электронная
80
печатная A5
526
18+
Кристалл небытия

Бесплатный фрагмент - Кристалл небытия

Объем:
330 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4498-6568-7
электронная
от 80
печатная A5
от 526

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Кристалл небытия

Глумец произошел из лона интеллигентной семьи — бабушка преподавала филологию. Жгучий брюнет среднего роста, своей шарнирной костлявостью внушал впечатление скрытой силы. Преувеличенная белесость тела рядилась в повышенную волосатость, тонкие черты лица несли печать отвлеченно американского и отчасти югославского. Черты довершали стильная бородка и круглые солнцезащитные очки.

Одежда Глумца — тема отдельного разговора — подбиралась исходя из культурных ориентиров. Он затягивался в толстенной кожи черную короткую куртку — за характерную молнию наискосок такие именовали косухами, узкие джинсы и военные ботинки на толстой подошве. Голову парня украшала, — а в глазах большинства — уродовала, — бандана с декоративной россыпью скалящихся черепов. Такая манера выглядеть отсылала к металлической тусовке: неформальному сообществу поклонников всяческих направлений тяжелого рока.

Под косухи металлисты одевали такие же черные майки и балахоны. Спереди и сзади данные детали гардероба украшались яркими картинками, скопированными с дисков любимых артистов. Иногда картинки плакатно изображали музыкантов, но куда чаще их населяли мифические чудища на фоне романтических пейзажей, стаи карикатурных уродцев и инфернальные кукловоды сатанинских мистерий. В общем, дело не обошлось банальными музыкальными предпочтениями, а пустило корни в глубокий гумус мироощущения, так что фанатов металла бессмысленно сравнивать, скажем, с почитателями Эдуарда Хиля.

Люди в косухах отпускали длинные волосы — на манер древних викингов. Их жизненные приоритеты разнились, зато объединяли мрачная эстетика и возвышенное исповедание суровых гитарных риффов.

Глумец размахивал на концертах черным хаером и от души исповедовал мрачность. Даже прозвище его происходило от английского «gloom» — «мрак». В миру же Глумца непритязательно звали Серегой Липиным.

Когда-то, будучи семилетним Сережей Липиным, металлист имел любопытное переживание.

В те светлые дни бойкий первоклашка ловил ртом теплый майский воздух и готовился получить первый отличный аттестат, а из далекого райцентра принесло скорбную телеграмму: там помер сережин дед. Из гаража выгнали обычно простаивающий — отцу до работы пять троллейбусных остановок — бежевый «Москвич». Родители сели вперед, а на заднем сиденье разместились мальчик со старшей сестрой Ольгой и та самая бабушка-профессорша. Прислонившись к дверному — Сережа фантазировал, что непробиваемому — стеклу, он провожал глазами привольные шевелюры полей, крытую ржавчину элеваторов и типовую двухэтажность рабочих поселков. Озорной воздушный поток трепал вихры на макушке, а решительная перемена мест вселяла ощущение радости, как от нежданной посылки или похода в гости.

Внезапно до Сережи дошло, что он и вправду едет в гости, вот только — к мертвому человеку.

Упокоившийся дед владел старым деревянным домом: несколько просторных горниц, тесная веранда с плетеными креслами и пахнущие неведомо чьей мочой сени. Сзади пошевеливал зеленью огород с парой ободранных теплиц, незаметно переходивший в вишневый сад. Слева обрамленные резными наличниками окна упирались в голые, потемневшие от времени бревна сарая — там в одном из закутков обитали куры.

Сразу по приезду Липиных тетка Людмила накормила Сережу парой крупных вареных яиц с золотыми, поющими осанну природе, желтками. Благодарно погружавший зубы в мягкую яичную плоть мальчик немного смутился: тетку Людмилу, как и прочих дедовских домочадцев он видел третий раз в жизни, его семья давно выбрала приватную уединенность в обезличенных катакомбах промышленного гиганта, да старый дом и без них во всякую пору бывал переполнен многочисленной родней.

В незапамятные годы дед, являясь старшим сыном, помогал поднимать четверых братьев и двух сестер, потом и сам сделался главой многодетной семьи, но все равно ухитрялся одаривать заботой всех и каждого, так что до последних дней и собственные — за вычетом сережиного папы — дети и дюжина племянников с племянницами не порывали с дедом сердечной деятельной связи. Скорбный час собрал их вместе, и Сережа впервые познакомился с дядей Валерой и тетей Ирой из-под Калуги и их детьми, с дедушкой Костей, с семьей Петра Андреевича из Ивановской области, Егором Липиным и его сыновьями — долговязым порывистым Алешкой и маленьким застенчивым Федей.

Родители Сережи с ходу окунулись в хлопоты, предоставив мальчика на попечение тетки Людмилы.

— Ах, какой бледный! — деланно изумлялась та, разглядывая племяша за трапезой, и вдруг спохватилась — Ой, а ведь ты, поди, еще дедушку не смотрел? Ну давай пережевывай, не торопись, и сходишь…

Она увлекла мальчика в темный коридор, где обсуждали вечные вопросы оленьи рога и настенные часы с тревожным как набат боем. Коридор вывел в просторную гостиную с мягким диваном, глубокими креслами и цветным телевизором «Темп» — подарком деду на юбилей от Петра Андреевича. В помещении сидело и стояло, переговариваясь, сообразно минуте, негромко и почтительно, с десяток человек. Ловко прошмыгнув меж ними, тетка отогнула выцветшую портьеру, и они очутились в комнатке поменьше — ее центр загромоздил широкий дубовый стол, на котором возвышался гроб с дедом. Покойного облачили в черный костюм, челюсть придерживал кусок белой простыни, словно у деда болели зубы.

В комнате повис спертый воздух — сумма выделений оплывающих свечей и старушечьих тел. Закутанные в душные траурные платки старухи бормотали молитвы, шамкали причитания, теребили домашние предметы культа, словом, поддерживали одним им известный, приличествующий случаю порядок.

В другое время мальчик с любопытством понаблюдал бы за этими полусказочными существами, но тогда его внимание целиком поглотил дед.

Смерть наложила на облик старика мрачную печать. Сухая кожа воскового цвета туго обтянула череп, нос заострился и косматые брови торчали над безжизненной пустыней лица как потрепанные малярные кисти.

Смерть… какой представлялась она Сереже? Что он, в сущности, знал о ней?

Когда в дворовых войнушках неприятели тарахтели игрушечными автоматами на батарейках и торжествующе вопили: «Ты убит!», смерть воспринималась как досадная остановка, временная и легко преодолимая задержка в бесконечной забаве.

Когда бабки на лавочках у подъезда нехотя помахивали березовыми ветками, гоняя от опухших ног мошкару, и с почти кокетливой обреченностью произносили «когда я умру…», смерть казалась их персональным свойством, никак не способным перекинуться на Сережу.

Но за последний год он несколько раз задумывался о смерти применительно к самому себе. Ребенок интуитивно узрел абсолютную черноту без мыслей, звуков, запахов, всяких телесных ощущений — короче, штука малоприятная, но даже такой, наблюдаемой из глубины детства, она маячила в настолько отдаленной перспективе, что никакого конкретного беспокойства не причиняла.

Однажды, носясь по квартире с игрушечным воздушным змеем, мальчик расслышал, как мать тягуче декламировала Бродского: «Смерть — это все мужчины. Галстуки их висят…» Висящие галстуки напомнили о лихих пиратах из приключенческих кинофильмов — те действительно рисковали оказаться повешенными именем короля или королевы, стоило незадачливому флибустьеру замешкаться в каком-нибудь оживленном порту Старого Света. Тогда Сережа вообразил, что все мужчины оттого так тесно связаны со смертью, что каждого из них в глубине души тянет сорваться в море под «Веселым Роджером», а галстуки предостерегают хозяев от неверного шага.

Среди его ровесников ходил специфический фольклор, содержавший, между прочим, леденящие истории о покойниках — там мертвецы представали вполне себе живыми и всячески третировали беззащитных детей. Особенно гнетущее впечатление на Сережу производили рассказы о женщине с красным лицом, убивавшей затем, чтобы ее жертвы впоследствии сами выходили на охоту, злобные и красномордые.

Мальчик так погрузился в размышления, что когда тетка Людмила потянула его за рукав, вздрогнул и присмотрелся: не красное ли у нее лицо? Но теткино лицо было от силы розовым, живо лоснившимся.

— Дедушка всегда про тебя вспоминал, — сказало лицо и печально осклабилось, — бывало скажет: как там мой Сереженька?

Конец теткиной фразы утонул во всхлипе, а одна из старух навострила уши и одобрительно покачала головой.

— Ладно, — родственница деловито взглянула на часы, — иди с детишками на дворе поиграйся, а мне опару ставить пора.

Влево от крыльца шла утоптанная дорожка, покрытая вросшими в землю железными листами, от нее до изгороди раскинулся неряшливый палисад, где клочья травы перемежались чахлыми цветочными бутонами. Там копошился белобрысый Федя Липин, счастливый обладатель китайского набора солдатиков «Американцы во Вьетнаме». Отлитые в воинственных позах коммандос грозили невидимым монголоидам миниатюрными автоматами. На фигурках отчетливо проступали бронежилеты с филигранными карманами, головы предохраняли каски с наброшенной поверх маскировочной сеткой. «Это от москитов», — объяснил Федя. Мальчики погрузились в выполнение десантной миссии среди опасных тропиков, а бабка Прасковья, обнаружив их увлеченье, приволокла деревянную коробку, где среди прочей ветоши обнаружились несколько наборов конницы Чапаева.

Едва оторвавшись для ужина, троюродные братья сразу же продолжили кровопролитные сражения топорно штампованных красных кавалеристов с геополитическим противником грядущей эпохи.

Над сиреневым горизонтом разлилась матовая пастораль вечерней зари. Осталось почистить зубы и нехотя отправляться спать и вот тут-то события приняли несколько неожиданный для Сережи оборот. А вышло так, что многочисленные родственники, вопреки предполагаемой скорбной рассеянности, успели расхватать все более-менее пригодные для сна кровати, раскладушки, топчаны и сундуки. Выяснилось, что даже хитрый Федя неведомо когда составил на веранде три плетеных стула и покрыл их бараньим полушубком. Свободным остался только рассохшийся неподъемный диван в комнатке, где стоял гроб, на нем и решили положить Сережу.

— Не дрейфь, Серый, — успокаивал долговязый веснушчатый пятиклассник Алешка, — дедушка тебя не съест, так — покусает малость…

— Чего грех мелешь? — осерчала тетка Людмила, — коль шибко умный, так сам бы и шел к деду ночевать!

— Я бы рад, — с готовностью откликнулся Алешка, — да не могу — у меня на покойницкий духан аллергия.

Женщина потянулась за скалкой, и насмешник поспешно ретировался.

— Отдыхай, Сереженька, спокойно, мы с бабой Пашей будем неподалеку жарить-парить до самого утра, а и другие многие глаз не сомкнут, шутка ли — по нескольку лет не виделись, теперь никак не наговорятся, — заверила племянника Людмила.

Мать сама застелила ему постель и, желая доброй ночи, чмокнула в макушку. «Ты уже почти взрослый, так что без труда заснешь через четверть часа», — уверенно определила она.

Когда фигура матери исчезла за портьерой, а следом с глухим стуком закрылась дверь, Сережа решил осмотреться. Несмотря на позднее время, было довольно светло, лишь по углам комнаты начинали сгущаться тени. Если приподняться на локтях, из-за края обитой сиреневой тканью гробовой доски выступал профиль деда.

Дед…

Когда-то старик вырезал для внука кучу деревянных, пахнувших смолой кубиков и пирамидок, и ребенок с упоением возводил неприступные крепости, размещал в них гарнизоны солдатиков, а после громко выл, оттого что родители не позволили забрать кубики с собой, заявив, что дома от его игрушек и так ступить негде.

А позапрошлым летом Сережа гулял по саду и наткнулся на деда, отдыхавшего на перевернутом ящике возле кустов крыжовника. Старик дымил самокруткой и разглаживал на коленях серую картинку.

— Подойди, внучек, что покажу, — ласково позвал он.

Картинка оказалась черно-белым фотоснимком, покрытым глянцем. С него горделиво и одновременно добродушно взирал мужчина с большими усами, в военной фуражке.

— Это Сталин, — торжественно объявил дед, — лучше него не являлся еще на эту землю человек!

Сереже Сталин понравился. А теперь дед умер и беспомощно лежал вон в том деревянном ящике. «Надо бы испугаться», — подумал мальчик, но почему-то не смог и вскоре заснул.

Но посреди ночи он вскочил от бессознательного ужаса, словно нечто враждебное и неумолимое из сна властно напомнило о душной непредсказуемой реальности, заставив широко распахнуть глаза и уставиться на гроб. Сережа с трепетом ощущал свое маленькое, бешено колотившееся сердце инородным, рвавшимся на волю телом.

Голоса в доме стихли. Лунный свет стелился по поверхности уснувших предметов. В волшебной дымке казалось, что дед живой, только спит.

Внезапно мальчик ощутил требовательный внутренний импульс, зовущий к гробу, не помня себя, поднялся и сделал несколько шагов прочь от дивана. Откуда-то пришло понимание, что следует забраться на табуретку, стоявшую в головах у покойного. Будто некая воля, очень близкая к его собственной, желала, чтобы он занял позицию, максимально удобную для дальнейшего восприятия. Сережа без колебаний взобрался на табуретку, впервые получив возможность взглянуть на деда сверху.

В лунном убранстве лицо мертвеца приобрело одухотворенные и действительно живые черты, впрочем, такая живость не воспринималась качеством статичного облика, а была потоком, направленным на ребенка, будто сложенный из мельчайших преломлений пространства туннель.

Постепенно сочетание приподнятой на подушке головы усопшего, складок его костюма и черной бахромы на деревянных стенках утвердилось как единый иллюзорный ландшафт. На нем оплывала такая неизбывная оторванность от всего человеческого, что Сережа невольно отпрянул, его глаза, стряхнув морок, взглянули чуть выше и тут же пожалели об этом, округлившись от ужаса: прямо за гробом стоял такой же, как он, мальчик, даже чуть помладше. На фоне утопавшей во тьме портьеры незнакомец был отлично различим: светлые волосы, бордовая курточка с множеством треугольных пуговиц и какие-то странные, ниже колен шорты песочного цвета. Лишенный определенного эмоционального выражения, его взгляд блуждал где-то на уровне стола. Но Сереже не довелось толком разглядеть непрошенного мальчугана: пространство комнаты чуть заметно качнулось, словно идеальную гладь водоема смутила легкая волна, и рядом с ночным гостем проступили еще несколько фигур. Полный мужчина с усами в строгом костюме, немолодая женщина в шерстяной накидке и, кажется, три девушки разного возраста, жавшиеся к портьере и оттого плохо различимые, хотя две поменьше явственно держались за руки.

Перед лицом грубо вторгшейся в привычную реальность фантасмагории единственным заступником или хотя бы предположительным доброжелателем оставался мертвый дед и Сережа обратил исполненный жалобного отчаяния взгляд на лицо лежавшего в гробе. Но знакомая восковая голова покойника исчезла — теперь в полуметре от мальчика лежал посторонний седой мужчина с тонкими чертами лица и выступавшим вверх подбородком. Маленькому свидетелю подобных чудес оставалось лишь расстаться с собственным рассудком и, вероятно, в следующий миг волна липкого безумия накрыла бы Сережу как янтарь муху, но тут во внешности оккупировавшего гроб чужака мелькнуло что-то до боли родное и явилась спасительная ясность.

Седой мертвец — это же он сам — такой живой, любознательный и подвижный Сережа Липин!

Яркая и веселая, полная романтических устремлений и отчаянных переживаний жизнь оказалась ничтожным островком в безграничном океане небытия. Какой смысл в отпущенных ему десятилетиях, если они — тщетное кривляние бледной тени на границе гигантской черной ямы? Какая тогда разница, дед ли умер в нем или он в деде? В мире, которым правит смерть, не бывает раньше или позже.

И Сережа заранее умер.

Но потом его сознание возвратилось, потому что кто-то настойчиво потряс мальчика за плечо.

— Сынок, просыпайся, сейчас сюда придут!

Над ним склонилась мать. Дед вернулся в гроб, и все потекло своим чередом.

Глумец так и не определился — было ли то ночное происшествие сном, или же собственная изменчивая природа вдруг раскрыла перед ним свою суть, выйдя за рамки привычного. Да его это и не слишком беспокоило, ведь в сухом остатке получилось неколебимое убеждение, вынесенное из теперь уже давнего переживания, и ставшее мировоззренческой основой хмурого металлиста. Убеждение, что смерть — единственная подлинная реальность, все же остальное не более чем вспышки иллюзий, добровольный самообман особо впечатлительных.

Нет, маленький философ не обрел подобные взгляды снаскока. С тех пор, как в далеком райцентре предали земле доброго деда, до окончательной кристаллизации мрачной теории в пытливом мальчишеском уме прошли годы. Вначале Сережа носил в сердце смутное печальное чувство, зачаточный вирус сомнения. Он рано полюбил чтение и бессознательно искал среди подворачивавшейся литературы подтверждение собственных туманных прозрений.

В пятом классе Липин встретил проклятых поэтов, и хоть те приковыляли на его ученический стол в кандалах советских антологий, сразу ощутил: здесь есть то, что нужно. Ему импонировали, в целом оставаясь непонятными, Рембо, Малларме и де Нерваль. Но сознавая, что находится на верном пути, Сережа настойчиво водил пальцем по библиотечным стендам, пока его вера не была вознаграждена: Шарль Бодлер! Человек, для которого смерть вместо коварно поджидавшей старухи с косой сделалась добрым приятелем. Через полтора столетия протянулась к Сереже рука помощи и указала единственно возможный для ограниченного нелепыми жизненными рамками, да чего уж там — безжалостно преданного человека, выход: возлюби смерть, культивируй ее, смейся вместе с ней, играй, и, в конце концов, стань полноправным героем небытия. Сережа переписывал стихи Бодлера каллиграфическим почерком, обогащая письмо изобретением пафосных вензелей, упоенно цитировал пожимавшим плечами однокашникам:

Червь, безухий, безглазый и мрачный мудрец,

Принимай! Появился веселый мертвец!

Сын гниенья, ты учишь последней науке…

А в седьмом классе его коснулось инфернальное очарование тяжелого рока. За бескомпромиссным скрежетом электрогитар открылась культура, изобиловавшая связанными со смертью образами. Поначалу Сережа увлекся хэви-металлом, но затем громоздимые правоверными металлерами мифологии и демонологии показались взыскующему замогильной подлинности юноше наивными, если и вовсе не сказать — глуповатыми. За вычетом поверхностных художественных достоинств их музыкальной продукции, слушателю оставалась сказочная страшилка. Даже социальный пафос грязных уличных панков смотрелся более взрослым. Но Сережа не имел склонности к гражданским манифестациям, да и эпатаж, понимаемый как альтернативное утверждение в обществе, его не интересовал. Отныне лишь одна задача имела смысл: укоренение в смерти.

Между тем, мировое здание металла ширилось, прирастая мансардами новых, все более тяжелевших направлений. Получила дальнейшее развитие и давно взятая на вооружение старуха с косой. Теперь ей отводился целый поджанр — одноименный дэт-металл. Родившаяся музыкальная форма оказалась донельзя жесткой, даже грубой, словно на магнитофонные пленки записывался шабаш оживших и захмелевших с бодяженной газойлем солярки экскаваторов. Однако данные наигрыши явились точным звуковым выражением происходившего в тех редких юных душах, что совершили этический выбор между жизнью и смертью в пользу второй, только очищенной от черных мифов и взятой в сырой и шокирующей натуральности.

Иконой стиля, к почитанию которой присоединился уже известный в кругах единомышленников как Глумец Сережа, стали злобные американские мачо, выступавшие под характерным названием «Каннибал Корпс». Среди коллег-музыкантов «каннибалы» выделялись особенно безумным ревом и неизменной, переходившей из трека в трек, плотностью басового уханья, пулеметной барабанной дроби и гитарного скрежета.

Лирическим героем текстов заокеанских дэтстеров выступал кровожадный маньяк, цинично смакующий им же порожденную атмосферу садизма, расчлененки, людоедства и сексуального надругательства над трупами. Штудируя их откровения, Глумец не только поднаторел в английском, но и сделался дилетантом в области паталогической анатомии и танатофилических извращений.

Ярким впечатлением юности стал приезд монстров в столичный ДК им. Горбунова. В память врезалась дышавшая перегаром давка у входа, мешанина плотных косух и разметавшиеся патлы благодарных поклонников, а главное — метавшийся по сумрачному залу дух поистине загробного действа. За морем трясущихся голов и вскидываемых в фанатичном экстазе рук лицедействовали виновники торжества, издалека напоминавшие комья негативной энергии, а вблизи — компанию поросших шерстью зомби и упырей.

Заглушив неприязнь тесноты изрядным количеством водки, Глумец пребывал наверху блаженства, наконец разглядев посреди жизненной пустыни оазис своей детской, и как теперь выяснилось — дэтской, мечты.

Когда на следующее утро он прижимался похмельной головой к жесткому окну плацкартного вагона, в его мозгу проносились сырые рифмы смертельных опусов и обрывки воображаемых табулатур.

Глумец выпросил у родителей новенькую гитару «Фэндер», приобрел через газету подержанный бас. Снова посетил столицу и разжился возле той же «Горбушки» парой оригинальных «примочек» — устройств для придания звуку электрогитар нужных оттенков звучания, в случае Глумца — максимально плотных и жестких.

В погожий выходной начинающий рок-музыкант отправился на площадь Добролюбова, туда, где встречались последователи заимствованных на буржуазном Западе молодежных субкультур. Старые бородатые хиппари пропивали последние винилы юности, панки с натертыми хозяйственным мылом ирокезами и декоративными, крепившимися к ремню цепями, муссировали слух о якобы грядущем приезде «Эксплойтед», несколько скинхедов без особого энтузиазма поглядывали, не забредет ли на их территорию размягченный гашишем кавказец.

Но самой многочисленной общностью были металлисты. Затянутые в кожу мальчишки и девчонки с длинными волосами пили дешевое пиво, влюблялись и обменивались кассетами с записями «Арии» и «Айрон Мэйден».

Передвигаясь от одной кучки металлеров к другой, перебрасываясь шутками и впечатлениями от искусства, Глумец выявил тех немногих, кого бы могло заинтересовать участие в его супертяжелом проекте.

На барабаны вроде подходил белобрысый толстяк по кличке Мамонт, поклонник «Металлики» и «Слэйера», начинавший карьеру ударника в вокально-инструментальном ансамбле Дома пионеров Калининского района.

Роль басиста следовало предложить Рамзесу, за плечами которого был опыт создания собственной группы, подражавшей бразильцам из «Сепультуры». Но, имея схожую с латиносами внешность, Рамзес оказался лишен способности к самостоятельному музыкальному творчеству, а для удовлетворенности заурядным плагиатом он был слишком горд.

Поначалу Мамонта с Рамзесом немного обескуражило вдохновлявшее Глумца направление. Чего стоил лишенный минимального интонирования оголтелый рык, оказывавшийся при текстуальной расшифровке повествованием кровавых оргий и психопатической резни. Оттачивая избранную манеру исполнения, Глумец почти оборвал голосовые связки и довел до полуобморока бабушку-профессоршу.

Предполагаемое музыкальное сопровождение рыка, подобно валенкам дворника Тихона из «Двенадцати стульев», воздуха тоже не озонировало. Мамонту предстояло отказаться от барабанных россыпей а ля Ларс Ульрих и погрузиться в сосредоточенное молотилово бочки, напоминавшее тренировку боксера, которому в мюсли подсыпали амфетамину. Рамзес происходил из цыган и его вольному духу также оказалось тесновато внутри заданной художественным руководителем монотонности.

— Слушай, Глумец, — протестовали музыканты, — твоя подача материала… она, конечно, бьет по мозгам, но это тупиковая ветвь типа, никакого развития темы.

Самопальный худрук решил умолчать, что творчество — только шаг на его пути индивидуального растворения в стихии смерти, поэтому сомневающиеся были отосланы к классике.

— Вслушайтесь в «каннибалов», — посоветовал товарищам Глумец, — тогда раза с десятого до вас допрет, что внутри одного хода можно положить бездну оттенков и смыслов. Вот к чему надо стремиться. А жесткач — это всего лишь необходимая форма, ритуал для высвобождения бессознательной энергии.

Парни только грустно почесали заросшие головы, но за неимением альтернативных вариантов, решили до лучших времен поиграть с Глумцем. Бледный брюнет в воинственной косухе им импонировал, его буквально распирало от энергичного деструктивного мессианства, в пронзительном взгляде светилось обаяние безумного гения.

В качестве репетиционной базы выбрали пустовавший гараж мамонтова отца: кирпичное строение пять на двенадцать с электричеством и отоплением от местной котельной. Существенным достоинством «точки» был погреб с вареньями и соленьями — его крышка услужливо поднималась всякий раз, как ребятам приходило на ум смочить удачное окончание репетиции парой бутылок водки. А если учитывать колоссальную самоотдачу, необходимую жертву на алтарь сколь-нибудь внятного музицирования сочиненных Глумцем неистовых композиций, то получается, спрыскивать было что: к концу сессии каждым владело чувство бегуна, одолевшего марафон. Конечно, дэт-металлические пассажи в отличие от какого-нибудь джаз-рокового ковыряния струн излишней сложностью не обременены, — тем не менее, гитаристам часто приходилось работать правой рукой с бешеной скоростью, из последних сил удерживаясь в ритме, что яростно выплевывали барабаны обливавшегося тяжким потом Мамонта.

— Глу-умец! — молили Рамзес с барабанщиком, — давай лирическую балладу замутим, чтоб хоть самим отдыхать немного…

— Дэт со слюнтяйством несовместим! — по-ленински отрезал лидер, — в конце концов, на его личную долю, помимо рутинного насилия над инструментом, приходился надрыв горла в поиске невообразимо низких вокализов.

Как-то на огонек заглянули пацаны, разбиравшие в соседнем боксе угнанные за ночь автомобили.

— Здорово, волосатики! — приветствовал металлистов коренастый альбинос в рабочих штанах и лиловой кофте «Пума», — это вы что ли здесь такую музыку играете ебанутую?

— Каждый сходит с ума по-своему, — уклончиво отшутился Глумец.

— Ну-ну, — покивал альбинос, поскольку лишний кипеш не входил в его планы.

Тут он заметил в руках у Сергея микрофон.

— А че, ты тут у них за исполнителя? Я, когда одну толстуху усатую под винтом порю, она внатуре также рычит, может привести ее к вам на пробы?

Пацаны дико заржали и установили с неформалами добрососедские отношения.

Наконец пять забойных музыкальных тем обрели некоторую сыгранность. Глумец придумал для начинающей группы название «Некропедокапрофаг», -состряпанное в духе кумиров, оно в сухом юридическом раскрытии означало лицо, получающее сексуальное удовлетворение от взаимодействия с калом мертвых детей.

Впрочем, менеджеры концертных площадок и ночных клубов, в славном волжском городе особо не изобиловавших, охотились на менестрелей дэта без лишнего рвения. Строго говоря, они либо вовсе не знали о их существовании, либо старались проигнорировать. Какие-нибудь клоны знаменитой «Арии» еще имели шансы выйти к клубящейся публике, но приоритет отдавался диджеям-электронщикам и рэп-бандам в широких штанах и бейсболках «NY».

И все-таки на одного человека Глумец рассчитывал. Дракон прожил на семь лет дольше нашего героя, при этом успел стать на короткую ногу и с директорами клубов, и с благообразными хиппарями. Этот парень наводил мосты с богемой обеих столиц, приторговывал концертным оборудованием, а однажды даже попал в число организаторов загородного рок-фестиваля, неофициальная часть которого запомнилась крупной дракой с ОМОНом.

В бытность студентом филфака Дракон защищался на кафедре у бабушки Глумца и, бывало, навещал научную руководительницу дома, бодро взбегая на четвертый этаж хрущевки с бисквитным тортом подмышкой. А внуку он как-то презентовал аудиокассету фирмы «Басф» с записями Баррета и «МС-5», куда впоследствии наложились «Малеволент Криэйшн».

Из-за ранних проплешин Дракон принудился стричься наголо, в левом ухе он таскал массивную золотую серьгу, а одевался, смотря по ситуации, либо как хулиганы лондонских предместий, либо как голландские пенсионеры.

Когда Глумец обретал известность поборника спорных ценностей и автора извращенных стихов, они несколько раз пересекались с Драконом на неформальных тусовках и кухонных пьянках. Так в его записной книжке появился номер телефона продвинутого знакомца.

Решив, что того легче всего «поймать» дома часов в одиннадцать утра, Сергей не ошибся.

— У аппарата, — сонно процедили на другом конце линии.

— Привет, это я, Глумец… ну, металлист…

— А, здорово.

— Слушай, Дракон, надо бы встретиться, тут есть предложение одно…

— Предложение?

— Ну или типа просьба небольшая.

— А-а. Ну че, Серег, я сегодня в центре буду часов в пять где-то, к девке одной зайду в редакцию «Комсомолки». Знаешь где это? Лабазный переулок, влево от Росгосстраха…

— Отлично, может я тогда тебя дождусь у магазина «Цветы», ну, большой такой, стеклянный, как на площадь Революции идти…

— Окей, там и будь, подойду.

Дракон явился к цветочному павильону в компании двух прелестных созданий: неформалки Риты Гордеевой по кличке Долорес и юной корреспондентки местного отделения «Комсомольской правды» Ольги Зайцевской.

Долорес — аппетитно скроенная брюнетка с семитским лицом — смотрела на мир темными водоемами выразительных, не нуждавшихся в туши и прочих тенях глаз. В водоемах плескалась будничная истома. Ее призывное девичье тело облекал серый джинсовый костюм фирменного покроя, под ним отражала солнце идеальной белизны майка, ненавязчиво драпировавшая высокую грудь, ножки топали массивными каблуками военных ботинок, черных с изумрудным отливом.

Гордеева эстетически тяготела к грустному постпанку туманного Альбиона, а в периоды пьянства гоняла дум — пафосные медляки с псевдоакадемическим женским вокалом и перемигиванием полумертвых фортепианных клавиш. Если же к водке или вискарю присоединялся косячок, ей начинал нравиться Элис Купер.

Возвышаясь над подругой на целую голову, Ольга уступала в телесах: Зайцевскую отличали худощавость и рыжая копна волос, задиристый носик экономно посыпали веснушками. Под наброшенным на плечи вельветовым жакетом у Ольги виднелась розовая блузка, а на острые колени ниспадала широкая юбка, отдававшая какой-то цыганщиной.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 80
печатная A5
от 526