком-то и графе Этаком, намекала, будто гостила в Осборне и Виндзоре. Конечно же, все это выдумки! Она ни разу не видела дворца изнутри — разве что в роли поломойки! Ты приметила ее волосы? Грубые, точно конский хвост! А руки! Бобби на днях сказал мне, что мама носит девятый номер перчаток! Не женщина она, милая моя, а слониха, да и только!

Маргарет все еще смеялась, когда они поднялись к ступеням «Лион д'Ор».

— Ты очень дурная и очень злоязычная, Элинор, — сказала она, — но мне от этого стало гораздо легче. Все неприятное чувство совсем прошло. Пожалуй, я в силах продолжить прогулку, если ты не против.

— И слышать не хочу, сударыня, — ответила мисс Лейтон. — В отсутствие Артура я отвечаю за твое благополучие. Марш наверх, в постель, разве только пожелаешь сперва чашку кофе с рюмкой шасса. Больше поблажек не дождешься.

Но миссис Пуллен отказалась от предложенного угощения, и обе дамы отправились к себе.

ГЛАВА III

Следующее утро выдалось безупречным августовским днем. Солнце заливало все уголки Эйста, превращая рыхлый желтый песок — на всем протяжении которого не найти было ни камешка, ни валуна — в настоящее золотое полотно. Терпеливые ослики под белыми седлами, привязанные к колышкам, дожидались нанимателей в ряд, а рядом же стояли и с десяток «росинантов», которых из вежливости именовали лошадьми. Песок уже пестрел детьми: подобрав короткие юбочки под купальные штанишки, в полотняных шапочках и чепчиках, они рыли песок так, точно от этого зависела их жизнь. Купальные кабинки, выкрашенные веселыми полосами — зелеными, красными, синими, оранжевыми, — уже вытащили и приготовили к делу, а деревянные тенты, которые на любом заграничном курорте можно снять на сезон, подметали и убирали к началу дня.

Некоторые из них, побогаче, принадлежавшие частным семействам, венчались золоченой короной — гордостью графа Дарбле или герра барона Грумплештейна, — украшались флагами Франции или Германии и были задернуты от нескромных взоров кружевными или муслиновыми занавесками, подвязанными голубыми лентами. На балконе «Лион д'Ор», где постояльцы обычно завтракали, были расставлены столы, уставленные блюдами со свежими креветками, прямо с моря, пистолетами и превосходным маслом — белым и безвкусным, точно сливки. Завтракать на открытом балконе, обдуваемом морским ветерком, было истинным удовольствием — между тем как, обгладывая креветки и хлеб с маслом или просматривая утренние газеты, можно было наблюдать оживленную картину внизу.

Баронесса, разумеется, явилась рано. Она сама, ее муж и злополучный Бобби занимали отдельный столик, откуда она обращалась со своими замечаниями к кому пожелает, слушают ее или нет, а барон тем временем чистил ей креветки и намазывал маслом пистолеты. Маргарет и Элинор запоздали больше обычного: миссис Пуллен плохо спала ночью, и мисс Лейтон не пожелала ее будить.

Харриет Брандт была уже там, а рядом с ней — бледная, болезненного вида молодая особа, которую она представила как свою подругу и спутницу по путешествию, Ольгу Бримон.

— Ольга не хотела спускаться. Думала еще денек полежать в постели, но я заставила ее встать и одеться, и правильно сделала, не так ли, миссис Пуллен?

— Полагаю, свежий воздух пойдет мадемуазель Бримон на пользу куда больше, чем духота спальни, — если, конечно, у нее хватит на то сил! — с улыбкой ответила Маргарет. — Вы, кажется, все еще чувствуете слабость, — добавила она, обращаясь к новой знакомой.

— Мне уже лучше, чем было на пароходе или в Лондоне, — сказала мадемуазель Бримон. Невысокого роста, невзрачная, она заметно проигрывала рядом со своей спутницей.

— Вы так страдали от морской болезни? Сочувствую вам — я и сама плохой моряк!

— Ах нет, мадам, дело было не в mal de mer. Даже не знаю, как объяснить, что это было. Мы с мисс Брандт делили небольшую каюту, и, быть может, оттого, что она была такой тесной, мне все время казалось, будто нечем дышать — точно кто-то сидит у меня на груди, — а по утрам я просыпалась совсем разбитой, будто вовсе не спала. То же было и в Лондоне, хотя мисс Брандт делала для меня все возможное — просиживала со мной ночи напролет, так что я боялась, как бы она сама не заболела, — но теперь мне лучше! Прошлой ночью я впервые с самого отъезда с Ямайки спала спокойно!

— Вот и славно! Скоро вы совсем поправитесь на здешнем чудесном воздухе!

Все уселись за один стол и принялись за булочки с кофе. Маргарет Пуллен, взглянув однажды на Харриет Брандт, была поражена выражением, с каким та на нее смотрела, — полным тоскливой нежности, почти жажды подойти ближе, услышать ее голос, коснуться руки. Ее это позабавило. Она слышала о случаях, когда неискушенные юные девицы вдруг проникались необъяснимой привязанностью к своему же полу, и понадеялась, что сама не станет предметом подобного чувства со стороны мисс Брандт. Эта мысль заставила ее обращать свои слова больше к мадемуазель Бримон, нежели к вчерашней своей спутнице.

— Полагаю, вы с мисс Брандт были в монастыре большими подругами, — сказала она.

— Ах нет, мадам, мы там почти не виделись, разве что в часовне. Разница в возрасте у нас велика — мне только семнадцать, и я училась в младших классах, тогда как мисс Брандт последние два года в монастыре почти не занималась. Но я была очень рада ее обществу в дороге до Англии. Брат забрал бы меня еще в прошлом году, если бы нашел даму, с которой можно было бы меня отправить!

— Скоро ли вы отправитесь к брату?

— Он обещает приехать за мной, мадам, как только сможет отлучиться от дел. Он мой единственный родственник. Родители мои умерли, как и у мисс Брандт, в Вест-Индии.

— Что ж! Постарайтесь набраться сил, чтобы он застал вас в добром здравии! — ласково сказала Маргарет.

Тем временем подошел старший официант с письмами из Англии; среди них было одно для мисс Лейтон — твердым, мужским почерком, а на конверте — синий с золотом полковой герб. Лицо ее не изменилось ни на йоту, когда она вскрывала конверт, хотя письмо было от жениха, капитана Ральфа Пуллена. Лицо у Элинор Лейтон было отменно холодное, и характер под стать ему. Черты у нее были привлекательные — тонкий нос, точно резной из слоновой кости, карие глаза, светлая, с розовым отливом кожа, маленький рот с тонкими, плотно сжатыми губами. Волосы бронзового оттенка, всегда безупречно уложенные. Фигура тоже хороша, кисти рук и ступни небольшие, а туалеты подобраны с отменным вкусом. Словом, женщина, какой мужчина мог бы гордиться как хозяйкой дома и главой стола. На нее можно было положиться — никогда не скажет и не сделает ничего не подобающего леди; прежде всего она отчетливо сознавала все обязательства, налагаемые на нее положением дочери лорда Уолтемстоу и представительницы британской аристократии. Но по натуре она была, вне всякого сомнения, холодна, и жених уже начинал это замечать. Их помолвка сложилась как-то сама собой, и ни один из них толком не сказал бы как: ему нравилась мысль о родстве со знатным семейством, а она гордилась тем, что завоевала мужчину, ради которого столько дам понапрасну сбивалось с ног. Его считали одним из самых красивых мужчин своего поколения, и она, по общему мнению, была для него партией безупречной. По-своему она была к нему привязана, но по-своему — на странный лад. Ту манеру держаться с ним, что она сама именовала приличной, подобающей леди сдержанностью, посторонний наблюдатель с более живыми чувствами назвал бы просто равнодушием.

Однако, подобно той пресловутой собаке на сене, — ценила она свои права на капитана Пуллена или нет, — мисс Лейтон вовсе не собиралась допускать в них чужого вмешательства. Она скорее умерла бы, чем призналась, что он необходим для ее счастья, — и в то же время полагала долгом собственного достоинства как женщины никогда не уступать его желаниям, если они шли вразрез с ее собственными, а нередко и тогда, когда не шли.

Она не выказывала ни малейшего восторга при встречах, ни горя при расставаниях; не терзалась она и опасениями, что за время долгих разлук он может повстречать женщину, которую предпочтет ей самой. Они были помолвлены, и в должный срок поженятся — а до тех пор их личные дела касались только их двоих. Одним словом, Элинор Лейтон вовсе не относилась к породе «мужских женщин» — все ее подруги (если таковые вообще у нее имелись) были ее же пола.

Прочитав письмо, она сложила его и убрала обратно в конверт, ни разу не взглянув в сторону миссис Пуллен. Маргарет полагала, что имеет право знать о планах деверя: ведь именно по его просьбе она пригласила мисс Лейтон сопровождать ее в Эйст, и все приготовления к его приезду легли бы на нее самое.

— Это от Ральфа? Что он пишет? — тихо спросила она.

— Ничего особенного.

— Но когда же нам ждать его в Эйсте?

— На той неделе, говорит, к самой Bataille des Fleurs!

— Ты рада?

— Разумеется! — ответила Элинор, но ни искры, ни румянца при этом не проступило.

— Ах, если бы это был мой Артур! — с жаром воскликнула Маргарет. — Я бы с ума сошла от радости!

— Тем более удачно, пожалуй, что это не твой Артур! — отозвалась подруга, убирая письмо в карман.

— Ну-ка, Бобби, — раздался с другого конца балкона пронзительный голос баронессы Гобелли, — хватит уже выковыривать креветки! Тебе и так довольно досталось. Или хлеба с маслом мало? Чего тебе еще надобно?

— Но, мама, — взмолился юноша, — я только несколько штук взял! Все это время я папины чистил!

— Сейчас же положи обратно, говорю! — повторила баронесса. — Эй, Уильям, унеси тарелку Бобби! На сегодня с него довольно!

— Но я еще и не начинал, я голоден! — возразил Бобби.

— Унеси тарелку! — взревела баронесса. — Черт возьми, ты что, не слышишь, что я говорю?

— Дорогая, дорогая моя! — пробормотал герр барон приглушенным голосом.

— Не лезь, Густав! Думаешь, я не могу справиться с родным сыном? Он тебе не сын! Ему же хуже станет, если я за ним не присмотрю. Унеси тарелку сейчас же!

Слуга Уильям снял со стола тарелку с очищенными креветками и хлебом с маслом, а Бобби, весь красный, поднялся со стула и бросился вниз по ступеням, на пляж.

— Хе-хе-хе! — закудахтала баронесса. — Это его научит не возиться с едой в другой раз! Бобби не любит ходить голодным!

— Какой стыд! — прошептала Маргарет, для которой, как для всякой матери, подобное было нестерпимо. — Теперь бедный мальчик останется без завтрака.

Вскоре стало видно, как Уильям крадучись пробирается мимо гостиницы со свертком в руках. Баронесса набросилась на него, точно кошка на мышь.

— Уильям! — крикнула она с балкона. — Что это у тебя в руках?

— Свое, миледи!

— А ну, сюда неси!

Слуга поднялся по ступеням и остановился перед хозяйкой. В руках у него был сверток, завернутый в салфетку.

— Разверни сверток! — велела баронесса.

— Да право же, миледи, это только креветки, что оставил мистер Роберт, я подумал побаловать себя на пляже, миледи!

— Разверни сверток!

Уильям подчинился, и взору открылись булочки, масло и очищенные креветки — в точности то, что оставил после себя Бобби.

— Ты нес это Бобби на пляж!

— Нет, право же, миледи!

— Черт тебя дери, не смей мне лгать! — воскликнула баронесса, потрясая тростью у него перед лицом. — У меня есть способы узнавать то, о чем ты и не подозреваешь! А ну, выброси эту дрянь на дорогу!

— Но, миледи…

— Выбрось сейчас же, или можешь получить расчет через месяц! Черт побери, кто здесь хозяйка — я или ты?

Слуга бросил вопросительный взгляд в сторону герра барона, но тот старательно уткнулся в свою тарелку, и после недолгой паузы Уильям отошел в сторону и вытряхнул содержимое салфетки на набережную.

— И впредь не смей хитрить со мной, не то отделаю тебя так, что родная мать не узнает! Оставь Бобби в покое, не то тебе же хуже будет, запомни это!

— Слушаюсь, миледи! — ответил Уильям, но, покидая балкон, метнул на остальных взгляд, весьма красноречиво выражавший его истинные чувства.

— Не удивлюсь, если в один прекрасный день слуги ее прикончат, — сказала Маргарет, обращаясь к Элинор Лейтон.

— И я не пожалею! Я и сама временами не прочь ее прикончить. Но пойдем-ка на пляж, Маргарет, поищем несчастного Бобби! Я его матери не боюсь, в отличие от Уильяма, и если мальчик голоден, я его накормлю!

Они взяли шляпы и зонтики и, выйдя из гостиницы через боковой вход, спустились к пляжу. Зрелище там царило прелестное, а местами и вовсе забавное. Купальные кабинки стояли футах в шестидесяти, а то и дальше от воды, в зависимости от прилива, и их обитателям в купальных костюмах приходилось преодолевать это расстояние под взглядами всего пляжа. Для некоторых постояльцев, особенно англичан, это испытание оказывалось довольно тягостным. Наблюдать, как они приоткрывают щель в дверце кабинки и с ужасом озирают ожидающую толпу, а затем, после долгих колебаний, подгоняемые криками купальщиц о том, что время идет, нехотя выбираются наружу, с горестным сознанием собственной неодетости и некрасивых мозолей на ногах, не говоря уж о внезапно проступившем на коже красно-синем оттенке, — было почти невозможно удержаться от смеха. Тощие, костлявые в коленях; полные, выпирающие во все стороны; маленькие белобрысые мужчины, похожие на бобовы очищенных Бобби креветок, и мускулистые, черноволосые и волосатые, точно медведи, сбежавшие из зверинца, — на все эти и многие другие типы дамы наши не могли не поглядывать с усмешкой, хотя и уверяли друг друга, что это в высшей степени неприлично. Но через одно и то же испытание проходили все без исключения, и каждый старался посмеяться над собственным унижением, высмеивая соседа. Маргарет и Элинор никогда не уставали наблюдать за причудами бельгийцев и немцев во время того, что они называли купанием. Сколько шуму поднималось из-за пары футов воды! Как они пыхтели и отдувались, зачерпывая ее пригоршнями и растирая себе спину и грудь! Как неохотно дамы позволяли своим кавалерам тащить себя в соленую воду, будто ожидая, что крохотные волны, набегавшие им на пальцы ног, их вот-вот захлестнут и утопят. А под конец, убедившись, что опасности нет, все — мужчины и женщины, толстые и тонкие — брались за руки и водили хоровод, точно играли в детскую игру. Но стоило кому-то из купальщиков — обычно англичанину, посмелее прочих, — пуститься вплавь по-настоящему, как береговая стража бежала вдоль волнолома, крича «Gare, gare!», покуда он не выходил обратно на берег.

— Сегодня они забавнее обычного, — заметила Маргарет спустя некоторое время. — Что-то они скажут, когда увидят, как Ральф поплывет на будущей неделе! До смерти перепугаются. Все Пуллены превосходные пловцы. Я видела, как Энтони Пеннел выделывает такие штуки в воде, что кровь стыла в жилах! А Ральф славится своими прыжками.

Тема эту Элинор, кажется, не заинтересовала. Она вернулась к разговору об Энтони.

— Это тот литератор — двоюродный брат?

— Да! Ты с ним не знакома?

— Ни разу не встречала.

— Уверена, он бы тебе понравился! Такой славный малый! Может, не такой «красавчик», как Ральф, но столь же высок и хорошо сложен! Его последняя книга имела огромный успех!

— Ральф никогда о нем при мне не упоминал, хотя я знала, что у него есть двоюродный брат с таким именем.

— Что ж, если ты не обидишься на мои слова — Ральф всегда немного ревновал к Энтони, во всяком случае, так говорит Артур. Тот превзошел его и в школе, и в колледже, оттуда, полагаю, все и пошло. А теперь и подавно есть чему завидовать — он показал себя настоящим гением!

— Я вообще не жалую гениев, — отозвалась Элинор, — уж больно они самодовольны. Кажется, это Бобби Бейтс сидит вон там, на волноломе! Пойду посмотрю, не голоден ли он еще.

— Дай бедному мальчику пару франков, пусть позавтракает где-нибудь в ресторанчике, — сказала Маргарет, — ему будет приятно иметь маленькую тайну от своей ужасной мамаши!

Она оставалась одна недолго — вскоре подошла няня с коляской, полной игрушек, но без ребенка. Маргарет замерла на месте.

— Няня, няня, что случилось? Где малышка? — вскричала она встревоженным голосом.

— Ничего не случилось, мэм, не пугайтесь, пожалуйста! — ответила служанка. — Просто малышку взяли молодые барышни, накупили ей игрушек и прислали меня вперед сказать, что скоро сами подойдут.

Коляска была доверху нагружена дорогими игрушками, совершенно бесполезными для шестимесячного младенца: куклы, шерстяные овечки, меховые кошки, разноцветные мячики и огромная коробка шоколада и карамели, все одно на другом. Но на лице миссис Пуллен читалась одна лишь досада.

— Вы не имели права позволять им забрать ее, няня, — не имели права выпускать ребенка из виду! Немедленно ступайте обратно и приведите ее ко мне! Я чрезвычайно недовольна!

— Вот и барышни идут, мэм, лучше уж вы сами им прикажете, меня-то они и слушать не станут, — отозвалась служанка не без досады в голосе.

Через минуту к ней подошли Харриет Брандт и Ольга Бримон — первая, задыхаясь под тяжестью пухлого младенца, но с лицом, разрумянившимся от восторга похищения.

— Ах, мисс Брандт! — воскликнула Маргарет. — Как же вы меня напугали! Прошу вас, никогда больше не забирайте малышку у няни! Я же говорила вам вчера вечером — она пугается чужих и обычно плачет, стоит ее взять на руки! Иди ко мне, крошка моя, — продолжала она, протягивая руки к дочери, — иди к мамочке, расскажи ей все!

Но малышка, казалось, вовсе не замечала нежного зова. Ее большие глаза были устремлены на лицо мисс Брандт с выражением полустраха, полулюбопытства.

— Ах нет, не забирайте ее! — с жаром сказала Харриет. — Она так хорошо себя со мной ведет! Уверяю вас, она нисколечко меня не боится, правда, моя любовь? — прибавила она, обращаясь к младенцу. — А няня сказала мне, что зовут ее Этель, вот я и заказала для нее золотой браслетик с надписью «Этель» — пусть носит его в память обо мне, прелестное создание!

— Но, мисс Брандт, право же, не стоит покупать ей такие дорогие вещи. Она слишком мала, чтобы это оценить, к тому же мне не по душе, что вы тратите на нее столько денег!

— Отчего же нет? На что мне тратить свои деньги, если не на других?

— Но столько игрушек! Неужели вы купили все это для моей малышки?

— Разумеется! Я бы и всю лавку скупила, лишь бы порадовать ее! Ей нравятся цвета! Милая моя, посмотрите только, как она внимательно смотрит на меня своими прелестными серыми глазками, точно понимает, какой красавицей я ее нахожу! Ах ты, прелесть, розово-беленькая моя!

Миссис Пуллен была слегка раздосадована при виде разбросанных по песку кукол и меховых зверушек, но в то же время польщена столь явным восхищением ее дочерью и всеми этими нежностями. Она полагала все это вполне заслуженным (да и какая мать думает иначе?) — и решила про себя, что Харриет Брандт, должно быть, девушка добрая и щедрая, коли готова так тратиться на чужого ребенка.

— И правда, она на диво хорошо себя с вами держит, — заметила она вскоре, — никогда прежде не видела ее такой спокойной ни с кем, кроме няни или меня самой. Удивительно, право, няня?

— Истинная правда, мэм! Малышка на диво привязалась к барышне! Пожалуй, раз она так спокойна, я бы сходила в город за штопальной шерстью для ваших чулок.

— Ах нет, нет! Нельзя допустить, чтобы мисс Брандт устала держать ее. Она слишком тяжела, чтобы носить ее подолгу!

— Да что вы, вовсе нет! — воскликнула Харриет. — Прошу вас, миссис Пуллен, позвольте мне подержать ее, пока няня ходит по делу. Мне это величайшее удовольствие. Я бы никогда больше с ней не рассталась!

Маргарет улыбнулась.

— Что ж, хорошо, няня, раз мисс Брандт так любезна, ступайте!

Когда служанка удалилась, Маргарет сказала Харриет:

— Только помните — отдайте ее мне, как только рука устанет. Я привычнее к этому маленькому мучению, чем вы.

— Как вы можете называть ее так, пусть и в шутку? Что бы я не отдала за то, чтобы иметь собственного ребенка, делать с ним, что захочу! Никогда бы с ним не расставалась, ни днем, ни ночью, научила бы его так меня любить, чтобы он был несчастен без меня хоть на миг!

— Но ведь это жестоко, милая! Ваш ребенок, быть может, тоже вынужден будет расстаться с вами, как вам пришлось расстаться со своей матерью.

При упоминании матери в глазах мисс Брандт промелькнуло нечто, чему Маргарет не могла подобрать названия. Не гнев и не печаль — что-то вроде угрюмого презрения. Это заставило миссис Пуллен решить впредь не касаться этой темы. А случай заставил ее приглядеться к глазам Харриет внимательнее прежнего. Они были прекрасны по форме и цвету, но не походили на глаза юной девушки. Глубокие, непроницаемо-черные, с большими прозрачными зрачками, но без искры, без блеска, хотя под их поверхностью тлел скрытый огонь, готовый вспыхнуть в любую минуту, — он то разгорался, то угасал вновь, стоило ей заговорить о чем-то ее занимавшем. В девушке было что-то притягательное, чего миссис Пуллен не могла отрицать, хоть и не желала этому поддаваться. Она не могла отвести от нее глаз! Казалось, та гипнотизирует ее, как змея, по преданию, гипнотизирует птицу, — и ощущение это было не из приятных, будто в следующий миг тлеющий огонь вспыхнет пламенем и поглотит ее без остатка. Но, глядя, как Харриет играет с малышкой и разговаривает с ней, Маргарет отогнала эту мысль и решила лишь, что девушка, должно быть, очень добра сердцем, коли так хлопочет о чужом ребенке. Вскоре к ним подошла и мисс Лейтон и, увидев Харриет Брандт с младенцем на руках, вскинула брови.

— Где няня? — коротко спросила она.

— Пошла в лавки за штопальной шерстью, а мисс Брандт любезно вызвалась подержать малышку до ее возвращения. Ах, Элинор, посмотри только, какие прелестные игрушки купила ей мисс Брандт! Разве не мило с ее стороны?

— Пожалуй, даже слишком мило! — отозвалась Элинор. — Кстати, Маргарет, я нашла нашего друга и уладила то маленькое дело, о котором мы говорили! Но он сказал, мама велела ему оставаться здесь, покуда она сама не придет посмотреть, как он купается, и, надо думать, вытереть его собственноручно! И не ее ли изящные ножки я вижу вон там, взрывающими песок и приближающимися к нам в эту самую минуту?

— Ее трудно с кем-то перепутать! — ответила миссис Пуллен.

Через минуту баронесса уже была рядом.

— Эй! — крикнула она. — Вы как раз вовремя, поглядите, как Густав будет купаться! Он прелестен в купальном костюме! Ноги у него белые, что твоя малышка, миссис Пуллен, и вдвое на них приятнее смотреть!

— Дорогая, дорогая моя! — взмолился барон.

— Не глупи, Густав! Ты же знаешь, это чистая правда! А какие прелестные ступни, мисс Лейтон! Поменьше ваших, готова спорить. Куда подевался этот чертенок Бобби? Уж я ему сегодня утром устрою купание за все его подлости, будьте покойны! Стоит мне разок сунуть ему голову под воду, скоро она обратно не всплывет! Он, поди, изрядно проголодался к этому часу! Но сегодня ни сантима на пирожные от меня не получит. Пусть впредь не набивает себе брюхо, точно свинья. Пойдем, Густав! Вот тебе кабинка! Принеси мне стул, чтобы сесть снаружи! Ну, повеселимся сейчас, — прибавила она, подмигнув миссис Пуллен.

— Пойдем к волнолому! — сказала Маргарет Элинор Лейтон, и вся компания поднялась и отошла на некоторое расстояние.

— Ага! Меня не проведешь! — крикнула им вслед баронесса. — Небось прихватили с собой бинокли, чтоб хорошенько разглядеть ноги Густава! Оставались бы уж тут, как честные женщины, да признались, что зрелище вам по вкусу!

— Ах, Маргарет! — сказала мисс Лейтон с выражением ужаса на лице. — Если бы не Bataille de Fleurs и… прочее, я бы сказала — ради всего святого, переберемся в Остенде или в Бланкенберге, немедля! Эта женщина сведет меня в могилу, право же, сведет!

Тем не менее, немного погодя они не могли удержаться от смеха вместе, глядя, как Уильям силком тащит упирающегося Бобби купаться, и как тот, выйдя из кабинки, беспомощный и полураздетый, спасается бегством от своей слоновьей мамаши с толстой тростью в руке, а та, не успев его настичь, поскальзывается на мокром песке и плюхается прямо в волны — и, судя по всему, слуга ее вместо того, чтобы спасать, вернее пытался затолкать поглубже, прежде чем вытащить, мокрую и растрепанную, обратно на сушу.

ГЛАВА IV

Нрав баронессы Гобелли был столь же переменчив, как и ее наряды. Под маской грубоватого добродушия, нередко переходившего в откровенное озорство, скрывался нрав ревнивый и мстительный, готовый зайти сколь угодно далеко, чтобы отплатить за обиду. Сама она любила повторять, что никогда не забывает и не прощает обиды, что если уж «держит на кого нож», как она выражалась, то умеет дождаться своего часа, а уж дождавшись — не преминет его повернуть. Эти кровожадные речи, вкупе с неизменным утверждением, будто стоит ей пожелать чьей-то смерти — и тот умрет, и будто в ее распоряжении силы, о которых никто, кроме нее самой, не подозревает, пугали немало робких и несведущих людей, заставляя их искать ее расположения и по большей части лебезить перед ней. Таким приверженцам, покуда они ей угождали, мадам Гобелли выказывала благосклонность различными подарками — платьями, украшениями или деньгами, смотря по средствам получателя, ибо порой бывала расточительно щедра, — но быстро уставала от знакомых и заменяла их новыми фаворитами.

Намеки, которые она отпускала о себе и своем прошлом, были столь необычайны, что находили доверие разве что у самых невежественных слушателей, но баронесса всегда изъяснялась иносказаниями, не оставляя никаких доказательств своих слов, которые можно было бы ей после предъявить. Это доказывало, что если она и была умна, то еще более хитра. Намеки о том, что она якобы происходит от королевской крови, хоть и не по прямой линии, и что родство это признается частным образом, если не публично, ныне царствующей фамилией, принимались с разинутыми ртами людьми ее круга, но с презрением отвергались теми, кто был знаком с теми особами, чью дружбу она себе приписывала. Примечательно также — и это лишь еще одно доказательство того, что, каково бы ни было ее подлинное происхождение, баронесса Гобелли была особой единственной в своем роде, — что, несмотря на желание считаться знатной если не по закону, то хотя бы по молве, она никогда не скрывала того, что барон занимается торговлей, — напротив, скорее этим бахвалилась и с явным удовольствием рассказывала истории, выставлявшие это обстоятельство в смешном свете. Дело в том, что барон Гобелли возглавлял крупную экспортную фирму по производству обуви, торговавшую в Лондоне под именем «Fantaisie et Cie»; обувь, хоть и выдавалась за французскую, изготовлялась целиком в Германии, где фирма содержала огромную фабрику. Баронесса редко проводила с кем-либо более пяти минут, не спросив, где тот покупает обувь, и не порекомендовав «Fantaisie et Cie» как лучших мастеров во всем Лондоне. Ей хотелось быть первой во всем — в популярности, во внимании, в разговоре, — и если не удавалось привлечь взгляды собственной персоной, она добивалась их вульгарностью; если не могла царить благодаря мнимой знатности, то царила благодаря обуви, если уж больше нечем было; а всякого, кто выказывал к ней пренебрежение или сомнение в ее словах, она тут же брала на заметку для будущей расплаты.

Харриет Брандт провела в Эйсте всего несколько дней, а баронесса уже начала ревновать ее к тому вниманию, что та уделяла миссис Пуллен и ее дочери. Она видела, что девушка привлекательна, слышала, что она богата, а сама любила держать при себе хорошеньких и приятных молодых людей — они привлекали в дом мужчин и делали честь ей самой, — и решила отбить Харриет у Маргарет Пуллен, приковав ее к собственному боку. Баронесса ненавидела мисс Лейтон ничуть не меньше, чем та ненавидела ее. Слух у нее был острый, а чутье и того острее — она уже не раз улавливала нелестные замечания молодой особы на свой счет, да еще и угадывала больше, чем слышала. Заметила она и сочувствие Элинор к Бобби, и то, что та поощряет его мальчишеский бунт. По всем этим причинам баронесса «держала на нее нож» и лишь дожидалась случая его повернуть. И предвидела — быть может, не без помощи темных сил, знакомством с которыми так гордилась, — что сумеет отомстить Элинор Лейтон именно через Харриет Брандт.

Но первые ее шаги навстречу девушке были сама любезность. Она не собиралась пугать ее, показывая когти прежде, чем не приласкает как следует бархатной лапкой.

Как-то утром она застала Харриет на песке с малюткой Этель на руках. Няня сидела неподалеку, занятая рукоделием, а младенец так спокойно держался при мисс Брандт и та с такой явной радостью нянчила ее, что миссис Пуллен больше не тревожилась, оставляя их вдвоем, и отправилась прогуляться вдоль набережной вместе с мисс Лейтон. Так что баронесса застала Харриет, можно сказать, наедине.

— Ну что, опять в няньки заделались! — начала она без обиняков. — Вы, гляжу, страшно привязались к этому ребенку!

— Она такое славное создание, — ответила Харриет, — никаких хлопот с ней, никаких. Полдня спит!

Рядом с мисс Брандт стояла большая коробка шоколада, куда она то и дело запускала руку. Рот у нее тоже был испачкан нежными сладостями — она вечно что-то жевала, то фрукты, то конфеты. Теперь она застенчиво протянула коробку баронессе.

— Вы любите шоколад, мадам? — спросила она.

Баронесса не любила, когда ее называли «мадам» на французский манер, полагая, что это умаляет ее достоинство. Ей хотелось, чтобы к ней обращались «миледи», и считала себя обделенной, если этого не соблюдали. Но шоколад любила почти так же, как сама Харриет.

— Благодарствую! Пожалуй, возьму парочку! — сказала она, зачерпнув с первого же захода добрый десяток штук своей огромной ладонью. — Что за пристрастие к сластям завели у нас в Англии, точно американцы научили! Я еще помню времена, когда в самом дворце и в помине не видали никаких конфет — думаю, их вовсе не дозволяли, — а нынче они повсюду. Не удивлюсь, если у ее величества где-нибудь в личных покоях стоит парочка коробок, а уж принцессы-то, те и подавно!..

— Во дворце? Ее величество? — повторила мисс Брандт, широко распахнув темные глаза.

— Я им так и говорю, — продолжала баронесса, — скоро зубов ни у кого не останется, помяните мое слово! Что это вы так уставились?

— Но… но вы бываете во дворце у королевы? — недоверчиво спросила Харриет, и было отчего.

— Разве что призовут, уж поверьте мне на слово! Особой любви к ним я не питаю, к тому же в Виндзоре страшная сырость, мне там совсем не по себе. Но вы уж не вздумайте повторять это в гостинице. В высоких кругах могут и обидеться, если станет известно, что я об этом болтаю. Видите ли, кое-кто из них меня в глаза не видел с тех самых пор, как я вышла за барона! Раз уж он в торговле, они рассудили, что он мне не пара! Слыхала я, будто леди Мортон — вдовствующая графиня, знаете ли, — когда ее спросили, не видала ли она меня в последнее время, крикнула так, чтоб вся зала слышала: «Вы про ту, что вышла за сапожника? Нет, не видала, да и видеть не желаю!» Ха-ха-ха! Но мне-то что, я над этим только посмеюсь, милочка!

— Но… я не совсем понимаю! — сказала Харриет Брандт с растерянным видом.

— Да как же! Барон торгует кожей на обувь! Разве вы не слыхали? У нас, полагаю, самая большая мануфактура во всей Германии! Четыре акра земли занимает, честное слово!

— Кожа на обувь! — снова воскликнула Харриет, не зная, что и сказать.

— Ну да, конечно! Нынче вся знать в торговлю подалась, это модно! Вон виконтесса Гормсби держит шляпную лавку, лорд Чарльз Сноу открыл булочную, а леди Харрисон завела антикварную лавочку и весь день сама там пыль со столов и стульев обтирает! Да откуда вам знать обо всем этом, только что явившейся из Вест-Индии, от этих ужасных чернокожих! Небось рады, что снова среди христиан очутились?

— Я впервые в жизни покинула Ямайку, — сказала мисс Брандт. — Я там родилась.

— Ну а умрете-то уж точно не там, или я сильно ошибаюсь! Слишком хороши вы для того, чтобы пропадать на Ямайке! Когда собираетесь в Англию?

— Ах, не знаю! Я об этом еще совсем не думала! По крайней мере, не раньше, чем миссис Пуллен здесь останется!

— Да неужто вы к ее юбке пришиты? Что она вам такое?

— Она очень добра ко мне, а друзей у меня нет, — ответила мисс Брандт.

Баронесса разразилась грубым смехом.

— В друзьях недостатка не будет, покажитесь только в Англии, помяните мое слово. Хотелось бы мне заполучить вас к нам в дом, «Красный дом» мы его зовем. Принцесса — ох, да что я, нельзя мне называть ее имя, не то по всей гостинице разнесется, а она мне такое рассказывает, что дальше меня идти не должно, — так вот, она на днях призналась, что предпочитает наш «Красный дом» самому Виндзору! И по уюту, и по веселью, что уж тут скрывать!

— Значит, у вас там, должно быть, очень красиво! — заметила Харриет.

— Сами увидите, когда приедете в Лондон, — ответила баронесса с широкой улыбкой. — Там-то вы уж, полагаю, сами себе хозяйка будете, не так привязаны, как здесь! По мне так просто стыд — держать вас на побегушках у этого отродья, когда для того и няня есть, ей за это и платят!

— Ах, но это ведь мое собственное желание! — сказала девушка, прижимая спящего младенца к груди и целуя его в маленький ротик долгим поцелуем. — Я сама попросилась ее нянчить! Она меня любит, и даже няня не умеет так укачать ее, как я! А как это чудесно, мадам Гобелли, — иметь кого-то, кто тебя любит! В монастыре мне было так холодно, так одиноко! Стоило мне к кому-то привязаться, нас тут же разводили по разным комнатам! Вот чего я всегда хотела — выйти в мир и найти друга, того, кто полюбит меня, только меня, всю целиком!

Мадам Гобелли снова расхохоталась.

— Что ж! Стоит вам только пустить в ход эти ваши глазки — и любви найдется предостаточно, и любить будет кого, и любимой будете сколько душе угодно, — то есть, конечно, если мужчины идут в счет, когда речь о красоте!

Харриет подняла глаза и посмотрела на женщину, что обращалась к ней.

В них пока сквозила невинность неведения, но тлеющий в глубине огонь ясно говорил о том, на что способна будет ее натура, стоит ей найти случай проявить себя. То была натура страстная, жаждущая излиться, изголодавшаяся по любви, которой никогда не знала, — готовая расцвести, точно дерево по весне, едва на нее упадут первые лучи солнца желания и взаимности. Немолодая уже женщина, повидавшая на своем веку кое-что, тотчас распознала это чувство и подумала про себя, что не дала бы и ломаного гроша за добродетель любого мужчины, подпавшего под подобные чары.

— Что-то мне подсказывает, вы не долго ограничитесь одними младенцами! — заметила баронесса, поймав этот взгляд.

— Откуда вам знать? — спросила ее юная собеседница.

— Довольно того, что знаю, милочка! У меня свои способы узнавать то, о чем помалкиваю. И друзья у меня есть, которые мне все расскажут — которые могут, если пожелаю, подарить одному Жизнь и Удачу, а другому — Беду и Смерть, — и горе тому, кто меня прогневит, вот и весь сказ!

Но если баронесса надеялась впечатлить мисс Брандт своими намеками на нечто устрашающее, то просчиталась. Харриет ничуть не удивилась. Ее с детства воспитывали старый Пит и слуги на отцовской плантации в вере в ведьм, дурной глаз, «обеа» и весь этот культ дьяволопоклонства.

— Мне все это известно, — заметила она спустя мгновение, — но вы не в силах ни навредить мне, ни помочь. Мне от вас ничего не нужно и никогда не будет нужно!

— На вашем месте я бы не была так уверена! — отозвалась мадам Гобелли, покачивая головой. — Уж я приносила молодым девицам счастье с их возлюбленными, и не раз, — да и замужним дамам тоже, чего уж там! Не помоги я одной леди… вот, чуть было не проговорилась! Но есть одна графиня, которая так и осталась бы вдовой и не вышла бы вторично за того, кого любит всем сердцем, если бы не моя помощь, — и она сама это прекрасно знает! Кстати, а как вам нравится мисс Лейтон?

— Нисколько, — быстро ответила Харриет, — она совсем не похожа на миссис Пуллен — такая холодная, чопорная, неприятная! Почти никогда со мной не заговаривает! Правда ли, что она дочь лорда, как говорит мадам Ламон, и оттого так заносчива?

— Она дочь лорда Уолтемстоу, но что с того? Денег-то у них нет. Родня ее живет себе в провинции, почти в нищете. Девица с собственным состоянием стоит в обществе на голову выше нее. Нынче на свете, скажу я вам, мало о чем думают, кроме денег!

— Отчего же она тогда живет при миссис Пуллен? Они родственницы?

— Куда там! Полагаю, та ее из милости с собой взяла, потому что одной ей не по средствам на море съездить!

Баронесса уже готова была раскрыть намечавшееся родство между обеими дамами, но тут ее осенила внезапная мысль. Со дня на день в Эйст ожидали капитана Ральфа Пуллена — это она успела разузнать через хозяйку «Лион д'Ор». По слухам, его считали одним из самых красивых и самодовольных офицеров Лимерикских стрелков — полка, славного своими красавцами. Пожалуй, рассудила она, для целей ее замысла против душевного покоя мисс Лейтон разумнее будет сохранить помолвку с капитаном Пулленом в тайне, — да и в конце концов, никто не вправе был бы сказать, что это ее дело — предавать это огласке. Она взглянула в тоскующие, страстные глаза Харриет Брандт и решила про себя, что было бы странно, если бы хоть один впечатлительный молодой человек, оказавшись под их воздействием, не пошатнулся бы в своей верности, — особенно будучи помолвлен со столь холодной, скучной «штучкой», как Элинор Лейтон. Подобно попугаю из известной сказки — хоть вслух ничего не сказала, а «думала многое» — и внутренне давилась от еле сдерживаемого смеха, представляя себе замешательство названной молодой особы, буде случится так, что внимание ее жениха перейдет от нее самой к маленькой вест-индийке.

— Вы будто чем-то позабавлены, мадам! — заметила вскоре Харриет.

— Я думала о вас — и обо всех тех молодых людях, которым суждено пасть жертвой этих ваших глаз, — сказала баронесса. — Немало бы вы натворили среди моих знакомых, ручаюсь, будь вы у меня в «Красном доме»!

Харриет почувствовала себя польщенной, и удовольствие ее не укрылось от глаз. В монастыре ей не доставалось комплиментов — никто никогда не намекал, что она хороша собой, да и после не выпадало случая такое услышать.

— Так вы находите меня красивой? — спросила она, заметно порозовев.

— Хуже того! Я нахожу вас опасной! — ответила ее новая приятельница. — И барона своего я бы вам доверила не дальше, чем сама могла бы его видеть.

— Ах, как вы можете такое говорить! — воскликнула девушка, хотя все равно была рада это слышать.

— А я говорю, и это чистая правда! Густав у меня отчаянный волокита. Уж поверьте, приходится держать его в ежовых рукавицах, и чем дальше вы будете держаться от него, тем мне будет спокойнее! Вам предстоит сделать блестящую партию когда-нибудь, если только не будете зевать по сторонам да будете держать ухо востро.

— А что вы называете блестящей партией? — спросила Харриет, безропотно позволяя няне забрать спящее дитя из своих рук.

— Как же — лорда, не меньше, или на худой конец почтенного, раз уж у вас свои деньги имеются. Нынче все за деньгами гоняются, знаете ли, — вон герцоги да маркизы женятся сплошь на американках, чьи отцы разбогатели на нефти, лекарствах, электричестве или еще каком промысле, лишь бы разбогатели! Отчего бы и вам не последовать примеру американских барышень? Деньги-то у вас есть, я знаю, — и, сдается мне, немалые, — прибавила баронесса, вперив в девушку хитрые глазки, точно пытаясь прочесть ее мысли.

— Ах да! — ответила Харриет. — Мистер Троулер, мой опекун, говорил, что это слишком большая сумма для молодой женщины, чтобы распоряжаться ею самостоятельно, но я вовсе не разбираюсь в цене деньгам, никогда прежде их не тратив. Мне полагается полторы тысячи фунтов в год. Это много?

— Вполне достаточно, чтобы устроить свою судьбу, милочка! — воскликнула баронесса, тотчас прикинув про себя, как славно было бы уговорить мисс Брандт вложить капитал в обувное дело. — И все в вашем полном распоряжении! Счастливица вы, право слово! Знаю с полдюжины лордов — не говоря уж о принцах, — которые бы за вас душу отдали!

— Принцах! — воскликнула Харриет, не веря своим ушам.

— Разумеется! Не английских, конечно, но немецких, а они ничуть не хуже, принц есть принц, в конце концов! Вот принц Адальберт Вакскимерский, и принц Гарольд Мудльсгеймский, и принц Лорис Такзельмейнский, и еще много других, и все они бывают в «Красном доме» по двадцать раз на дню! Но вы уж не торопитесь! Не берите первого встречного, мисс Брандт! Выбирайте, перебирайте! Флиртуйте с кем вздумается, веселитесь, но не спешите с решением, приглядитесь как следует.

Перспектива открывалась слишком ослепительная! Великолепные глаза Харриет Брандт распахнулись во всю ширь, щеки вспыхнули от предвкушения — жизнь и свет разом вспыхнули на ее лице. Душа ее расправляла крылья, натура пробуждалась — это читалось в каждой черточке, — баронесса и не подозревала, что девушка настолько хороша собой! А тот жадный, тоскующий взгляд стал еще приметнее прежнего — казалось, она настороже, чего-то выжидает, точно пантера, подстерегающая добычу. То был взгляд, от которого женщины бы содрогнулись, а мужчины — приняли с восторгом и охотой на него отозвались.

— Мне бы очень хотелось навестить вас, когда приеду в Англию! — медленно произнесла она.

— Непременно навестите, милочка! Мы с бароном будем очень рады принять вас в гостях. И не давайте своему капиталу лежать праздно, знаете ли! Раз уж он у вас в собственных руках, надобно заставить его приносить вдвое больше, чем сейчас! Посоветуйтесь с Густавом! Он настоящий деловой человек, знает, что почем! Он вам подскажет, куда лучше вложить средства, он вам добрым другом станет, ему во всем довериться можно.

— Благодарю вас! — ответила девушка, но, казалось, все еще была погружена в какие-то грезы. Взгляд ее был неподвижен, пунцовые полные губы слегка приоткрыты, тонкие пальцы то сжимались, то разжимались в нервном движении.

— Что ж, хороши вы, ничего не скажешь! — воскликнула баронесса. — Немного напоминаете мне герцогиню Бьюли, до того как та вышла замуж. Первую жену, я имею в виду, — вторая-то бледная да невзрачная, рыжеватая особа. (Уж не знаю, как герцог ее выносит после первой!) Мать первой герцогини была большой пассией моего деда, герцога… впрочем, нет, этого я вам не скажу! Государственная тайна, еще, чего доброго, неприятностей наживу при дворе! Лучше не говорите никому, что я это упоминала.

Но Харриет Брандт была не в том состоянии, чтобы что-либо запоминать или повторять. Она вся ушла в мечты о возможностях, что сулило ей Будущее.

Колокол, созывавший к завтраку, наконец вывел их из задумчивости и поднял на ноги. В одном они, по крайней мере, были схожи — обе одинаково любили застольные радости.

Маленький барон, как и подобает, поспешил предложить свою поддержку неуклюжей супруге, помогая ей карабкаться через песчаные холмики, отделявшие их от гостиницы, а мисс Брандт стремительно унеслась вперед одна.

— Славно я потолковала с этой девицей Брандт, — хихикнула баронесса, обращаясь к мужу, — до чего же зеленая, всему верит, что ей ни скажешь! Я ей и наплела, что при таком личике да капитале ей самое место принцессой стать, и она поверила, как есть поверила. А ведь недурна собой, когда разрумянится, и, сдается мне, штучка она горячая, — если приглянется ей мужчина, тому уж не так легко будет отделаться! А попробует — так она ему перья повыдергает. Ха-ха-ха!

— Оставь ты это, оставь, — отозвался невозмутимый немец, которому уже не раз доводилось воевать из-за жениной страсти к сватовству, и который считал ее слишком неуклюжей мастерицей для столь тонкой игры.

ГЛАВА V

После разговора с баронессой в манере Харриет Брандт произошла заметная перемена. Прежде она держалась застенчиво и несколько робко — затворничество монастырской жизни и внушенные ей там правила словно набросили завесу между нею и внешним миром, и, впервые оказавшись на свободе, она попросту не знала, как себя вести и на что можно осмелиться. Но откровения мадам Гобелли о ее красоте и открывающихся перспективах сорвали эту завесу и вложили ей в руки некий талисман против тайного страха.

Она красива и опасна — она могла бы стать принцессой, если разыграет свои карты умело, — и это знание переменило для нее весь облик мира. Она сделалась уверенной, самонадеянной, полной ожиданий. Теперь она все чаще искала общества баронессы и, не забывая первых своих знакомых, миссис Пуллен с малышкой, проводила больше времени в гостиной Гобелли, чем на балконе или в общей зале, — обстоятельство, за которое Маргарет не стеснялась выражать благодарность.

— Сама не пойму, в чем дело, — призналась она как-то Элинор Лейтон, — девушка мне скорее нравится, и я ни за что на свете не стала бы с ней недоброй, но есть в ней что-то тягостное. Не могу до конца избавиться от того ощущения, что охватило меня в первый же вечер нашего знакомства. Ее общество меня истощает — стоит нам провести вместе хоть немного времени, как у меня начинается невралгия, — и после нее у меня скорее слезы на глазах, чем смех.

— И неудивительно, — сказала подруга, — если вспомнить эту ее несносную пансионерскую привычку виснуть на локте и чуть ли не пригибать к земле! Как ты вообще это столько времени терпишь, ума не приложу — да еще при твоем-то слабом здоровье. Это только доказывает, до чего мисс Брандт эгоистична, коли даже не замечает, что тебе от этого дурно.

— Ну, чтобы пригнуть к земле мадам Гобелли, силенок потребуется куда больше, — рассмеялась Маргарет, — так что, надеюсь, мисс Брандт обратит эту часть своего внимания на нее, а мне достанется лишь остаток. Бедная девочка! Похоже, за всю свою жизнь она видела так мало любви — ни от кого, ни к кому, — что рада упражняться в ней на первом встречном, кто ответит взаимностью. Ты видела, как баронесса ее сегодня утром целовала?

— Я видела, как баронесса терла своей бородкой щеку мисс Брандт, если ты это называешь «целовать», — отозвалась Элинор. — Баронесса никогда никого не целует по-настоящему! Я замечала, что она приветствует бедного Бобби по утрам точно так же. Любопытно даже, больно ли это.

— Отчего же не попробовать? — сказала Маргарет.

— Нет уж, благодарю! До такого любопытства я не дохожу! Но Гобелли и мисс Брандт, судя по всему, крепко сдружились. Скоро ей достанутся и обноски баронессы — старые кружева да побрякушки!

— Она слишком хорошо обеспечена для этого, Элинор! Мадам Ламон говорила мне, что у нее собственное состояние — полторы тысячи в год!

— Ей и этого не хватит, чтобы себя как следует позолотить! — сказала Элинор.

Маргарет Пуллен помолчала, глядя на мисс Лейтон. Вправду ли та так думает, или же ревность к вест-индской наследнице делает ее способной на подобные несправедливости? Ведь нельзя же было не видеть, что Харриет Брандт хороша собой — и хорошеет день ото дня, покуда морской воздух покрывает ее щеки нежным румянцем, точно розовая изнанка раковины, — а ее красота вкупе с деньгами делала ее лакомым куском для мужчин и грозной соперницей для женщин.

— Не думаю, что многие с тобой согласятся, Элинор! — сказала она наконец, помолчав, в ответ на последнее замечание подруги.

— Что ж! По-моему, она попросту невыносима, — ответила та, вскинув голову, — я так подумала, едва ее увидев, и буду думать так до конца.

Дело было в тот самый день, когда в Эйсте ожидали приезда капитана Ральфа Пуллена, и обе дамы уже собирались на станцию встречать его.

— Баронесса, по крайней мере, сослужила тебе добрую службу, — продолжала мисс Лейтон, — избавила тебя на пару часов от твоего «старика с моря». Чем ты вообще занималась все утро? Я ждала, что ты выйдешь ко мне на пляж, когда я закончу купание!

— Я никуда не выходила, Элинор. Меня беспокоит малышка. Что-то ей совсем нездоровится. Я дожидалась твоего возвращения, чтобы спросить — не послать ли за доктором. Хотя я и не уверена, есть ли в Эйсте таковой!

— Наверняка есть, но не посылай, разве что совсем необходимо будет. Что с ней такое?

Няня сидела у открытого окна с малюткой Этель на коленях. Вид у младенца был вполне обычный — быть может, чуть бледнее, — но она крепко спала, и, кажется, с удовольствием.

— Мне она вовсе не кажется больной, — продолжала Элинор, — у нее что-нибудь болит?

— Ничуть, мисс, — сказала няня, — уж простите, но, по-моему, госпожа сама себя пугает понапрасну. У малышки режутся еще два зубика, да и жара донимает. Только и всего!

— Отчего же ты так тревожишься, Маргарет? — спросила мисс Лейтон.

— Потому что сон у нее неестественный, я уверена в этом, — ответила миссис Пуллен, — весь вчерашний день проспала и сегодня почти глаз не открыла. Это больше похоже не на сон, а на оцепенение. Мы едва можем ее растормошить, чтобы дать бутылочку, а ведь она у меня всегда была такая живая, непоседливая крошка!

— Но зубы, — возражала Элинор Лейтон, — зубы всё объясняют, уверена! Моя сестра, леди Армисдейл, говорит, что нет ничего переменчивее ребенка, у которого режутся зубы, — то он при смерти, то часом позже совсем здоров, а у нее их пятеро, ей ли не знать!

— Истинная правда, мисс, — вставила няня почтительно, — да и веселой ей быть трудно, коли больно. К тому же и жар небольшой имеется. Не спи она сейчас — только бы капризничала! По мне, лучшее лекарство для нее — сон!

— Слышишь, что говорит няня, Маргарет? Но если ты так волнуешься, отчего бы не позвать доктора, пусть посмотрит ее! Можно спросить у мадам Ламон по дороге вниз, кто здесь лучший, и заглянуть к нему по пути на станцию, а можно и в Брюгге телеграфировать, если считаешь, что так вернее!

— Ах, нет, нет! Не стану глупить. Постараюсь поверить, что вы с няней разбираетесь в этом лучше меня. Подожду хотя бы до завтра.

— Где малышка провела сегодняшнее утро?

— С мисс Брандт, на песке, мисс! — ответила няня.

— Раз уж ты так тревожишься за Этель, Маргарет, право, удивляюсь, как ты доверяешь ее такой малознакомой особе, как мисс Брандт! Может, солнце напекло ей голову.

— Ах нет, Элинор, няня все время была рядом. Я бы не позволила мисс Брандт или кому бы то ни было увести малышку одну. Но она так добра и так рвется ее нянчить, что я просто не знаю, как отказать.

— Быть может, она пичкала ребенка своим ужасным шоколадом или карамельками. Сама-то она их целый день поглощает.

— Уж я-то свои обязанности знаю, мисс! — обиженно сказала няня. — Не допустила бы такого! Милая малышка вовсе ничего не ела.

— Что ж! Вы обе явно на ее стороне, так что больше говорить не о чем, — заключила мисс Лейтон. — Впрочем, будь у меня свой ребенок, я бы скорее доверила его дикому зверю, чем нежным заботам мисс Брандт. Но уже четвертый час, Маргарет! Если мы хотим поспеть на entrepôt вовремя, пора выходить!

Миссис Пуллен поспешно надела шляпку и накидку, готовясь сопровождать подругу. Они уже отворили дверь и собирались выйти, как вдруг в комнату хлынул поток мелодии. Он доносился из комнаты в дальнем конце коридора и рождался под пальцами искусно играющей на мандолине. Серебристые трели, переливы, аккорды — точно из сказочной арфы — приковали внимание обеих дам. Они едва успели выразить друг другу свое изумление и восхищение столь искусным владением инструментом (столь виртуозным, что ничего подобного они прежде не слыхали, разве что на публичных концертах), как к струнам мандолины присоединился молодой, свежий контральто.

— Тише, тише! — воскликнула Элинор, прижав палец к губам, покуда бархатистые, густые звуки лились по коридору. — Кажется, никогда прежде не слышала такого прекрасного голоса. Чей же это может быть?

Слова песни звучали по-испански, и единственное, что они могли разобрать, был припев: «Сералия! Сералия!» Но мелодия была дикой, полной тоски и страсти, а голос певицы — трогательным сверх всякого описания.

— Верно, приехал кто-то из профессиональных певиц, — сказала Маргарет, — уверена, это не любительское пение. Только бы она не вздумала упражняться по ночам и не будила малышку!

Элинор рассмеялась.

— Ах ты, мать-наседка! — сказала она. — А только что сокрушалась, что твоя овечка слишком много спит! Что до меня, я была бы рада засыпать каждый вечер под такие звуки. Послушай, Маргарет! Она начала новую песню. О! Восхитительная «Ave Maria» Гуно! Как прекрасно!

— Не берусь судить о музыке всерьез, — сказала Маргарет, — но мне сдается, что очарование этого пения не столько в мастерстве, сколько в самом голосе. Кто бы это ни был, должно быть, совсем юная особа!

— Кто бы ни был источником этих звуков, они восхитительны, — повторила Элинор. — Как бы наслаждался этим Ральф! Ничто так не трогает его, как музыка. Единственное, о чем я жалею, — что сама не умею ни петь, ни играть. Но мне до крайности любопытно, кто же эта новая гостья. А, вот и мадемуазель Бримон! — продолжала она, заметив Ольгу Бримон, медленно поднимавшуюся по крутой лестнице. — Мадемуазель, не знаете ли вы случайно, кому принадлежит этот прелестный голос? Мы с миссис Пуллен просто очарованы!

Ольга Бримон слегка покраснела. Она так и не сумела до конца преодолеть застенчивость перед английскими дамами, особенно перед той, что говорила столь резко. Но ответила без промедления:

— Это Харриет Брандт! Разве вы не знали, что она поет?

Мисс Лейтон отступила на шаг. На лице ее отразилось крайнее изумление — если не сказать, недоверие.

— Харриет Брандт! Невозможно! — вырвалось у нее.

— И тем не менее это она, — повторила Ольга, — она всегда пела соло в монастырском хоре. Говорили, что у нее лучший голос на всем острове. Ах да, это правда Харриет.

И она прошла дальше, к себе.

— Ты этому веришь? — спросила Элинор Лейтон, почти яростно оборачиваясь к миссис Пуллен.

— Как же я могу не верить, — ответила Маргарет, — раз уж мадемуазель Бримон так уверенно это подтверждает? Но странно, что мы прежде ничего не слышали о даре мисс Брандт!

— Она хоть раз упоминала при тебе, что умеет петь?

— Никогда! Но и повода не было. Здесь нет инструмента, да и разговор о подобном никогда не заходил! Подумать только, какой у нее великолепный голос! Какой дар! Она могла бы, случись нужда, составить себе состояние одним пением.

— Что ж! При таком рте ей и положено уметь петь, — заметила мисс Лейтон почти язвительно, направляясь в коридор. Ей вовсе не хотелось признавать за Харриет Брандт хоть одно достоинство. Пока дамы шли по коридору, стало ясно, что пение привлекло внимание и других постояльцев: почти все двери спален были отворены. Миссис Монтегю поймала Маргарет за рукав, когда та проходила мимо.

— Ах, миссис Пуллен, что за божественный голос! Чей же он? Фред просто сгорает от любопытства!

— Да это всего лишь та девица, Брандт! — грубовато бросила Элинор, пытаясь избежать дальнейших расспросов.

— Мисс Брандт! Как, та маленькая вест-индийка? Миссис Пуллен, мисс Лейтон, верно, шутит?

— Нисколько, миссис Монтегю! Мадемуазель Бримон сама нам это сказала, — подтвердила Маргарет.

Но в этот миг внимание их отвлекло появление самой Харриет Брандт. Выглядела она блестяще. В одной руке она держала мандолину — прелестный инструмент из сандалового дерева, инкрустированный перламутром, — лицо ее раскраснелось от усилий, а пышные волосы слегка растрепались. Миссис Монтегю тотчас набросилась на нее.

— Ах, мисс Брандт! Ну и хитрюга же вы! Мы все были в восторге — совершенно очарованы! Что это вы вздумали прятать свой талант под спудом! Зайдите к нам хоть на минутку, спойте еще что-нибудь! Майор Монтегю в полном восхищении от вашего голоса!

— Не могу задерживаться, право же не могу! — отозвалась мисс Брандт, явно довольная произведенным впечатлением. — Спешу к дорогой мадам Гобелли. Обещала спеть ей сегодня после полудня. Я только пробовала голос, годится ли он хоть на что-то!

Она улыбнулась миссис Пуллен и прибавила:

— Надеюсь, не потревожила милую малышку! Думала, в такой чудный день ее уже вывели гулять!

— Ах нет, вы ее вовсе не разбудили. Мы все были очень рады и очень удивлены — вы никогда даже не намекали, что умеете петь!

— Откуда мне было знать, что это кому-то интересно? — равнодушно ответила Харриет, пожав плечами. — А барон очень музыкален! У него прелестный тенор. Я обещала ему аккомпанировать! Не могу больше задерживаться! До свидания!

И она упорхнула вниз по лестнице со своей мандолиной.

— Теперь у нас всё «дорогая баронесса» да «дорогой барон», — заметила Элинор миссис Пуллен, покуда они вместе шли к вокзалу. — Вы с малышкой уже не в цене. Мисс Брандт, сдается мне, из тех барышень, что пойдут за собственным интересом, куда бы он ни повел.

— Уж тебе-то не пристало на это сетовать, Элинор, коли ты сама старалась от нее избавиться любой ценой, — отозвалась подруга.

Капитан Ральф Пуллен прибыл точно назначенным поездом и приветствовал невестку и невесту с подчеркнутой сердечностью.

Внешне он и вправду был мужчиной, которым можно было гордиться. По общему признанию, его считали одним из красивейших офицеров британской армии, и сам он отлично это сознавал. Высокий, хорошо сложенный, с правильными чертами лица, почти золотистыми волосами, женственными голубыми глазами и длинными обвислыми усами, которые он то и дело поглаживал левой рукой. На всех женщин он смотрел одним и тем же томным, смертельно усталым взглядом — точно внимание прекрасного пола давно его утомило и теперь он способен лишь на ленивую, изношенную благосклонность, из которой давно выветрилось и волнение, и свежесть, и вкус. Большинство женщин сочли бы подобное обращение едва ли не оскорбительным, но натура Элинор Лейтон не предъявляла к возлюбленному чрезмерных требований, и покуда он был хорошо одет, хорош собой и оказывал ей учтивость, подобающую джентльмену в обращении с леди, она оставалась вполне удовлетворена. Маргарет же с самого начала разгадала деверя и презирала его за эти позы. Она считала его тщеславным, пустым и скучным собеседником, но терпела ради Артура. Его же кузена, Энтони Пеннела, она приняла бы вдвое радушнее.

Ральф выглядел на редкость хорошо. Его светло-серый твидовый костюм был свеж и по-юношески ловок, а желтая роза в петлице казалась столь изящной, точно он только что вышел из своего клуба на Пикадилли. Мысль провести немного времени в Эйсте заметно его оживила (для него — весьма), и он даже позволил себе сказать Элинор, что та выглядит «в отличной форме», и что не будь здесь так людно, он бы ее поцеловал. Мисс Лейтон слегка порозовела при этих словах, но отвернулась и не позволила ему заметить, что вовсе не жалеет о многолюдности места.

— Эйст, кажется, пошел вам обеим на пользу, — продолжал капитан Пуллен вскоре. — Ты определенно поправилась, Маргарет, с тех пор как мы виделись в городе. А кстати, как поживает дочка?

— Не очень хорошо, к сожалению, Ральф! У нее режутся еще зубы. Мы с Элинор как раз сегодня обсуждали, не позвать ли к ней доктора.

— Кстати, у меня для тебя добрая новость, хотя бы ты и сочла ее таковой. Старик Филлипс приезжает к нам на будущей неделе.

— Доктор Филлипс, мой дорогой крестный! — воскликнула Маргарет. — Ах, как я рада это слышать! Он мигом поставит малышку на ноги! Но кто тебе сказал, Ральф?

— Сам старый джентльмен! Встретил его на днях у выхода из клуба, сказал, что еду сюда, а он ответил, что последует за мной, как только сумеет вырваться, и велел передать, чтобы ты забронировала для него комнату к следующему понедельнику!

— Теперь мне будет гораздо спокойнее за малышку, — сказала миссис Пуллен, — я не слишком доверяю бельгийским врачам. У них совсем иная фармакопея, чем у нас, а доктор Филлипс сразу разберется, что с ней такое!

— Надеюсь, гости гостиницы тебя не разочаруют, Ральф, — сказала Элинор, — но публика здесь ужасающая. Ни с кем из них невозможно завязать знакомство. Такие отвратительные люди!

— Ах, нельзя же всех стричь под одну гребенку, Элинор, — вмешалась Маргарет, — Монтегю и Вьётаны вполне приятные люди! Да и в конце концов Ральфу нет никакой надобности с ними разговаривать.

— Разумеется, нет, — сказал капитан Пуллен, — я приехал ради вашего с Маргарет общества и вовсе не намерен заводить знакомство с посторонними. Когда, кстати, эта Bataille de Fleurs? На следующей неделе? Отлично! К тому времени и старик Филлипс подоспеет, будет с Маргарет любезничать, покуда мы с тобой, Элинор, будем ворковать, а?

— Не пошли, Ральф, — отозвалась она, — ты же знаешь, как я не выношу подобных выражений! А уж наслушалась их здесь предостаточно!

— Что, «ворковать»? — переспросил он. Но Элинор сочла ниже своего достоинства продолжать разговор на эту тему.

Появление Ральфа Пуллена за table d’hôte, разумеется, вызвало немало догадок. Англичане знали, что миссис Пуллен ожидает деверя, но иностранцы сгорали от любопытства, кто же этот красивый, безупречно одетый, по-военному подтянутый незнакомец, столь непринужденно державшийся с миссис Пуллен и ее подругой. Баронесса не отставала от прочих ни в любопытстве, ни в восхищении, но заметно опережала их решимостью удовлетворить свое любопытство и познакомиться с новоприбывшим, чье имя угадала, хотя формального представления между ними и не было. Она выждала два блюда, надеясь, что Маргарет Пуллен возьмет инициативу на себя, но, видя, что та обращает все свои слова исключительно к капитану Пуллену, старательно отворачивая лицо от сидящих напротив, решила взять дело в свои руки.

— Миссис Пуллен! — воскликнула она своим грубым голосом. — Когда же вы представите меня вашему красивому другу?

Маргарет смущенно порозовела и пробормотала:

— Мой деверь, капитан Пуллен — мадам Гобелли.

— Очень рада знакомству, капитан, — сказала баронесса, покуда Ральф отвешивал ей самый безупречный поклон, — сестрица-то ваша, видать, хотела вас целиком себе оставить! Да только девицам эйстским быстро бы удалось разделать миссис Пуллен под орех, вздумай она такую игру затеять. У нас тут не слишком много симпатичных молодых людей найдется, скажу я вам. Надолго собираетесь остаться?

Капитан Пуллен пробормотал что-то неопределенное насчет «пока неизвестно» и «не совсем уверен», покуда баронесса разглядывала его в упор с широкой улыбкой на лице. У нее всегда был наметанный глаз на красивого молодого человека!

— Ах, останетесь, покуда вам это на руку будет, верно? Небось у вас, как и у всех у нас, своя игра на уме! И игра пренеприятная, а, особенно коли молод, хорош собой да звенит деньгами в кармане?

— Кажется, я знаком с кое-кем из ваших сослуживцев, мистером Нэггетом и лордом Мензисом, они ведь из Рейнджеров, не так ли? — продолжала мадам Гобелли. — Принц Адальберт Вакскимерский их частенько привозил в «Красный дом»! Да, кстати, я ведь еще не представила вас моему мужу, барону Гобелли! Густав, это капитан Ральф Пуллен, брат полковника, знаешь ли. Непременно потолкуйте с ним после обеда! Вы двое отлично сойдетесь! Густав у нас в обувном деле, знаете ли, капитан Пуллен! Торгуем под именем «Fantaisie et Cie»! Лучшие ботинки и туфли во всем Лондоне, и мануфактура самая большая, даю вам слово! Вам бы у нас обувь заказывать. Знаю я вас, щеголей-офицеров, вы своими ножками ужасно дорожите. Приезжайте ко мне в Лондон, я вам всю фабрику покажу и пару в подарок дам. Другой обуви вы уже носить не захотите!

Ральф Пуллен снова поклонился и заверил, что убежден в правоте мадам, и с нетерпением ждет исполнения ее обещания.

Харриет Брандт тем временем, сидя почти напротив незнакомца, разглядывала его из-под густых ресниц сонных глаз, точно рысь, подстерегающая добычу. Ей еще не доводилось видеть столь красивого и породистого молодого человека. Его пышные золотистые волосы, обвислые усы, светлая кожа, голубые глаза и точеные черты казались ей настоящим откровением. Уж не такие ли принцы, о которых обещала мадам Гобелли у себя в доме, — думала она, — могут ли они быть столь же хороши собой, столь же безупречно одеты, столь же светски непринужденны, как этот человек напротив? То и дело она бросала на него украдкой взгляды, и капитан Пуллен прекрасно это замечал. Какой молодой человек — да и молодая особа — не замечает, когда им втайне любуются? Ральф Пуллен был одним из самых тщеславных представителей своего пола, что уже само по себе немало значило, — он привык к вниманию женщин повсюду, куда бы ни отправился, но не пресытился им вовсе, покуда сам не обязан был отвечать тем же. Всякий раз, как магнетический взгляд Харриет искал его лица, глаза его словно по какому-то мистическому совпадению поднимались ей навстречу, и хотя все четыре века тут же скромно опускались вновь, ни он, ни она не забывали впечатления от этой встречи.

— Уж бывали ли вы в Эйсте на Процессии, капитан Пуллен, — трубила мадам Гобелли, — видели ее? В жизни не видала подобной ерунды. Прямо надрывалась от смеха! Толпа детишек разряжена в синее с белым, куклу на палке несут, а следом целая орава дураков со своими гимнами. И это, по-вашему, вера? Сущая чепуха. Вы согласны со мной, миссис Пуллен?

— Пожалуй, не могу с вами согласиться, мадам. Меня учили с уважением относиться к любой вере, если исповедуют ее искренне, соглашаюсь я с ее учением или нет. К тому же процессия, о которой вы говорите, показалась мне весьма красивым зрелищем. Некоторые из детей со светлыми волосами и венками цветов были похожи на настоящих ангелочков!

— Ах, лицемерка вы этакая! — воскликнула баронесса. — Это вы так говорите, лишь бы папистам угодить. Не то чтобы я против была быть католичкой не хуже протестантки, но ненавижу я всякое ханжество. Бобби вот я ни в какой вере растить не стану. Пусть сам выберет, когда мужчиной станет, так и сказала, — только без всякого ханжества, без обмана! Была у меня однажды для него гувернантка, эдакая грязная пролаза, что решила меня перехитрить, — заставляла мальчика каждый вечер на колени становиться и приговаривать: «Боже, благослови отца и мать и всех добрых друзей, и благослови врагов моих». Застала я их однажды вечером — тотчас его на ноги подняла. Не потерплю я этого, говорю, Бобби, не потерплю, чтобы ты ради кого-то лгал, — и заставила его повторять за мной: «Боже, благослови отца и мать и всех добрых друзей, и провались все враги мои!» Гувернантка так на меня разозлилась, что тут же расчет попросила, хе-хе-хе! Но по-моему вышло, и с той поры Бобби ни одной молитвы не читал, ведь верно, Бобби?

— Иногда читаю, мама! — отозвался юноша тихим голосом. Добрые глаза Маргарет Пуллен тотчас нашли его взгляд с ободряющей улыбкой.

— Ну, смотри у меня, чтоб я не услышала, а не то задам тебе как следует! Терпеть не могу ханжества, а вы, капитан Пуллен?

— Совершенно с вами согласен, мадам! — отозвался Ральф сдавленным голосом, с раскрасневшимся лицом. Он давно уже старался сдержать смех, к немалому неудовольствию мисс Лейтон, которая предпочла бы, чтобы он молча и с презрением пропускал мимо ушей замечания сидящей напротив соседки, и это усилие давалось ему нелегко. Говоря это, он снова встретился взглядом с Харриет Брандт и нашел в нем сочувствие своему затруднительному положению, приправленное явным восхищением им самим. Он посмотрел на нее еще раз — только один взгляд, но он говорил о многом! Капитан Пуллен никогда не бросал подобных взглядов на свою нареченную, да и от нее самой не получал ни одного! Сомнительно вообще, способны ли спокойные карие глаза Элинор Лейтон служить подобным телеграфом, — способна ли ее душа (если таковая у нее вообще имелась в этом смысле) хоть раз пробиться сквозь границы своей обители и выглянуть в окно. Когда подали десерт, Маргарет шепнула деверю:

— Если мы сейчас же не сбежим, она не отпустит нас весь вечер, — и по этому намеку он поднялся из-за стола, и все трое покинули salle à manger вместе. Когда Маргарет спустилась снова, одетая для вечерней прогулки, она заметила Харриет Брандт в коридоре, тоже готовую и, как видно, ее поджидавшую. Она сразу отвела ее в сторону.

— Не могу пригласить вас сегодня вечером прогуляться с нами, мисс Брандт, — сказала она, — потому что это первый день после приезда брата, и нам, естественно, нужно многое обсудить в семейном кругу!

Впервые с начала их знакомства она заметила, как по лицу Харриет Брандт пробежала угрюмая тень.

— Все равно спасибо, я пойду гулять с бароном и баронессой! — ответила та на замечание Маргарет и, круто повернувшись, скрылась в своей комнате. Маргарет не поверила этим словам, но была рада, что нашла в себе смелость предупредить девушку — она знала, как разозлилась бы Элинор, окажись рядом с ними в первый же вечер особа, которую та терпеть не могла. Прогулка, впрочем, вышла самой обыкновенной. Они прошлись взад-вперед по набережной, покуда не устали, а затем уселись на зеленые стулья и слушали оркестр, покуда Ральф курил свои папиросы. Элинор выглядела на редкость хорошо. Она была довольна и слегка оживлена — наряд ей шел — и, по всей видимости, наслаждалась вечером, но что до радости от общества капитана Пуллена — можно было подумать, будто она гуляет с собственным отцом или братом. Тех многозначительных взглядов, что то и дело вспыхивали между ним и Харриет Брандт, здесь не было и в помине.

Начали они с разговоров о доме, о семействе Элинор и о последних вестях от Артура, что успела получить Маргарет, — а затем перешли к обсуждению гостиничных постояльцев. Мисс Лейтон разразилась горячими нападками на баронессу и ее вульгарную фамильярность — сетовала на злую судьбу, поместившую их за общим столом в такой опасной близости, и выразила надежду, что Ральф без колебаний пересядет, если досада станет нестерпимой. Она, дескать, предупреждала его заранее, чего ему следует ожидать, отправляясь в Эйст.

— Милая моя, — ответил он, — прошу тебя, не расстраивайся! Во-первых, я куда лучше твоего знаком с заграничными гостиницами и прекрасно знал, чего ожидать. А во-вторых, меня это ничуть не задевает, — напротив, мне это нравится, забавляет меня. Баронесса, по-моему, настоящий персонаж, и я предвкушаю с превеликим удовольствием продолжить знакомство с ней.

— Ах, Ральф, не надо, прошу тебя! — воскликнула мисс Лейтон брезгливо. — Эта женщина ниже всякого презрения! Мне будет крайне неприятно, если ты позволишь ей сблизиться с тобой.

— Отчего же нет, коли это его забавляет? — со смехом вмешалась Маргарет. — По мне, я согласна с Ральфом, что именно ее вульгарность делает ее забавным разнообразием, тем более что вряд ли нам придется сталкиваться с ней по возвращении в Англию!