Бесплатный фрагмент - Кровь и пепел

Глава 1. «Аид» встречает гостей

Инга

Раннее утро. Смоленск еще спит, укрывшись серым одеялом тумана, а я уже стою на складе «Аида» и пересчитываю гробы. Двадцать три штуки — сосна, лакированные, с атласной обивкой. Два — дубовые, для тех, кто при жизни мог себе позволить умереть красиво. Я провожу ладонью по холодному дереву, ощущая легкую шероховатость лака под пальцами. Пахнет формалином, можжевельником и слегка — застоявшейся водой из ведра, которое Маша забыла вылить еще в пятницу после мытья полов. Я делаю мысленную пометку: уволить Машу нельзя, как мать-одиночку, а ругать — бесполезно. Просто скажу ей вылить его еще раз.

Мой телефон вибрирует в кармане черного брючного костюма. Сообщение от матери: «Инга, ты поела?». Я не отвечаю. Мать — хирург на пенсии, и ее забота выражается в вопросах о еде и тонких намеках на то, что в тридцать пять пора бы уже родить пару-тройку человек. Она не знает, что я давно похоронила идею нормальной семьи. В моем мире нет места розовым соплям и ужинам при свечах, потому что мои свечи — всегда поминальные.

Я прохожу в секционную. Здесь все дышит смертью — и я люблю это. Ритуальное агентство «Аид» — мое детище. Я выкупила его десять лет назад у старого Аркадия Соломоновича, который после смерти жены не мог больше смотреть на венки без слез. Он продал мне бизнес за смешные деньги, сказав: «Ты, Инга, женщина с холодной головой. У тебя получится». Тогда мне было двадцать пять, я только что развелась с мужем, который оказался болваном и, что хуже, романтиком. Он хотел детей и уюта, а я хотела… не знаю. Просто хотела, чтобы мир вокруг соответствовал моему внутреннему состоянию. А внутри у меня всегда была зима.

Сегодня у меня три заказа. Первый — кремация. Мужчина, пятьдесят восемь лет, сердечный приступ. При жизни весил килограммов сто двадцать. Я смотрю на тело, лежащее на металлическом столе под тусклой лампой, и вздыхаю.

— Ну что, голубчик, — говорю я, натягивая латексные перчатки. — При жизни ты явно любил поесть. Костюм пришлось заказывать на два размера больше. Хорошо, что теперь тебе все равно.

Мой голос звучит ровно, без эмоций. Я не сумасшедшая — я просто полюбила разговаривать с мертвецами, потому что живые слишком часто врут, а мертвые — честнее. Они не просят повышения, не изменяют, не уходят, хлопнув дверью — просто лежат и слушают.

Я проверяю документы: подпись врача, свидетельство о смерти, разрешение на кремацию. Все на месте. В углу морга стоит картонный ящик с вещами усопшего — часы «Восток», потертый бумажник, вязаный шарф. Я беру шарф, подношу к лицу. Пахнет табаком и старостью. На секунду мне становится грустно, и я отгоняю это чувство, как назойливую муху.

— Инга Игоревна!

Голос Ильи раздается из коридора. Молодой санитар, двадцати семи лет, высокий, широкоплечий блондин с зелеными глазами, которые всегда смотрят на меня так, будто я — икона Божией Матери. Он влюблен в меня три года, с момента, как устроился сюда. Я знаю это по тому, как он приносит мне кофе без сахара, как задерживается после смены, чтобы «помочь с отчетами», как смотрит на мои губы, когда я говорю, и в вырез платьев, когда я наклоняюсь над очередным телом. Это льстит, но не более, и поэтому я каждый раз даю понять, что между нами ничего не может быть. Но он, кажется, в это не верит.

— Что? — спрашиваю я, не оборачиваясь.

Илья входит в морг, его шаги гулко отскакивают эхом от кафельного пола. Он останавливается в дверях, переминается с ноги на ногу.

— Там Маша опять… — начинает он, но я перебиваю:

— Да пусть болтает. Чего ты к ней привязался?

— Она обсуждает «Беременна в 16», — широко улыбается Илья. — Говорит, что главная героиня — дура, а ее парень — козел.

— И она права, — усмехаюсь я.

Я подхожу к телу, беру шланг и начинаю обмывать его. Вода стекает по бледной коже, собирается в желобе, уходит в слив. Илья стоит и смотрит. Я чувствую его взгляд на своей спине, на талии, на затылке. Он хочет помочь, но не знает, как предложить, чтобы не показаться навязчивым. В итоге он просто говорит:

— Я могу… эм… подготовить крематорий.

— Можешь, — киваю я. — Проверь давление в баллонах, будь добр.

Он уходит, а я остаюсь одна, с мертвецом и своими мыслями. Через десять минут в секционную врывается Маша — точнее, вплывает. Ей тридцать лет, она чуть полновата, носит русое каре, которое вечно торчит в разные стороны, у нее чуть вздернутый смешной нос и глаза, полные искреннего дружелюбия. Она — плохая секретарша и худшая в мире уборщица. Путает документы, забывает, кому звонить, и однажды отправила прах не в тот город. Но она — хороший человек. А таких, как я, тянет к хорошим людям. Наверное, потому что мы надеемся, что их тепло передастся и нам.

— Инга Игоревна! — Маша машет телефоном. — Там клиент звонил. Спрашивал, можно ли кремировать кота.

— Можно, — отвечаю я. — За двойной тариф. Скажи, что это услуга «VIP-питомец».

— А это законно?

— Маша, — я снимаю перчатки, выбрасываю их в мусорное ведро. — В этом мире законно все, за что платят.

Она кивает, убегая. Я смотрю на часы. Половина девятого. Пора открывать «Аид». Я выхожу на ресепшен, подхожу к витражному окну, открываю жалюзи. Улица за ним — серая, люди спешат на работу, машины гудят. Никто из них не думает о смерти. А я думаю. Каждое утро. Не потому, что я мрачная. Просто я знаю: конец — единственное, что на сто процентов гарантировано в этой жизни.

И это странно, но именно от этого понимания я чувствую себя живой.

Я иду в свой кабинет. Он небольшой, но уютный: старый деревянный стол, шкаф с книгами — французская литература вперемешку с каталогами гробов, кожаное кресло. На столе — пепельница в форме черепа, подарок Ильи. В ней — два окурка вишневых сигарет. Я закуриваю третью. Дым стелется по комнате, смешиваясь с запахом формалина, который пропитал стены. Этот запах я не чувствую уже лет пять. Как и запах разложения.

Маша кричит из приемной:

— Инга Игоревна! К вам… тут… люди!

Я не спешу. Гости бывают разные. Некоторые приходят заранее, чтобы «все обсудить». Некоторые — чтобы просто выговориться и поплакать. Я докуриваю сигарету, тушу ее о череп, поправляю прическу — длинные прямые черные волосы, спадающие на спину гладкой волной. Идеальная осанка. Серебряное кольцо в виде извивающейся змеи на среднем пальце. Я готова.

Выхожу в приемную. И замираю.

В дверях стоит мужчина. Высокий, крупный, с каштановыми волосами и зелеными глазами. На нем дорогое пальто, явно не смоленского производства и, может быть, даже не российского. Пахнет статусным парфюмом — что-то древесное, с ноткой кожи и табака. Рядом с ним — второй: ниже на полголовы, шире в плечах, стрижен под «ежик», взгляд серых глаз тяжелый, изучающий, в кожаной куртке. Они оба — не из моего мира. И они вряд ли пришли хоронить любимую бабулю. Я сразу чувствую, что они наверняка из тех, кто со смертью на «ты». Время сейчас неспокойное, так что меня это даже не удивляет.

Мужчина повыше оглядывается с любопытством. Смотрит на гробы в выставочном зале, на венки, на портреты усопших на стенах. Потом его взгляд находит меня. И он замирает.

Я вижу, как его глаза расширяются. Как на секунду он забывает, зачем пришел. Он не ожидал увидеть здесь молодую женщину. Я знаю это выражение лица. Мужчины смотрят на меня так часто: сначала — удивление, потом — интерес, потом — желание. Иногда — страх. Этот пока на второй стадии.

— Доброе утро, — говорю я, и мой голос звучит ровно, вежливо, с легкой прохладцей. — Чем могу помочь?

Мужчина повыше молчит. Второй, — напрягается, делает шаг вперед, но первый останавливает его жестом, и я сразу считываю расстановку сил в этой паре. Медленно, будто пробуя каждое слово на вкус, он произносит:

— Вы… владелица «Аида»?

— Верно.

Он улыбается. Улыбка у него опасная — красивая и хищная одновременно. Он подходит ближе. Я не отступаю.

— Сергей Николаевич Белов, — представляется он. — Можно просто — Серый. А это — Иван Ломовицкий. Мой друг и помощник. Можно просто — Лом.

— Инга Игоревна Орлова, — отвечаю я, представляясь фамилией бывшего мужа, которую не стала меня на девичью после развода. — Можно просто — Инга Игоревна.

Иван за спиной Белова шумно выдыхает. Маша испуганно выглядывает из-за стойки. Илья появляется из подсобки, вытирает руки тряпкой, смотрит на гостей с тревогой. Я чувствую, как атмосфера сгущается, становится тяжелой, как перед грозой.

Белов оглядывается по сторонам, будто оценивая мое готическое «королевство».

— Уютно у вас тут, Инга Игоревна, — говорит он. — Пахнет… смертью.

— Это формалин, — поправляю я. — Смерть пахнет иначе. Но вы, думаю, это и так знаете.

Он усмехается. В его глазах вспыхивает что-то — то ли злость, то ли восхищение. Он явно не привык, чтобы с ним так разговаривали, особенно женщины. По его выправке и мимике видно, что в его мире женщины либо боятся, либо стелются. Но я — ни то, ни другое. Я просто стою и смотрю на него.

— Мне нужно с вами поговорить, — говорит он. — Наедине.

— У меня нет секретов от сотрудников, — отвечаю я. — Но если вам так удобнее — пойдемте в кабинет.

Я поворачиваюсь и иду, не оборачиваясь. Слышу его шаги за спиной — тяжелые, уверенные. Иван бесшумно идет за нами, и я чувствую его взгляд на своем затылке.

В кабинете я сажусь в свое кресло. Белов садится напротив, не спрашивая разрешения. Он оглядывает книги на полках. Потом снова смотрит на меня. Иван встает в дверях.

— Вы знаете, кто я? — спрашивает он.

— Догадываюсь.

— И не боитесь?

— А должна?

Он наклоняется вперед, опираясь локтями на колени. Его глаза — зеленые, как бутылочное стекло, — смотрят на меня в упор. Он пытается меня продавить. Я это чувствую. Но я — гробовщица. Меня продавить невозможно — я работаю с тем, чего все боятся и давно перестала бояться сама.

— У вас есть два варианта, — говорит он. — Первый: вы работаете на меня. Второй: вы закрываетесь. Я не предлагаю третий, потому что он включает в себя программу кормления рыб плотью в «бетонных тапочках» на дне Днепра, а вы явно этого не хотели бы. Да и жаль портить такую красоту, не находите?

— Продолжайте, — говорю я, не испытав страха. Угрозы — это просто слова. А слова я слышала разные. От клиентов, от конкурентов, от бывшего мужа, когда тот выпивал. Ни одна из них не сбылась.

— Моей организации нужен свой человек в похоронном бизнесе в этом районе. Доступ к крематорию. Возможность… быстро заметать следы. Вы будете получать процент. Хороший процент. Взамен — моя защита. Никто вас не тронет. Ни конкуренты, ни налоговая, ни менты. У вас ведь сейчас проблемы с бюро «Последний путь»? Считайте, их больше нет. «Север» позаботится о вас, если согласитесь.

Я слушаю его молча. Он говорит уверенно, без нажима, но с той спокойной силой, которая не требует доказательств. Он — хищник. Но хищник умный — не гопник с района, который машет кулаками. Этот играет в долгую.

— Хотите? — спрашиваю я, кивая на бутылку виски на столе.

Он удивленно поднимает бровь.

— Вы пьете?

— Иногда. Когда есть повод.

Я достаю два стакана, наливаю. Протягиваю ему один. Он берет.

— У меня два правила, Сергей, — говорю я, поднимая свой стакан. — Первое: в моем агентстве командую я. Второе: алкоголь я предлагаю только тем, кого уважаю или, во всяком случае, планирую уважать.

Иван, который все это время стоял у двери, напрягается. Я вижу, как его рука тянется к пистолету под пиджаком. Но Белов искренне усмехается.

— Значит, вы планируете меня уважать? — спрашивает он. — Или хотите покомандовать? Предупреждаю, я плохо поддаюсь дрессировке.

— Пока не знаю, — я пропускаю шутку мимо ушей. — Но вы хотя бы не пришли с автоматом. Это уже неплохая почва для установления деловых отношений.

Я делаю глоток. Виски обжигает горло, растекается теплом по груди. Белов смотрит на меня и тоже пьет, не отводя глаз.

— Итак, — говорю я. — Я согласна.

— Просто так?

— Не просто так. Я согласна работать с вами. Но на своих условиях. Если вы хотите кого-то кремировать без бумаг — я сделаю это, не спрашивая, кто это и почему. Но в стенах «Аида» ни вы, ни ваши люди не командуете ни мной, ни моим персоналом. Я сохраняю автономию. Все заказы — через меня. Все документы — мои, как и мой доход.

Он молчит долго, глядя на меня, как на редкий экспонат. Потом ставит стакан на стол.

— Договорились.

— Отлично.

Я встаю, давая понять, что разговор окончен. Он тоже встает. На секунду мы оказываемся слишком близко. Я чувствую его запах — парфюм, виски, что-то еще, теплое и мужское. Он смотрит на мои губы. На секунду, потом отступает.

— Я пришлю человека с первым заказом, — говорит он. — Сегодня вечером.

— Буду ждать.

Он выходит. Иван следует за ним. Дверь закрывается. Я стою посреди кабинета, слышу, как хлопает входная дверь, как заводится двигатель машины. Подхожу к окну. Черный BMW с тонированными стеклами отъезжает от «Аида». За рулем — Иван.

«Какое интересное утро, — думаю я. — Теперь я — гробовщица для бандитов. Прелестно».

Странно, но я не чувствую ужаса или желания бежать в слезах в полицию. Только легкое возбуждение, как перед прыжком с высоты или перед первым вскрытием. Что-то новое. Что-то опасное. Что-то, что заставляет сердце биться быстрее. И еще немного — понимание, что трепыхаться бесполезно. Если за мной уже пришли вот так — значит закон меня вряд ли способен уберечь. Надо быть реалисткой и хотя бы попытаться извлечь из новых обстоятельств выгоду.

Я докуриваю сигарету до фильтра, тушу ее в черепе. Смотрю на улицу. Город живет своей жизнью. Люди спешат. Никто из них не знает, что только что произошло в «Аиде».

Я оборачиваюсь. В дверях уже стоит Илья. В руке — тряпка, которую он сжимает так, что она превратилась в комок. Его зеленые глаза потемнели. Он смотрит на меня, и я вижу в его взгляде тревогу.

— Что? — спрашиваю я.

— Ничего, — говорит он. — Просто этот мужик… он выглядит опасным.

— Я знаю.

Я подхожу к нему, беру тряпку из его руки, разглаживаю.

— Именно поэтому — интересно.

Илья ничего не отвечает, просто глядя, как я ухожу в морг.

Глава 2. Первый пошел

Сергей

Утро начинается с бумаг — накладные, декларации, сертификаты. Я сижу в своем кабинете над ночным клубом «Полюс», пью эспрессо и просматриваю документы на партию контрабанды, которая должна прийти из Беларуси в четверг. Сигареты, алкоголь, немного электроники. Мелочь. Но мелочь, которая приносит стабильный доход.

Кабинет — моя крепость. Тридцать квадратов, панорамные окна, вид на центр Смоленска. Кожаный диван, дубовый стол, сейф за картиной. На стене — Бэкон. Разумеется, подлинник. Я купил его три года назад на аукционе в Лондоне. Лом тогда сказал: «Сергей, за эти деньги можно было купить полгорода». Я ответил: «За эти деньги я купил то, что делает меня не похожим на остальных».

Это правда. Я не хочу быть похожим на тех, кто вырос в заплесневелых панельках, кто живет «по понятиям», кто меряет успех толщиной золотой цепи на шее. Мой отец был таким. Николай Белов — волк старой закалки. Он строил «Север» на страхе и крови и умер, как положено дикому зверю — убили в перестрелке, когда мне было двадцать один. И я занял его место не потому, что хотел, а потому что больше было некому, но, раз уж так вышло, я решил менять эту систему под себя. Теперь Лом — единственный, кому я доверяю, потому что только он разделяет мои взгляды на дивный новый мир. Но важнее всего то, что он был со мной с детства — мы вместе росли, вместе учились стрелять, вместе хоронили моего отца.

Я отпиваю эспрессо. Горький. Как надо.

— Серый, — Лом входит без стука. — Партия приходит в четверг. Но есть проблема.

— Говори.

— «Заводские» перехватили нашего человека в Вязьме. Держат его в подвале на Ленинградской. Требуют встречи.

Я медленно ставлю чашку на стол. «Заводские» — конкурирующая ОПГ. Старая гвардия. Их лидер, Виктор Шульц, по кличке «Шуля», — шестидесятилетний ублюдок, который до сих пор считает, что мир делится на «своих» и «чужих», а «базар» — единственная форма переговоров. Он не понимает, что времена изменились, что теперь выигрывает не тот, кто громче кричит, а тот, кто умнее и может промолчать.

— Чего именно они хотят? — спрашиваю я.

— Уйти с Киевского шоссе. И долю в клубе.

— Долю в клубе, — повторяю я. — Они совсем ебанулись?

— Я тоже так подумал.

Я встаю, подхожу к окну, смотрю на город. Смоленск, конечно, не Москва, но тут все то же: машины, суетящиеся люди, кофейни на каждом углу. Обычная жизнь. Но под этой жизнью — другая. Моя. Где решают не законы, а деньги и сила. И пусть я строю эту другую жизнь не как мой отец — не через кровь, а через уважение, но иногда… иногда без крови не обойтись.

— Позвони Шуле, — говорю я. — Скажи, что я приеду сам. Завтра. В обед.

— Серый…

— Я сказал.

Лом кивает. Он не спорит, знает, что я не меняю решений. Он уходит, и я остаюсь один.

И тут в моей голове снова появляется она. Инга. Я вспоминаю ее руки — длинные бледные пальцы с идеальным маникюром. Темный лак — почти черный, с бордовым отливом. Я вспоминаю, как она наливала виски. Как держала стакан. Как смотрела на меня. Без страха. Без подобострастия. С каким-то клиническим любопытством, как энтомолог смотрит на редкое насекомое.

Я видел много женщин, самых разных. Красивых и умных, богатых и бедных, тех, кто набивает себе цену и тех, чья цена — бокал вина «Монастырская трапеза». Все они смотрели на меня одинаково: с вожделением, с расчетом, со страхом. Инга смотрела иначе. Она смотрела так, будто я — не Сергей Белов, не глава «Севера», не хозяин половины города. Будто я — просто мужик, который пришел в ее агентство, чтобы купить венок.

Это задевает. И заводит.

Я не должен думать о ней. Она — бизнес. Инструмент. Мне нужен крематорий. Мне нужно место, где можно сжигать тела без лишних вопросов. Она дала согласие, потому что хотела жить. Все. Точка. Но я думаю о ней. Весь день. Пока подписываю бумаги, пока разговариваю с людьми, пока решаю проблемы. Ее лицо. Ее голос. Ее руки.

Блять.

Я не мальчик, мне тридцать шесть, и я не теряю голову из-за женщин. Но эта… эта другая. Я чувствую это. И это меня беспокоит.

День тянется медленно. Я решаю вопросы, встречаюсь с людьми, подписываю документы. Но где-то на задворках сознания — она, как заноза. Как запах вишневого табака, который я не могу выкинуть из головы.

К шести вечера я уже не могу ждать. Я звоню Лому:

— Готовь машину. И тело.

— Которое?

— Из вчерашнего. Того парня с Досуговского. Занесите ей с черного хода.

— Понял.

Я надеваю пальто. Темно-серое, дорогой кашемир. Смотрю в зеркало. Все как надо — хищник. Но сегодня у меня не охота, а разведка.

«Аид» встречает меня тем же запахом. Формалин, можжевельник, что-то еще. Что-то, что я не могу назвать, но что теперь ассоциируется у меня с ней. Я вхожу. Лом остается в машине. Я один.

Она стоит в коридоре спиной ко мне. Волосы собраны в пучок. Черное платье. Туфли на шпильке. Я не вижу ее лица, но я знаю, что это она. По осанке. По тому, как она держит спину. Идеально, как струна.

— Добрый вечер, — говорю я.

Она медленно оборачивается. Ее глаза — карие, темные, глубокие — смотрят на меня спокойно, без улыбки.

— Сергей, — говорит она. — Вы пунктуальны.

— L’exactitude est la politesse des rois. Точность — вежливость королей.

— Похвально.

Она ведет меня в морг. Я иду за ней. Смотрю на ее спину, на то, как движутся ее плечи под черной тканью. Слушаю, как цокают каблуки по кафелю — ритмично, уверенно. Она знает, что я смотрю, и ей все равно.

В морге холодно. Тело уже лежит на металлическом столе. Мужчина лет тридцати. Лицо разбито, видны следы побоев. Инга надевает латексные перчатки, глядя на тело без эмоций, как на мебель.

— Без документов? — спрашивает она.

— Без.

— Причина смерти?

— Остановка сердца.

Она поднимает на меня глаза. В них — ирония. Легкая, едва заметная.

— Конечно, — говорит она. — Остановка сердца. У всех нас она когда-нибудь случится.

Я усмехаюсь. Она — первая, кто позволил себе такую шутку в моем присутствии.

Она начинает работать, быстро и профессионально, больше не задавая вопросов. Она даже не смотрит на меня, просто делает свое дело. Я наблюдаю за тем, как она прикасается к телу. Как проверяет что-то. Как берет инструменты. Ее руки — длинные пальцы в белых перчатках — двигаются уверенно, без брезгливости, без страха.

— Ну что, голубчик, — говорит она телу. — Скоро поедем, погреемся. А то замерз поди.

Я замираю. Она разговаривает с мертвецом так ласково, будто с живым. Будто с другом. Это… странно. И восхитительно. Я видел смерть много раз. Я видел, как умирают люди. Но я никогда не видел, чтобы кто-то так относился к мертвым с уважением, с заботой, даже с юмором.

— Вы всегда с ними разговариваете? — спрашиваю я.

Она не оборачивается.

— А вы всегда задаете вопросы, на которые уже знаете ответ?

Я молчу. Она права. Я знаю ответ. Она разговаривает с ними, и я, как ни странно, понимаю ее логику: живые — хуже. Живые врут, предают, боятся. Мертвые — уже честны, как никогда.

Она заканчивает подготовку. Смотрит на меня.

— Кремация, когда стемнеет, прах — в никуда.

— Отлично.

Я достаю бумажник. Она качает головой.

— Не сейчас. После.

— Хорошо.

Я должен уйти, но я не ухожу, просто стою и смотрю на нее. Она снимает перчатки, выбрасывает их, моет руки. Долго, тщательно. Потом вытирает бумажным полотенцем.

— Чего-нибудь еще? — спрашивает она. — Кофе? Чай? Виски?

— Виски, — говорю я. — Если можно.

— Конечно.

Она идет в кабинет. Я — за ней. Она наливает два стакана, протягивает мне один. Садится в кресло, смотрит на меня и ждет.

— За сотрудничество, — говорю я, поднимая стакан.

— За сотрудничество, — повторяет она с иронией в голосе.

Мы пьем молча. Я смотрю на нее — на ее губы, на то, как она держит стакан, на то, как смотрит на меня — спокойно, оценивающе, будто решает, заслуживаю ли я вообще того, чтобы продолжать со мной разговор.

— Знаете, — говорю я, — я не ожидал, что вы согласитесь так быстро.

— Я тоже. Но вы и ваш товарищ были убедительны.

— Это плохо?

Она едва заметно усмехается.

— Это предсказуемо. Все мужчины, которые приходят с такими предложениями, убедительны. И настойчивы, пока не получат свое.

— А вы думаете, я хочу получить свое?

— Я думаю, вы хотите получить все. Но я не отдам вам все. Только то, что выгодно мне.

Я смеюсь. Она ставит стакан.

— Мне пора. Тело не будет ждать.

— Я могу остаться?

Она поднимает тонкую черную бровь.

— Зачем?

— Посмотреть.

— На кремацию?

— На вас.

Она смотрит на меня долгим изучающим взглядом, совершенно без какого-либо настоящего интереса. Потом качает головой.

— Нет.

— Почему?

— Потому что в «Аиде» распоряжаюсь я, а вы, кем бы ни были за его стенами, здесь — только клиент.

— Я не клиент.

— Все — клиенты, Сергей. Рано или поздно все приходят в «Аид». Кто-то раньше, кто-то позже. Но приходят все.

Она встает. Дает понять, что разговор окончен. Я тоже встаю. Наши взгляды встречаются. Я чувствую, как между нами натягивается струна тонкая, звенящая, готовая лопнуть от любого неловкого движения.

— Тогда до встречи, — говорю я.

— До встречи, — отвечает она.

Я выхожу. Лом ждет в машине.

— Ну что? — спрашивает он.

— Ничего.

— Она справилась?

— Ага.

— Тогда почему ты такой?

Я не отвечаю — смотрю в окно. На «Аид». На свет в окнах ее мрачной крепости. Она все еще там. Одна с мертвецом и виски. Я думаю о ней всю дорогу домой. О ее руках. О ее голосе. О том, как она сказала: «Все — клиенты рано или поздно». И о том, как я хочу, чтобы она ошибалась. Хотя бы в моем случае.

Глава 3. Тени прошлого

Инга

Выходной — редкое слово в моем лексиконе. В «Аиде» не бывает выходных — смерть не соблюдает трудовой кодекс. Но сегодня я позволила себе роскошь: не открывать агентство до полудня, а с утра пораньше сесть в свою черную «Волгу» и поехать за город к матери.

ГАЗ 21 — моя гордость и моя слабость. Этой красотке пятьдесят восемь лет. Я купила ее пять лет назад у местного коллекционера, и когда села за руль и завела двигатель, то почувствовала, что наконец-то нашла машину, которая соответствует моему внутреннему состоянию. Черная, тяжелая, надежная и чертовски элегантная.

Дорога до поселка занимает сорок минут. Я еду медленно — растягиваю удовольствие. За окном — поля, перелески, серое небо. Смоленская область в конце октября — это декорация для фильма ужасов для драмы на «России 1», но мне нравится. А еще здесь тихо.

Я закуриваю вишневую сигарету и опускаю стекло. Ветер треплет мои волосы — длинные, черные, распущенные. Выходной — значит, можно не быть идеальной.

Мать живет в доме на краю поселка, который достался ей от бабушки. Оксана Магид — хирург на пенсии, шестьдесят два года: руки, которые держали скальпель сорок лет, и глаза, которые видят людей насквозь. Она вышла на пенсию два года назад, но до сих пор иногда консультирует в районной больнице. «Не могу сидеть без дела», — говорит она. Я понимаю. Я тоже не могу.

Я паркуюсь у калитки. Выхожу. Пахнет мясом и специями, и мой желудок напоминает, что я не ела со вчерашнего вечера.

— Инга! — мать стоит на крыльце. В фартуке, с полотенцем на плече. Седые волосы собраны в узел. На лице — улыбка.

— Привет, мам.

Я поднимаюсь по ступеням. Она крепко обнимает меня, как умеют обнимать только матери. Я вдыхаю запах ее дома: пыль, старая мебель, лекарства, жаркое. Детство.

— Ты похудела, — говорит она, отстраняясь и оглядывая меня с головы до ног.

— Я не похудела.

— Похудела. Ты ешь?

— Мам.

— Что «мам»? Я твоя мать. Я имею право спрашивать.

Я захожу в дом. Здесь все как всегда: круглый стол под белоснежной скатертью, иконы в углу — хотя мать, как и я, не верит в Бога, но бабушка верила, и мать не снимает, — старый телевизор, который включается раз в год, книги на полках. Хирургические атласы рядом с детективами.

— Садись, — командует она. — Сейчас будем есть.

Я мою руки и сажусь. Она достает из духовки горшочки. Жаркое с картошкой, с мясом, с яблоком. Я чувствую, как слюна наполняет рот. Мать ставит горшок передо мной, кладет вилку и наливает чай.

— Ешь.

Я ем, мать сидит напротив и смотрит на меня. Она всегда так смотрит — будто читает историю болезни.

— Как работа? — спрашивает она.

— Работаю.

— Не юли. Как работа?

— Мам, ну все нормально. Люди мрут, я закапываю.

— Нормально — это когда не воруют и не убивают. У тебя все нормально?

Я откладываю ложку. Смотрю на нее.

— Мам, если ты снова хочешь спросить, не связалась ли я с криминалом, то спроси прямо.

Она не отводит строгий взгляд.

— Я спрашиваю прямо. Ты связалась с криминалом?

— Я работаю в ритуальном бизнесе. Там все связаны с криминалом. Так или иначе.

— Инга.

— Что?

Она вздыхает. Отпивает чай. Ставит чашку.

— Я не буду читать морали. Ты взрослая. Ты умная. Ты все понимаешь сама. Но я хочу, чтобы ты знала: что бы ты ни делала, я всегда на твоей стороне. Даже если ты ошибаешься.

Я молчу. В горле — комок. Я не умею принимать такие слова и не умею отвечать на них.

— Спасибо, — говорю я наконец.

— Не за что. Ешь.

Я ем. Мать смотрит в окно. Потом говорит:

— Я видела во сне твоего отца.

Вилка замирает на полпути ко рту.

— Чего?

— Игоря. Видела во сне. Он стоял на крыльце. В форме. Молодой, как когда мы поженились. Смотрел на меня и улыбался. Ничего не говорил, просто улыбался.

Я откладываю вилку. Аппетит исчезает мгновенно.

— Мам, давай не будем.

— Почему?

— Ну, потому что.

— Потому что больно. Я знаю.

Я молчу. Она права. Потому что больно. Даже через пятнадцать лет я не могу говорить о нем. Не могу вспоминать. Не могу смотреть на его фотографии. В моей квартире нет ни одной. Только в памяти, где-то глубоко, где я не достаю.

— Ты стала слишком похожа на него, — говорит мать. — Такая же упрямая. Такая же закрытая. Такая же холодная.

— Я не холодная.

— Холодная. Но это не твоя вина. Это его. Он научил тебя не показывать чувства. Он говорил: «Если ты показываешь слабость, тебя съедят». И ты поверила. А я… я не смогла тебя переубедить.

Я встаю, беру чашку и иду к раковине. Мою долго, тщательно. Горячая вода льется на руки, почти обжигает.

— Мам, я поеду.

— Так рано?

— У меня дела.

— В выходной?

— У меня всегда дела.

Она вздыхает. Встает. Подходит ко мне. Кладет руки на плечи. Я чувствую ее ладони — теплые, сухие, сильные.

— Инга. Что бы ни случилось — ты всегда можешь приехать. Поняла? Всегда.

— Поняла.

Я целую ее в щеку, иду к двери. На пороге оборачиваюсь.

— Мам.

— Да?

— Как ты?

Она снисходительно улыбается.

— Я старая женщина, которая похоронила мужа, вышла на пенсию и живет одна. Я в полном порядке.

Я киваю и выхожу. Сажусь в «Волгу», завожу двигатель и смотрю в зеркало заднего вида. Мать стоит на крыльце, машет рукой. Я машу в ответ и уезжаю.

Дорога обратно. Я еду еще медленнее, чем утром. Мысли — как машины на встречке, несутся на меня, и я не могу их остановить.

Отец. Игорь Магид.

Я вспоминаю его руки, большие, шершавые. Он был милиционером — работал в уголовном розыске. Возвращался домой поздно. Иногда — с синяками, иногда — с кровью на рубашке. Мать молча стирала. Я молча смотрела.

Он начал учить меня стрелять, когда мне было двенадцать. Мы ездили за город, на заброшенный полигон. Он ставил банки на пеньки, давал мне пистолет — старый, тяжелый, пахнущий маслом. И говорил:

— Держи крепко. Не бойся отдачи.

Я стреляла. Сначала плохо, потом чуть менее плохо, потом совсем хорошо. Он хвалил меня редко, но хвалил.

— Ты должна уметь защитить себя, — говорил он. — Потому что мир не будет с тобой нежным. Мир вообще не самое доброе место. Запомни это.

Я запомнила.

Ему было сорок пять, когда его убили. Мне — двадцать. Я училась на втором курсе, и мать позвонила мне ночью. Голос — как у чужой. «Инга. Папа погиб». Я тогда не поверила. Как это — погиб? Он же был сильным. Он же был неуязвимым. Он же учил меня стрелять, чтобы я могла защититься. Неужели он не смог защитить себя? В той перестрелке на заброшенном складе на окраине Смоленска закончилась не только его жизнь, но и мое детство.

Я останавливаюсь у заброшенного здания. Не планировала, просто ноги сами нажали на тормоз у старого здания на въезде в город. Бывший склад, сейчас — руины. Окна выбиты, стены в граффити, крыша провалилась. Здесь пятнадцать лет назад убили моего отца.

Я выхожу из машины и закуриваю, прислоняясь к капоту. Смотрю на небо. Я не была здесь тогда — мать не пустила. Но я представляла много раз, как он стоял здесь, как стрелял, как упал и как умер.

Я курю медленно. Вишневый дым смешивается с запахом сырости и старого бетона. Я смотрю на здание и думаю: «Пап, я справляюсь. Правда. Я справляюсь. Ты бы, наверное, не одобрил. Но я справляюсь».

Я докуриваю. Бросаю окурок, сажусь в машину, завожу двигатель и еду в город.

Слежку я замечаю сразу — профессиональная паранойя. Но я вижу: черная «Приора», держится на расстоянии. Не обгоняет, не отстает, просто едет за мной.

Я не паникую, но ускоряюсь. Проверяю. «Приора» ускоряется тоже. Я сворачиваю налево. Она — за мной. Я сворачиваю направо. Она — тоже за мной. Я еду в переулок — узкий и темный. Авто не рискует, останавливается. Я вижу в зеркало, как машина разворачивается и исчезает.

Я еду домой, и сердце стучит ровно, как метроном. Я не боюсь — просто фиксирую, что кто-то наблюдает за мной и не особо пытается это скрыть.

Я решаю не ехать в «Аид» — Маша справится без меня сегодня, и возвращаюсь домой. Мой дом — сталинка в историческом центре Смоленска. Квартира на втором этаже. Три комнаты. Ремонт — моими руками: серые стены, темно-коричневая мебель. Никаких фотографий, никаких воспоминаний, только книги, кактусы и большие окна с видом на сад Блонье.

Я поднимаюсь по лестнице и замираю.

Илья.

Он сидит на ступеньках у моей двери. С букетом белых лилий. В руках — пакет, из которого пахнет китайской едой. Он поднимает на меня зеленые распахнутые глаза.

— Инга Игоревна.

— Илья. Что ты здесь делаешь?

— Я… я думал, вы дома. Я принес… — он мнется. — Лилий. Они же для похорон, и я подумал, что вам понравится.

Я смотрю на него, на его наивное лицо, на его искренность, и чувствую что-то среднее между раздражением, умилением и жалостью.

— У меня сегодня выходной.

— Я знаю. Я просто… хотел вас увидеть.

Я вздыхаю. Открываю дверь. Пропускаю его.

— Заходи. Раз уж пришел.

Он заходит. Оглядывается. Он был здесь раньше пару раз, но всегда — по делу, не как гость. Сейчас — как гость. Или как влюбленный идиот. Что, в общем-то, одно и то же.

Я беру цветы. Ставлю в вазу. Ваза — черная, керамическая. Лилии в ней смотрятся… правильно. Как и все в моем доме. Хотя сами лилии я не люблю за резкий аромат.

— Спасибо, — говорю я. — Красивые.

Он светится как лампочка.

— Я рад, что вам нравится.

— Что в пакете?

— Еда. Я подумал, вы, наверное, опять не обедали.

Вообще-то я ела недавно, но я смотрю на пакет, потом на него, и вздыхаю.

— Ладно. Оставайся, но ненадолго.

— Конечно.

Мы садимся на кухне. Он разогревает еду — что-то из «Чихо». Я не голодна, но ем, потому что вообще-то я люблю азиатскую кухню. И потому что он старался. В качестве компенсации за траты выпишу ему премию в конце месяца, чтобы не оставаться должной. Или закажу еду в «Аид» и угощу его и Машу.

Он рассказывает что-то о матери, которая звонит каждый день, о том, что хочет купить машину к концу года. Я слушаю вполуха, потому что думаю о другом. О «Приоре». О Белове. О том, что теперь моя жизнь — не только моя. Что я ввязалась в игру, из которой не выходят просто так.

— Инга Игоревна.

— Что?

— Вы меня не слушаете.

— Слушаю.

— Нет. Вы думаете о чем-то другом. О ком-то другом.

Я поднимаю на него глаза.

— Илья. Не начинай.

— Я не начинаю. Я просто…

Он замолкает. Смотрит на меня. Потом протягивает руку и накрывает своей ладонью мою. Пытается погладить, медленно и неуверенно, как будто просит разрешения.

Я высвобождаю свою руку, мягко, но твердо.

— Не надо.

— Почему?

— Потому что.

— Потому что… я не он?

Я молчу, не потому что он прав — я не думаю о Белове, как о мужчине, а он явно имеет ввиду именно его. А потому что Илья — просто не тот, кто мог бы вызывает во мне что-то большее, чем умиление.

— Илюш, — говорю я. — Ты хороший.

Он усмехается.

— Это худшее, что женщина может сказать мужчине.

— Знаю. Но это правда. Ты хороший. Не порти это.

Он смотрит на меня, и в его глазах — боль. Я вижу ее. И мне становится… не все равно. Но недостаточно, чтобы что-то изменить.

— Я пойду, — говорит он.

— Иди.

Он молчит. Потом кивает. Уходит. Дверь закрывается. Я остаюсь одна. Запах лилий, который я ненавижу, заполняет пространство, и я закуриваю, чтобы его перебить, и думаю, стоит ли мне сказать Сергею о том, что я заметила слежку. Но решаю, что пока — нет.

Глава 4. Жан-Сак

Сергей

Встреча с «Заводскими» — это всегда потеря времени. Я знаю это заранее. Но я еду, потому что война — дороже, потому что кровь — это не бизнес, а эмоции. А эмоции в нашем деле — роскошь, которую я не могу себе позволить.

Ресторан «Русский двор» на окраине Смоленска — нейтральная территория. Стол все-таки организовали на четверых. Я, Лом, Шуля и его человек — молодой, дерзкий, с золотой цепью и крестиком на шее. Кличка — «Штык». Он смотрит на меня, как на врага, а я смотрю на него, как на кучу мусора. Потому что он — никто, просто пешка.

Шуля — вот кто решает. Шестидесятилетний, седой, с лицом, как у старого бульдога. Он пьет много водки и громко говорит. Он не понимает, зачем я позвал его сюда. Шуля привык решать вопросы по-другому: приехать, напугать, забрать, убить, закопать. Но мне это не подходит.

— Серый, — говорит он, наливая себе очередную рюмку. — Ты молодой, горячий. Но ты не прав. Киевское шоссе — наше. Всегда было нашим. Ты хочешь попытаться забрать — забирай. Но потом не удивляйся.

— Я не хочу забирать, — отвечаю я. — Я хочу разделить. Пятьдесят на пятьдесят. Ты контролируешь поставки. Я — логистику. Оба в плюсе.

Он смеется — громко и неискренне.

— Пятьдесят на пятьдесят? Ты ахуел, Белов? Это наша земля. Мы здесь двадцать лет. Твой отец сюда не лез. А ты лезешь.

— Мой отец умер. Я — не он.

— Вот именно, — Шуля наклоняется вперед. Его глаза — маленькие, злые, мутные. — Ты — не он. Ты — щенок, который думает, что если он надел костюм и научился говорить «здравствуйте», то он — порядочный бизнесмен. Но ты — уголовник. Как и я. Как и все мы. Только я это признаю. А ты — нет.

Я молчу. Потому что он прав и, одновременно, не прав. Я-то, конечно, уголовник. Но только я — не хочу быть как они и не буду. Я не хочу, чтобы мои дети — если они будут — росли в мире, где все решают «понятия» и «стрелки». Я хочу другого. Но объяснять это Шуле — бессмысленно, он не поймет. Он — старая гвардия и, к счастью, старая гвардия вымирает. Иногда — сама. Иногда — с помощью. Не Божьей, конечно.

— Ты подумай, — говорю я. — У тебя есть время. Неделя. Потом я приду снова. И тогда разговор будет другим.

— Угрожаешь?

— Предупреждаю.

Я встаю. Лом — за мной. Шуля остается сидеть и смотрит на меня. В его глазах — ненависть и страх. Он явно боится меня. Потому что я — непонятный. А все непонятное таких как он пугает.

Мы выходим. Садимся в машину. Лом за рулем. Я — на заднем сиденье. Смотрю в окно. Город плывет мимо. Серый. Холодный. Мой город.

— Он не согласится, — говорит Лом.

— Знаю.

— Что тогда?

— Тогда будет война.

— Ты готов?

— Пионер всегда готов.

Лом молчит. Он знает, что я не хочу бойни, но он также знает, что я не отступлю, потому что отступление — это слабость, а слабость — всегда смерть.

Я смотрю на часы. Шесть вечера. Я не хочу ехать в «Полюс». Не хочу разбирать бумаги. Не хочу разговаривать с людьми. Я хочу… я хочу увидеть ее. Ингу. Не потому, что мне что-то от нее нужно. Просто увидеть, услышать ее голос. Просто почувствовать, что в мире есть что-то, кроме крови и денег.

— Лом.

— Да?

— В «Аид».

Он смотрит на меня в зеркало удивленно, но не спрашивает. Просто кивает и поворачивает.

Мы подъезжаем к «Аиду» через двадцать минут. Я выхожу. Лом остается в машине. Я вхожу внутрь, слышу запах формалина и тишину. Здесь всегда тихо, как в церкви.

Маша — секретарша — сидит на ресепшене и смотрит сериал на телефоне. Когда я появляюсь у стойки, она поднимает на меня глаза и пугается. Я понимаю — она не привыкла к таким как я.

— Сергей Николаевич, — лепечет она. — Инга Игоревна… она… в морге. Заканчивает.

— Хорошо.

Я иду в морг не спрашивая разрешения. Потому что я — Белов. Потому что я привык ходить без разрешения, и потому что я хочу ее видеть.

Дверь в секционную приоткрыта. Я вижу ее через щель. Она стоит над телом, руки в перчатках, волосы убраны в пучок.

— Ну что же ты, мой хороший, — говорит она телу. — Совсем ты себя запустил. Печень — как у ветерана, сердце — как у старика. А ведь тебе еще пятидесяти нет. Обидно, да?

Она говорит с ним, и я стою и слушаю, не дыша, словно боюсь спугнуть ее разговор с мертвецом, который звучит с нежностью и пониманием. Но потом все же подаю голос:

— Вам совсем не страшно тут одной?

Она не вздрагивает, просто продолжает работать.

— Вы всегда подкрадываетесь, Сергей?

— Я не подкрадываюсь. Я хожу.

— Тихо ходите.

— Привычка.

Она заканчивает, моет руки, потом смотрит на меня.

— Страшно? — переспрашивает она. — Кому?

— Вам.

Она усмехается.

— Бояться надо живых, а эти… Они не предадут, не ударят в спину, не будут требовать долю в бизнесе или алименты и тест ДНК. Они просто лежат и слушают. Они такие добрые, эти покойники. И собеседники замечательные.

Я смеюсь. Искренне, как будто что-то внутри меня разжимается, какая-то пружина, которая была сжата половину дня. Совсем легко, но я ее чувствую.

— Вы — удивительная женщина, Инга Игоревна.

— Я — гробовщица, Сергей. Это не профессия, а состояние души.

Она проходит мимо меня, направляясь в свой кабинет. А я, не зная, что еще делать, иду за ней. Как мальчик. Как щенок, которым назвал меня Шуля. Как идиот. Но я не могу иначе — меня тянет к ней, как магнитом к пропасти. Я знаю, что там — дно. Но я все равно иду.

В кабинете она садится в кресло, смотрит на меня и ждет. Я стою перед ней, как студент перед учительницей и не сажусь. Потому что не знаю, зачем пришел и не знаю, что сказать. Я — Белов, Серый. Я всегда знаю, что сказать. Но рядом с ней я теряюсь как подросток.

— Вы что-то хотели? — спрашивает она.

— Да.

— Что же?

— Ужин.

Она поднимает бровь.

— Ужин?

— Я хочу пригласить вас на ужин.

— Нет, — отрезает она без раздумий.

— Почему? — ее ответ заставляет меня растеряться еще больше.

— Потому что не хочу.

— Инга. Пожалуйста.

Она слышит из моих уст просьбу, и смотрит на меня иначе, чем мгновение назад. В ее глазах — не интерес, но удивление, которое заставляет меня не сдаться.

— Хорошо, — говорит она, помолчав. — Ужин. Но не в ресторане.

— Где?

— Здесь.

— В «Аиде»?

— В моем кабинете. И еду вы привезете сами. Но это будет не свидание, а… деловая встреча. За ужином.

Я смотрю на эту женщину, которая только что поставила мне условия. Мне. Человеку, которого боятся все, а она даже не моргнула.

— Договорились, — киваю я.

— Прекрасно.

Я выхожу. Сажусь в машину. Лом смотрит на меня как на ненормального.

— Ты… что?

— Ужин.

— С ней?

— С ней.

— Серый…

— Ничего не говори.

Он молчит, но я вижу его лицо. Он, должно быть, думает, что я сошел с ума.

Я еду в ресторан «Жан-Сак» — лучший в Смоленске. Французская кухня — дорого и вкусно. Я заказываю все: устрицы, трюфели, стейк, десерт, бутылку «Шато Марго». Мне упаковывают, и не в бумажный пакет, а в красивую корзину с логотипом. Я везу это в «Аид», и чувствую себя дураком, но тут же одергиваю себя — я просто мужчина, который впервые в жизни делает что-то не для денег, не для власти и не для статуса. А просто… потому что хочет. Моего желания — достаточно.

Она ждет меня в кабинете. Я ставлю корзину на письменный стол и начинаю раскладывать еду. Она смотрит на устрицы, на вино, после — на меня.

— Вы серьезно, — говорит она.

— Абсолютно.

Она слегка закатывает глаза — но я вижу, что это театр, и я улыбаюсь снова. Второй раз за вечер — это рекорд.

Она берет бокал, и мы садимся напротив друг друга. Мы ужинаем среди книг по анатомии и каталогов гробов, и в кабинете пахнет формалином и трюфелями. И это — самый странный ужин в моей жизни, но самый интересный.

Мы говорим о литературе. Инга любит Мопассана, я — Бодлера. Она говорит, что Мопассан понимал женщин, а я говорю, что Бодлер понимал смерть. Она усмехается. Говорит: «Смерть понимает только тот, кто работает с ней каждый день». Я соглашаюсь.

Мы говорим о страхе. О том, что страшно не умереть, а жить, что жизнь — это постоянный страх, а смерть — освобождение. Она говорит это спокойно, без пафоса и позы, просто как факт. И я понимаю, что она не притворяется.

— Вы знаете, — говорю я, — вы — первая женщина, которая не пытается мне понравиться.

— А зачем?

— Не знаю. Обычно все пытаются.

— Я — не все.

— Я заметил.

Она долго смотрит на меня, потом говорит:

— Вы знаете, почему я согласилась на этот ужин?

— Почему?

— Потому что вы — единственный мужчина за последние лет десять, который смотрит на меня не как на женщину, а как на человека, с которым можно поговорить.

Я киваю, потому что она права. Я смотрю на нее не как на женщину. Точнее, не только как на женщину. Я смотрю на нее как на равного, как на противника, как на партнера, как на того, кто может понять. И это — новое. И меня это пугает, но я не показываю.

— Смерть, — говорю я.

— Что?

— Если бы у вас было прозвище, оно было бы Смерть. Это слово вам идет.

Она впервые мне улыбается — не просто уголками губ, а широко, искренне, обнажая ровный ряд белых влажных зубов. И я понимаю, что готов отдать все — деньги, власть, «Север» — за то, чтобы увидеть эту улыбку снова.

— Смерть, — повторяет она с усмешкой. — Мне нравится.

— Я рад.

Я уезжаю в полночь. Она провожает меня до двери и говорит:

— До встречи, Серый.

— До встречи, Смерть.

Я сажусь в машину. Лом ждет, глядя на меня вопросительно. Я ничего не говорю ему, и думаю о том, что впервые за долгое время мне не скучно. Впервые за долгое время я чувствую, что живу. И это — страшно. И это — прекрасно. Даже если причина — Смерть.

Глава 5. Полюс притяжения

Инга

Вообще-то не хожу по клубам — слишком шумно, людно и живо. Мое место — «Аид», крематорий, кабинет и кладбища, где, как пел Михаил Ножкин «все спокойненько». Но когда Сергей Белов звонит мне в девять вечера и говорит: «Есть дело. Приезжайте в „Полюс“, я объясню на месте», — я не отказываюсь. Потому что работа есть работа. И потому что я хочу его увидеть, хотя не признаюсь в этом даже себе.

Я стою перед зеркалом в своей спальне. Черное шелковое платье, туфли на шпильке — двенадцать сантиметров, серебряные серьги, кольцо на среднем пальце, волосы — распущены. Я не собираюсь ему нравиться, но я собираюсь выглядеть так, как выгляжу всегда. И никакая работа не сумеет у меня отнять это право.

Я беру сумочку, кладу в сигареты и выхожу. «Волга» ждет меня у подъезда, черная, как мое настроение. Но сегодня я не сажусь за руль, а заказываю такси.

«Полюс» — ночной клуб в центре Смоленска, принадлежит Белову. Один из многих — я знаю это, потому что я — педантичная, я изучила его бизнес после первой встречи, по крайней мере, насколько смогла. Обвинения в организации подпольных казино и контрабанды, но также — легальные рестораны, отели и магазины.

Такси притормаживает у входа, и я выхожу. Очередь на входе — длинная. Люди стоят и мерзнут, но я иду мимо. Охранник — лысый, с бычьей шеей — преграждает мне путь.

— Куда?

— К Белову.

— Он ждет?

— Спросите у него.

Он смотрит на меня оценивающе, потом достает рацию. Он спрашивает обо мне, слушает. После меняется в лице и отступает.

— Проходите. Второй этаж.

Двери открываются, и я прохожу. Музыка — громкая, басы бьют в грудь. Свет — приглушенный, синий, красный. Люди танцуют, пьют, смеются, живут. Я иду сквозь толпу и чувствую, как все замирает.

Не сразу. Постепенно. Сначала — мужчина у бара. Он перестает наливать, глядя на меня. Потом — девушка в коротком платье — она прерывает разговор и смотрит. Потом — еще один. И еще. Я иду, и вокруг меня образуется вакуум. Мужчины смотрят с вожделением. Женщины — с завистью. Я знаю этот взгляд и привыкла к нему, поэтому не обращаю внимания.

Я поднимаюсь по лестнице на второй этаж. Там всего одна дверь — черная, в кожаной обивке, очевидно, его кабинет. Я стучу, но не жду ответа и вхожу.

Сергей стоит у окна спиной ко мне и смотрит на город. В руке — бокал, с алым, как кровь, вином. Услышав шаги, он оборачивается, и я вижу, как он смотрит на меня — осматривая сверху вниз, потом — наоборот, задерживаясь взглядом на талии, на шее, на губах. Он этого не скрывает, вероятно считая, что ему не нужно. Он — Белов, он может смотреть так, как хочет.

— Вы пришли, — говорит он.

— Вы звали.

Он усмехается, ставит бокал и подходит слишком близко, так, что я чувствую запах его парфюма и тела.

— Вы красивая, Смерть.

— Я знаю.

— Скромность — не ваша добродетель.

— У меня нет добродетелей.

Он смеется, как будто я сказала что-то остроумное, хотя я сказала правду.

— Вина?

— Пожалуй.

Он наливает второй бокал, протягивает мне. Наши пальцы соприкасаются на секунду, и я чувствую это касание, как электричество, но не показываю этого. Я беру бокал, отхожу, сажусь в кресло, закидываю ногу на ногу и смотрю на него.

— Итак, — говорю я. — Какое дело?

Он молчит, внимательно глядя на меня. Потом широко улыбается и говорит:

— Я соврал. Никакого дела нет.

— Я так и поняла.

— И вы все равно пришли?

— Я любопытная.

Он снова смеется и садится напротив на диван. Расстегивает пиджак, и я вижу белую рубашку.

— И зачем я здесь? — спрашиваю я.

— Я хотел вас увидеть.

— Зачем?

— Не знаю. Просто хотел.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который у меня есть.

Я киваю и отпиваю вино. Оно хорошее, явно дорогое, как он и вся его жизнь. Я не спешу заговаривать снова, позволяя тишине осесть между нами. Из-за двери доносится приглушенный звук музыки, легкая вибрация идет по полу, и тут, в кабинете, почти уютно от этого далекого гула.

Внезапно Сергей встает и, не спеша, подходит ко мне, как хищник, который знает, что добыча уже не сбежит. Я сижу в кресле — нога на ногу, бокал в руке и не двигаюсь, не отстраняюсь, не отвожу внимательного взгляда. Я действительно любопытна, поэтому я позволяю ему приблизиться и сократить расстояние до того предела, за которым уже нет воздуха — только он и его запах: парфюм с нотками сандала и табака и мужской запах, который оседает где-то внизу живота, растекается теплом по бедрам, заставляет пальцы сжаться на ножке бокала чуть сильнее, чем нужно тонкому стеклу.

Он останавливается надо мной и смотрит сверху вниз. Я вижу его глаза — зеленые, с темными крапинами у зрачков, как море перед штормом. В них — голод. Не такой, как у самцов в клубе, которые смотрят на мое платье и представляют меня голой. Другой, глубже. Он смотрит на меня так, будто хочет не тело, а залезть под кожу и разобрать по частям, как сложный механизм.

— Вы красивая, — говорит он. — И вы это знаете. И вы наверняка знаете, что я хочу вас.

— Знаю.

— И?

— И ничего.

Он медленно наклоняется, давая мне время отстраниться, отвернуться или вовсе встать и уйти. Я не делаю ни одного из этих движений. Я просто смотрю, как его лицо приближается, как его губы — сухие, чуть потрескавшиеся — оказываются в сантиметре от моих. Я чувствую его теплое дыхание — сладкое вино и… мятная жевательная резинка?

Это последняя связная мысль, которая успевает пронестись в моей голове. Потому что в следующее мгновение он забирает из моих рук бока, отставляет его в сторону и целует меня.

Не спрашивая, не извиняясь, не предупреждая. Просто берет — губами, языком, зубами. Властно, грубо, так, как берут то, что принадлежит им по праву. Его рука ложится мне на затылок, пальцы запутываются в волосах, сжимают, и слегка тянут. Не больно, но достаточно, чтобы я почувствовала его силу и намерения. Вторая рука оказывается на талии. Через шелк платья я чувствую его ладонь — теплую, широкую и тяжелую. Он рывком поднимает меня на ноги, прижимает к себе, и я ощущаю его тело — твердое, горячее, сильное. Я ощущаю каждую мышцу сквозь тонкие ткани его рубашки и моего платья.

Я отвечаю ему.

Не потому, что должна, а потому что не могу иначе. Потому что что-то внутри меня — то, что я держала под замком десять лет, то, что я хоронила вместе с каждым клиентом, то, что я запретила себе чувствовать после развода, после отца, после всего — вырывается наружу. И я поддаюсь. Открываю рот. Впускаю его язык. Чувствую его вкус — вино, табак, мята. Чувствую, как его язык скользит по моему, настойчиво, глубоко, уверенно. Он знает, что делает. Он делал это много раз с многими женщинами. Но сейчас — со мной. И я не думаю о других. Я не думаю ни о чем.

Мои руки сами поднимаются и ложатся ему на грудь. Я чувствую под ладонями его сердце — быстрое, гулкое, как у бегущего зверя. Я скольжу пальцами вверх, по плечам, по шее. Зарываюсь в его волосы — каштановые, жесткие, чуть влажные у корней. Он судорожно выдыхает мне в рот, как будто я сделала что-то, чего он не ожидал.

Он тянет меня на себя, и прижимает к окну. Спина касается холодной поверхности — панорамное окно, за которым город, огни, жизнь. Стекло ледяное сквозь шелк. Контраст с его горячим телом — резкий и выгибаюсь, он тут же вжимается в меня бедрами. Я чувствую его возбуждение. Твердое. Очевидное. Он не скрывает — хочет, чтобы я знала, чтобы я чувствовала и понимала, что происходит с ним.

Его губы спускаются ниже, по подбородку, по шее. Он целует меня под ухом — там, где кожа тонкая, и пульс бьется чаще всего. Я слышу собственный глухой вздох и не узнаю свой голос. Я не узнаю свое тело — оно предает меня, хочет его, хочет, чтобы он продолжал. Оно хочет, чтобы его рука, которая сейчас лежит на моем бедре — чуть выше колена, под подолом платья, — поднялась выше. Еще выше. Туда, где горячо.

Я чувствую его пальцы на своей коже. Медленные, изучающие. Он не спешит, ведя дорожку от колена вверх по внутренней стороне бедра — и я задерживаю дыхание. Не потому, что не хочу, а потому что хочу слишком сильно, так, что если он не остановится — я не остановлюсь. А я не могу.

— Сергей, — говорю я.

Не громко, но он слышит и поднимает голову от моей шеи. Он тяжело дышит, губы у него влажные, а зрачки расширены. Он ждет. Он думает, что я сейчас скажу «да». Что я сдамся и упаду к его ногам, как все остальные.

Я осторожно отстраняюсь. Кладу ладонь ему на грудь, чувствуя, как колотится его сердце под моей рукой, и мягко отталкиваю его.

— Не здесь, — говорю я. — И не так.

Он замирает и опускает на меня взгляд. Я вижу в его глазах растерянность, а потому ярость, такую, что любой другой на моем месте отшатнулся бы. Но я не отшатываюсь, и смотрю прямо, спокойно, почти холодно, хотя внутри у меня все горит и тело кричит: «Вернись. Не отпускай. Возьми». Но я не слушаю тело. Я слушаю голову.

— Вы… — начинает он. Голос хриплый. — Вы понимаете, что…

— Прекрасно понимаю.

— Я… — он усмехается, — не привык к отказам.

— Именно поэтому — отказываю.

Он молчит и глядит на меня, как будто видит впервые, или будто я только что превратилась в кого-то другого, кого он не ожидал встретить. А затем он отступает на шаг. Потом еще на один. Проводит рукой по волосам, выравнивая дыхание. Смотрит мимо, но в его глазах — не разочарование, а нечто вроде понимания или уважения.

— Вы… — повторяет он. — Вы невозможная.

— Так и есть.

Я беру сумочку и иду к двери. Ноги чуть-чуть дрожат, но я надеюсь, что он не замечает, как тяжело мне дается каждый шаг. Как мне хочется вернуться и упасть в его руки. Я не оборачиваюсь, открываю дверь и выхожу, закрывая ее за собой. После прислоняюсь спиной к прохладной стене коридора и закрываю глаза. Я дышу — глубоко, медленно, как после долгого бега.

Я касаюсь пальцами своих губ. Они горят, и я все еще чувствую его вкус, все еще чувствую его руки на своей талии и бедрах. Я чувствую его, даже когда я иду по коридору, спускаюсь по лестнице и прохожу через клуб. Люди снова смотрят, но я их не вижу. Я вижу только его перед затуманенным взглядом.

Я выхожу на улицу, заказываю такси. Холодный воздух бьет в лицо. Руки дрожат, когда я думаю: «Я только что отказала Сергею Белову. И я все еще жива. И еще я… хочу его».

Глава 6. Цветы и мертвецы

Сергей

Утро начинается с головной боли. Не от алкоголя — я почти не пил вчера, — а от мыслей. Они гудят в черепе, как пчелиный рой, и все об одном. Точнее, об одной — об Инге. О ее губах, о том, как она отстранилась и сказала: «Не здесь. И не так».

Я лежу в своей кровати — огромной, холодной, с серыми простынями, — и смотрю в потолок. За окном серый смоленский рассвет. Я привык просыпаться с ясной головой и контролировать все: бизнес, людей, ситуации. Но эта женщина… она выбила меня из колеи.

Я встаю, иду в душ. Горячая вода бьет по плечам, стекает по спине. Я стою под ней долго, пытаясь смыть ее запах — вишневый табак, формалин, что-то еще, тонкое, женское. Но запах не смывается. Он впитался в кожу, в память, в мозг.

После душа — кофе. Крепкий, без сахара. Я пью его стоя, у панорамного окна, глядя на город, который просыпается. Смоленск. Мой город. Здесь я родился, здесь я стал тем, кто я есть. Здесь я встретил ее.

Телефон вибрирует. Сообщение от Лома: «Шуля молчит. Думает. Но выходит хуево — его люди что-то мутят на Киевском».

Я хмурюсь и набираю Лома.

— Что именно они мутят?

— Перехватывают фуры. Не наши — нейтралов. Показывают, кто в доме хозяин.

— Вот сука. Ясно. Позвони нейтралам. Скажи, что мы компенсируем убытки. И предупреди: если «Заводские» продолжат — мы ответим.

— Понял.

— И еще. Узнай, где Шуля хранит «общак». Мне нужно знать его слабые места.

— Сделаю.

Я кладу трубку. Допиваю кофе и иду одеваться. В зеркале — высокий, широкоплечий, с каштановыми волосами и зелеными глазами. Серый. Хищник. Так меня называют, и так я себя ощущаю. Но сегодня в этом хищнике что-то сломалось.

Я надеваю белую рубашку. Запонки — платина, с черными ониксами. Костюм — темно-серый. Туфли — оксфорды, ручной работы. Все как надо. Все как всегда. Но внутри — пустота. Или, точнее, не пустота. Она. Инга. Ее лицо, ее голос, ее руки. Ее отказ.

Я злюсь. Не на нее, а на себя. Я не пацан, чтобы так загоняться из-за женщины. У меня были десятки женщин — красивых, страстных, но… Ни одна из них не заставляла меня чувствовать то, что я чувствую сейчас. Это унизительно. И в то же время — захватывающе, как первый раз, когда я взял в руки пистолет и всадил в живое тело четыре пули.

Через час я выхожу из квартиры, и Лом уже ждет внизу, в машине. Черный BMW, тонированные стекла. Я сажусь на заднее сиденье. Лом смотрит на меня в зеркало.

— Ты в порядке?

— В порядке.

— Ты сам не свой. Со вчерашнего вечера.

— Я сказал, в порядке.

Лом молчит. Он знает меня слишком хорошо, чтобы расспрашивать. Но я вижу в его глазах беспокойство. Он — единственный, кто знает меня настоящего. И он понимает: что-то происходит, что он не может контролировать.

Мы едем в «Полюс». День проходит в делах. Я разбираюсь с контрабандой. Провожу встречу с людьми. Подписываю бумаги. Решаю проблемы. Все как обычно, но в перерывах думаю о ней, навязчиво, как подросток. И ловлю себя на том, что смотрю в телефон, потому что жду звонка от нее. Хотя знаю: она не позвонит. Она не из тех, кто звонит первой и не из тех, кто вообще звонит.