электронная
270
печатная A5
439
18+
Кресло

Бесплатный фрагмент - Кресло

Объем:
240 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4474-8155-1
электронная
от 270
печатная A5
от 439

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Кресло

1

Что может быть ужасней этого слова — кррресло? Да и не только слово, а само сооружение с высокой прямой спинкой, с подлокотниками, на которых оскалились львиные морды из тёмного, лоснящегося дерева, с выпукло-тугим сиденьем, обтянутым чёрной кожей, само это сооружение было для Лорочки кошмаром её детства, а потом — и всей её жизни. Стояло кресло в углу большой кухни слева от окна, выходящего в сумрачный ленинградский двор-колодец. Это было его постоянное место, оно здесь стояло всегда, ещё до рождения Лорочки, до рождения её мамы, а, может быть, даже бабушки. Вообще-то, обычно в нём никто не сидел. Когда обитатели квартиры обедали не в гостиной, а в кухне, все садились вокруг стола на стулья, которые мама называла венскими. А в кресло никто не садился, оно одиноко стояло в тёмном углу, ждало своего часа и было просто кррреслом. Время от времени, конечно же, его час наступал…

Кажется, впервые это случилось, когда Лорочка, рассердившись на брата Женьку за то, что тот нарисовал химическим карандашом её портрет с огромными ушами и длинным носом набок, с которого при этом свешивалась капля, воткнула этот карандаш ему в плечо. Ведь мерзкий Женька уже умел писать печатными буквами, поэтому он ещё и написал внизу, под портретом — «Вора», потому что в свои пять лет на вопрос — как тебя зовут, девочка? — Лорочка отвечала именно так — «Вора». Буква «л» ей не давалась. Заточенный грифель едва проколол кожу, но показалась капля крови, Женька заорал, сбежались все домашние, а когда мама принесла пузырёк с йодом, Женька дунул наутёк в дальнюю комнату, не переставая визжать. Все бросились за ним, ведь надо было извлечь из ранки кусочек отломавшегося грифеля, и ещё йод, йод! Клубок из домочадцев перемещался из комнаты в комнату, пока извивающегося и воющего сиреной Женьку не скрутили и не совершили всё, что положено. Настала пора вспомнить о той, которая сделала жирную точку-татуировку, оставшуюся, кстати, на Женькином плече на всю жизнь.

Пока Лорочка одна стояла в кухне и обречённо ждала своей участи, до неё сквозь вопли долетали слова:

— Пинцетом?

— Нет, нет иголкой лучше!

— Да подержите же ему руку кто-нибудь!

— А иголку-то обожгли на огне?

— Да возьми вот пинцет, он острый, я его в спирт макнул!

— Где он?!

— Да вот же, на блюдце!

— Промокни кровь, мне не зацепить!

У Лорочки цепенела душа. Что будет? Что будет с Женькой, а, главное, что будет с ней? И когда, когда, наконец, перестанет лязгать о блюдце пинцет? Почему-то это лязганье было особенно жутким…

Раз пинцет всё ещё гремит о блюдце, грифель никак не достать. Но всё же, понемногу Женькин вой превратился во всхлипывания, и Лорочка сжалась в ожидании возмездия. Где-то в верхней части живота, как будто, раскрывался зонтик — это был страх, который Лорочка испытала впервые, и который потом всю жизнь проявлял себя именно так — раскрывающимся зонтиком где-то в области желудка.

Мама, очевидно утомившаяся от погони за пострадавшим и от врачевания, а может быть, увидев бледное, заострившееся Лорочкино лицо, сказала усталым, бесцветным голосом:

— Сядь, Лора, в кресло… Сядь и подумай. Подумай хорошенько. И будешь сидеть, пока не поймёшь.

Лорочка уже давно всё поняла, она поняла всё, пока лязгал пинцет, пока визжал Женька, пока звучали ужасные слова: иголка, йод, кровь, огонь. Но надо ещё что-то понять, надо сесть в кресло… Чёрное и необитаемое, оно было холодным, и Лорочкины ножки над чулочками, которые были пристёгнуты к лифчику резинками, прилипли к коже сидения, и Лорочке показалось, что оно не только обжигающе холодное, но и мокрое. Уходя из кухни, мама погасила свет, оставив, впрочем, бра над телефоном в прихожей. Лорочка осталась одна. Само по себе, это было неприятно — полумрак, одиночество, холодное чёрное кресло. Но всё же, наказание, против ожидания, оказалось довольно мягким. Правда, по мере того, как проходило время, а из дальней комнаты доносились повеселевшие голоса домочадцев, развлекавших раненого Женьку, Лорочке становилось всё обидней. Ведь никто, наверное, не видел мерзотного портрета с огромными ушами и с каплей под длиннющим носом с набалдашником на конце. А чего стоит это — «Вора»! Знали бы они все, как она каждый день сотни раз ломает язык, пытаясь упереть его в зубы, чтоб научиться, научиться, наконец, легко и непринуждённо говорить — «Л-л-лорочка», вместо «Ворочка». Слёзы обиды мутными линзами стояли в немигающих глазах Лорочки, когда в кухню вошла бабушка и включила свет.

— Иди и попроси у Женика прощенье, — сказала она.

Лорочка сползла с кресла, вернее, отлипла от чёрной кожи, которая давно из холодной превратилась в горячую. Отлипла, но осталась стоять рядом с креслом.

— Ну, что же ты стоишь? Иди — надо отвечать за свои дела. Иди и расскажи, почему ты такая ужасная злюка.

— В это время в дверном проёме нарисовались мама и Женька. Он держал в руках серебряную кружечку с вензелем и кофейной ложечкой ел из неё гоголь-моголь, который в утешение сбила для него мама. Вообще-то кружечка с ручкой в виде лепестка, золочёная внутри, постоянно стояла на почётном месте в горке за стеклом и вынималась оттуда крайне редко. Обычно её извлекали для Лорочки, например, когда она болела, и надо было напоить её настоем травы с мёдом и глоточком кагора. Но в этот раз её достали для Женьки. Это обстоятельство доконало Лорочку. Её никто не любит, она больше никому не нужна. Ну и пусть уходят, веселятся, едят гоголь-моголь, пусть, пусть рисуют страшилищ и пишут под ними — Вора! А она навсегда останется в тёмном углу, в чёрном кресле наедине со своей никому не понятной обидой. Солёные, дрожащие на глазах линзы хлынули горячими ручьями и лились ещё долго, пока всё как-то само собой ни устроилось под общий гомон домашних. Детей уложили спать, все разошлись, а кресло чёрной громадой осталось стоять в своём углу.

Очередной ужас, связанный с креслом, произошёл после встречи нового года. От праздничного стола остались — ветчина, пирог, мандарины и овальное блюдо с холодцом. Холодильника в квартире тогда ещё не было.

Первый холодильник, на пузатой дверце которого было написано — ЗИС-Москва, купили только через год, к новому 1958-му году, а пока пользовались сооружением, которое стояло в прихожей и называлось ледник. Это был шкафчик резного дерева в стиле модерн начала века, стенки у него были двойные, изнутри металлические, и в обязанности папы входило закладывать время от времени в пустоты между стенками сухой лёд, который он брал в гастрономе на углу. Но в этот раз продукты сложили на подоконнике в кухне, прикрыв их перевёрнутыми тарелками и мисками. Наверное, в леднике не было льда, или просто не хватило места.

Поздно вечером, уже лёжа в постели, почти сквозь сон, Лорочка слышала, как бабушка несколько раз напоминала маме:

— Поставь мышеловку, вчера за креслом опять скреблись, а на подоконнике — продукты. Они же по креслу залезут…

Наутро Женька проснулся раньше всех и разбудил Лорочку:

— Пойдём на кухню за мандаринами, а? Вставай, а то я пойду один и тебе не принесу.

Ещё не вполне проснувшись, и поэтому, не очень-то желая мандаринов, сама не зная почему, Лорочка пошлёпала за братом в кухню. Женька сразу же направился к подоконнику и стал шарить между мисками, тарелками и свёртками, а Лорочка в ночной рубашке, зевая и мечтая забраться обратно в постель под одеяло, переминалась рядом. Вдруг, на выпуклом чёрном сидении кресла она увидела ЭТО… И точно так же стремительно, как из бутылки с шампанским вчера, во время семейного застолья, вылетела пробка вместе с фонтаном пены, откуда-то изнутри Лорочкиного существа взметнулся, сметая на своём пути остатки сна и безмятежности, фонтан неведомых доселе чувств. Они были пронзительными и ошеломляющими, эти чувства. Лорочка пока не знала им названия, но они острой болью, горем, жалостью, состраданием и ещё раз болью изверглись из неё безудержными рыданиями и острой уверенностью, что мир жесток, ужасен и несправедлив, и что, скорей всего, никогда уже ничего хорошего не будет… А ЭТО продолжало стоять на сидении чёрного кресла, и хотя её уже уносила на руках из кухни мама, гладя по спинке и нашёптывая на ушко ласковые слова утешения, Лорочка продолжала видеть деревянную новенькую мышеловку, которая блестящей железкой крепко прижала, перебив пополам, маленького тёмно-серого мышонка, очень похожего на того, из книжки с цветными картинками, про которого мама читала:


— Приходи к нам, тётя Лошадь,

Нашу детку покачать.

А этот, перебитый железкой, застыл, как-то странно приподняв усатую мордочку и глядя прямо в глаза Лорочки очень блестящими, удивлёнными бусинками. «Нашу детку покачать»… Покачать, а не перебить пополам железкой… Зачем? За что с ним так?!…

Память о кресле с мышеловкой на сидении осталась на сердце у Лорочки такой же прочной «татуировкой», как и та, на плече у Жени от химического карандаша.

Вообще-то, Лорочка была убеждена, что все беды от кресла. Она слышала, что других детей, в целях воспитания, ставят в угол. В какой-нибудь самый тёмный угол в доме. Но, поскольку самый мрачный угол у окна, выходящего во двор-колодец, был в их квартире занят креслом, то все наказания осуществлялись здесь, на чёрном, холодном сидении.

— Сядь и подумай, — так говорила мама.

— Садись в кресло и не вздумай подниматься, пока не поймёшь, — это бабушка.

— Ты чё, в кресло захотела? Щас скажу-у-у, — так стращал Женька.


Однажды из далёкого южного города Кабулети приехал погостить папин товарищ и однополчанин, с которым они прошли вместе войну. Он привёз всякой всячины — рыжую плоскую хурму, вяленый инжир, несколько бутылок самодельного вина саперави, грузинский хлеб, похожий на большие оладьи и целую наволочку грецких орехов. Взрослые устроили пир, а детям показали, как можно при помощи двери колоть орехи, положив их на порожек и прижимая створкой к дверной раме. Орехи были крупные, с золотистой тонкой скорлупой и при раскалывании издавали звук — крре, а дверь, которую всякий раз надо было приоткрыть, чтоб извлечь расколотый орех, издавала своими петлями и скопившимися на полу мелкими осколками скорлупы свистящий звук — ссло. Конечно, это слышалось только Лорочке, больше никому в голову не приходило обратить внимание на эти звуки. Но Лорочка явно слышала это КРРЕ — ССЛО, и, может быть, поэтому зловещая сущность этого слова проявилась, не заставив себя ждать. В очередной раз, пристроив орех на порожек между дверной рамой и створкой, Лорочка не успела убрать пальцы, а Женька уже прикрыл створку. Обжигающая боль молнией пронзила Лорочку, прошила её от правой руки через сердце до пяток, затем метнулась обратно вверх, яркими искрами брызнула из глаз и истошным воплем полетела по комнатам старой ленинградской квартиры и дальше через открытые форточки — во двор-колодец и на Лермонтовский проспект, перекрывая шум машин и гомон толпы.

Ну, куда, куда деваться бедной девочке от этого наваждения? Ведь у всего остального человечества слово — кресло — вызывает мысли о чём-то мягком, уютном, домашнем, располагающим к отдыху, дрёме, мечтательности, лени, приносящим комфорт и удовольствие. И лишь на несчастную Лорочку вслед за чёрным креслом из кухни ополчилась целая свора злых и беспощадных кресел, которые преследовали её всю жизнь. Иногда в этих преследованиях наступали передышки — то на несколько дней, то на несколько лет, но то так, то эдак, даже в перерывах, кресломонстры не переставали напоминать о себе.

2

После истории с орехами Лорочка две недели ходила с перевязанной кистью правой ручки, хотя рентген показал, что ни перелома, ни даже трещины не случилось. Грецкий орех из Кабулети несколько сдержал натиск дверной створки, и она лишь придавила пальчики, вследствие чего образовался синяк, который и приходилось рассасывать при помощи повязок с мазями. Ничего особо страшного, слава Богу, с ручкой не произошло, и осенью этого же года, когда Лорочке было уже семь лет, мама осуществила давно вынашиваемый план — привела дочь в районную музыкальную школу, куда её и приняли, проверив слух и чувство ритма. Маме растолковали, что с такими данными, которые обнаружились у её дочери, учиться надо, конечно же, на струнном инструменте — скрипке или виолончели, но, учитывая миниатюрность девочки, порешили остановиться на скрипке. Мама была несказанно рада, потому что осуществлялась не только её давняя мечта, но и мечта бабушки, а самое главное — мечта бабушкиного деда, портрет которого в тёмно-вишнёвой с золотом раме висел в большой комнате. Бабушка использовала любой случай, чтобы рассказать о своём деде какую-нибудь историю. Все эти истории в семье знали наизусть, повторялись они многократно с добавлениями новых подробностей. В своё время дедушка Жорж — так называла его бабушка — служил суфлёром в Мариинском театре. Бабушка уверяла, что он не только знал на память все оперные партии, но мог бы продирижировать любой оперный спектакль театрального репертуара. Когда бабушке предоставлялся случай ввернуть очередную историю на тему «дедушка Жорж», у неё моментально менялась интонация голоса, она начинала говорить нараспев, слегка «в нос» и в словах «роман», «концерт», «бордо» она произносила подчёркнутое — о:

— Великий Собинов требовал, чтобы на его спектаклях и концертах в суфлёрской будке был непременно дедушка Жорж. Однажды чуть не сорвалась премьера оперы «Садко» из-за того, что дедушка Жорж уехал отдыхать в Ялту.

В доказательство своих слов бабушка доставала старинную перламутровую шкатулку, поворачивала ключик и извлекала оттуда пожелтевшую записку, адресованную дедушке Жоржу и подписанную Глазуновым. В тысячный раз жертва бабушкиных историй внимала:

«Господин Полянский, соблаговолите прервать свой отпуск и вернуться в Петербург. Премьеру будет петь г. Собинов. Ваши материальные издержки будут возмещены». Среди этих историй была одна, о которой при детях особенно не говорили, но ясно было, что связана она с каким-то романом дедушки Жоржа или с его романтическим увлечением. Предметом его воздыханий была артистка кордебалета. Тогда дедушка Жорж был молод, холост и работал тапёром в балетном классе. Если бы вероломная балеринка не увлеклась скрипачом из театрального оркестра и не сделала бы дедушке отставку, то, похоже, он бы, чего доброго, на ней и женился. Но ему пришлось остаться с разбитым сердцем. Он очень страдал и даже уволился из балетного класса, перешёл работать аккомпаниатором в оперную студию, где и выучил все оперные партии. Там же он познакомился со своей будущей женой. Она работала переписчицей нот, обладала великолепным почерком, мягким характером и сердцем, полным сочувствия к страданиям покинутого несчастного. Утешая и отвлекая его от чёрных дум, юная переписчица нот сумела «переписать» набело и судьбу дедушки Жоржа. А ведь, если бы они не поженились, не родилась бы у них дочь — бабушкина мама, а уж до Лорочки дело бы и вовсе не дошло. А балеринка вышла замуж за скрипача, про которого дедушка Жорж при любом удобном случае говорил — «бездарность!». Всё постепенно образовалось, успокоилось, во всяком случае, внешне. Он очень любил свою дочь — бабушкину маму и мечтал учить её музыке, но как-то не сложилось. Внучка Верочка, то есть Лорочкина бабушка, при попытке обучать её игре на фортепьяно проявила такое малоуспешие и малоусердие, что дедушка Жорж часто цитировал Пушкина:

— Не мог он ямба от хорея,

Как мы ни бились, отличить…

Ну просто никто не желал служить Мельпомене. А дедушке Жоржу, видно, так хотелось взять у жизни реванш. Кто-то из его отпрысков должен был стать музыкантом и продемонстрировать миру и всяким «бездарностям» высокое и неподражаемое мастерство. И вот эту миссию судьба, похоже, решила поручить исполнить Лорочке, праправнучке суфлёра из Мариинки.


Музыкальная школа размещалась в старинном особняке. В некоторых классах сохранились изразцовые печи, лепные потолки, высокие зеркала в золочёных рамах. И здесь Лорочка познакомилась со следующим в её жизни креслом. Оно стояло перед входом на сцену небольшого зала, где обычно проходили экзамены, концерты и зачёты. Поставили его для того, чтобы очередной экзаменующийся или выступающий вундеркинд мог присесть в ожидании своего выхода. Услышав, как объявляют его выступление, юное дарование вставало с кресла и исчезало в дверном проёме, ведущем на сцену, а его место занимал следующий. Это кресло внешне очень сильно отличалось от чёрного из кухни. Оно было обито алым кретоном, подлокотники и весь край овальной изогнутой спинки были усыпаны маленькими, вырезанными из дерева розочками цвета слоновой кости. На сидении лежала плоская подушечка, обшитая по краю шёлковым кручёным шнуром. Казалось бы, изящная вещь в стиле рококо должна была стимулировать вдохновение, музыкальность и чувство прекрасного. Очень может быть, что так оно и происходило — с кем угодно, только не с Лорочкой. Липкий, опустошающий страх обливал холодом руки и душу маленькой скрипачки, ожидающей выхода на сцену. В верхней части живота раскрывался зонтик, а в голове сумбурно пульсировала то ли мысль, то ли мечта — перепрыгнуть через время и оказаться в некоем вечере, когда экзамен уже кончился, а следующий — ещё очень не скоро. Но нет, она вынуждена сидеть и, пытаясь скрывать кресельную муку ожидания, прислушиваться — не объявляют ли её выход. И — вот оно:

— Выступает ученица первого класса Лора Полянская. Класс преподавателя Юлии Викторовны Шведовой. Ридинг. Концерт. Первая часть. Концертмейстер — Лилия Георгиевна Кац.

Лорочка уже вначале этой тирады поднимается с кресла, зонтик раскрылся так широко, что почти достал до горла. В левой руке — немецкая скрипочка-четвертушка, в правой — смычок. Как бы исхитриться по дороге на сцену, не доходя до рояля, вытереть незаметно о шерстяной бочок юбочки покрывшуюся испариной левую руку? Эта мысль немного усмиряет страх, отвлекает от него. И вообще, здесь, на сцене всегда становится немного легче. Раздаются первые звуки вступления, Лилия Георгиевна ободряюще улыбается, вспоминаются много раз слышанные на репетициях советы Юлии Викторовны, и кресельная мука размывается, растворяется в звуках…

В следующий раз всё повторяется сначала. Все годы обучения в музыкальной школе Лорочка злорадно наблюдала, как кресло постепенно теряло свои розочки цвета слоновой кости. Это их потихоньку обламывали юные дарования, ожидающие выхода на сцену. Скорей всего, это делали пианисты, ведь у них руки не были заняты инструментом. Может быть, кто-то из них испытывал такие же мучения и страх, как и Лорочка? Нет… вряд ли это возможно. Разве способен ещё хоть кто-то на такие, как у неё терзания?

А тем временем чёрное кресло из кухни готовило для всех домашних сюрприз. И надо отдать справедливость — весьма трогательный.

Во время уборок, особенно генеральных, из-под него выметали понемногу высыпающийся из его неведомых внутренностей конский волос. Папа начинал строить планы по реставрации монстра. Но дальше планов дело обычно не шло. И лишь когда во время очередного — сядь и подумай о своём поведении — Лорочка стала съезжать набок из-за того, что сидение провалилось с одной стороны, кресло завалили и стали выяснять, как можно восстановить выпуклую упругость. Внутри у чудовища, кроме клубков тёмно-серого конского волоса, находились пружины в форме песочных часов, которые снизу поддерживались переплетёнными широкими лентами из крепкой мешковины. Ленты по периметру сидения были прибиты мебельными гвоздями. С одной стороны несколько гвоздей выскользнули из пересохшего дерева, и две пружины выскочили из-под мешковины. Диагноз был поставлен, и папа взялся за работу. И тут выяснилось, что кто-то раньше весьма по-дилетантски пытался укрепить сидение, подложив под каждую пружину многократно сложенную в тугой квадратик плотную бумагу. Все квадратики были извлечены и расправлены. По большей части они оказались старыми театральными афишами Мариинки. Призрак Дедушки Жоржа тихо воспарил над изучающими потёртый шрифт потомками. Одна из этих афиш была замечательна тем, что объявленный на ней спектакль — опера Римского-Корсакова «Царь Салтан» — должен был состояться двадцать пятого октября 1917-го года. Внизу красовался аншлаг: «В связи с беспорядками спектакль отменяется». Бабушка прослезилась, афишу от греха припрятали, ведь «беспорядки» 17-го года ещё назывались Великой Октябрьской Социалистической Революцией.

3

Окончив музыкальную школу, Лорочка поступила в музыкальное училище. Из Лорочки, маленькой, пухленькой девочки, она незаметно превратилась в тоненькую, гибкую девицу — Лору, а её сокурсница и задушевная подруга, пианистка Юля, называла её — Ло. Она давно уже играла не на немецкой фабричной скрипочке, а на прекрасной скрипке работы французского мастера Вильёма, которую купили для неё по настоянию бабушки. А чтобы покупка дорогого инструмента стала возможной, бабушке пришлось продать одну из семейных реликвий — платиновое кольцо дедушки Жоржа, которое долгие годы лежало в перламутровой шкатулке вместе с запиской от Глазунова. Кольцо имело форму «коробочки для яда». На овальной крышечке красовался сапфир. Бабушка рассказывала, что дедушка Жорж имел привычку, подышав на кольцо, потереть его о рукав и процитировать пушкинского Сальери:

— «Последний дар моей Изоры».

Вообще-то, во времена юности дедушки Жоржа, в таких кольцах-коробочках некоторые держали кокаин. Надо сказать, что бабушка расставалась с «даром Изоры» с лёгким сердцем. Ведь подающей надежды внучке нужен инструмент, чтобы кое-что доказать миру и «всяким бездарностям»… Коробочка для яда попала в «хорошие руки». По рекомендации общих знакомых кольцо купила жена известного хирурга, возглавлявшего кафедру в Военно-медицинской академии. Потом выяснилось, что новая хозяйка кольца приходится родной тёткой Юле, Лориной сокурсницы и подруги. Конечно же, Юлина тётушка выслушала в нагрузку к своей покупке несколько бабушкиных историй. В тот раз бабушка вспоминала, как дедушка Жорж её, ещё маленькую девочку-гимназистку начальных классов, брал иногда во время спектакля в суфлёрскую будку. С замиранием сердца ждала она выстрела из бутафорского пистолета во время дуэли Онегина и Ленского, прижималась к дедушке, когда выскакивал на сцену весь в лохмотьях, обезумевший мельник из «Русалки» и повторял за суфлёром:

— Какой я мельник? Я здешний ворон!

В те далёкие годы она была убеждена, что самый главный участник спектакля, конечно же, дедушка Жорж, ведь только после того, как начнёт фразу он, её смеет повторить и продолжить певец. Перед дедушкой на пюпитре лежал клавир с чётко выписанными рукой его жены, которую бабушка называла в детстве бабушкой Гулей, текстами. Великолепным почерком, с завитушками и росчерками чёрной тушью, бабушка Гуля написала огромное количество партитур, оркестровых партий и клавиров для театра. Эти ноты пережили не только дедушку Жоржа и бабушку Гулю, но и несколько поколений театральных музыкантов.


Уже несколько лет Лору не усаживают в чёрное кожаное кресло «сесть и подумать», но очередное кресло-мучитель уже готово к встрече с ней. А предшествовал этой встрече приступ сильнейшей зубной боли. Случился он у Лоры в очень неподходящий момент, хотя бывает ли момент для этого подходящим?

После урока по ансамблю, на котором Лора и Юля боролись с сонатой Тартини «Покинутая Дидона», Юля вдруг заканючила:

— Слушай, Ло, сделай доброе дело, пойдём со мной в Сайгон, а? Туда Боб придёт с одним чуваком… Кстати, тебе небесполезно, Боб говорил, что у него можно пласты фирменные купить и косметику. Пойдём, мне одной не в жилу…

— Да ты что, у меня ещё две пары — смычковое искусство и английский, — попыталась, было, отказаться Лора, но голос её звучал нерешительно, и Юля поняла, что на неё можно рассчитывать.

Лора знала, что Юля света белого не видит от любви к Борьке Кругликову, которого все называют Бобом. Борька живёт в общежитии на улице Зенитчиков, учится на вокальном отделении, якшается с «фарцой» и слывёт сердцеедом. Приехал он в Ленинград, кажется, из Брянска и с жадностью провинциала окунулся в богемную жизнь и во все тяжкие. В «Сайгоне» он бывал день через день и Юльку он туда, конечно, не приглашал, но так, мимоходом попытался создать клиентуру своему приторговывающему приятелю.

Отыскав местечко за столиком-гвоздём, который назывался так из-за маленькой круглой столешницы на одной ножке, Юля и Лора устроились со своими «большими двойными без сахара». Юля принялась дымить сигаретой. Когда рядом с ними освободилось место, она плюхнула на столик клавир «Травиаты» и всем претендентам говорила: «Занято». Боб по её расчётам должен вот-вот появиться, и Юлька голову скрутила, поглядывая на входную дверь. В этот момент, отхлебнув глоток горячего кофе, Лора охнула и закатила глаза. Зуб! Ну конечно, он давно подёргивал и предупреждал — надо что-то делать. И вот вцепилась в голову сверлом боль, боль, боль… Куда деваться, что предпринять? Прижать ладонью, стоять и раскачиваться, подвывая? Подышать в мохеровый шарфик и попробовать согреть щёку? Ничего не помогает, да ещё Юлька верещит:

— Возьми сигарету, поможет, подержи дым во рту.

Лора не курит принципиально. Все курят — а она не курит. Не исключено, что, если бы все не курили, она бы курила. Но сейчас это не важно и вообще — ничего не важно. Только боль, одна боль сейчас с Лорой.

— Юль, я пойду… Что я тут буду?..

— Да ты что, с ума сошла? Тебе на улице будет хуже — холодно, — Юля протягивает сигарету, — возьми, тебе говорят. Не упрямься, ты не затягивайся, держи дым во рту.

Лора берёт у щедрой подруги дефицитное «Мальборо», которое та курит исключительно «для понта» в особо важных случаях. Как ни странно, но острая боль немного отпустила. Может и правда от дыма? Пришли Борька с приятелем. Лора, как сквозь туман, воспринимала оживлённую беседу, в которой фигурировали и музыка, и косметика, и теософическое общество Блаватской, и театральный смех Юльки. Боль в зубе то притуплялась, то разрасталась и Лора мечтала только о том, чтобы оказаться дома и что-нибудь придумать.

А придумать можно было только одно — ни свет, ни заря бабушка пошла в зубную поликлинику, взяла в регистратуре номерок к врачу и вручила его внучке, хотя та и уверяла, что ей лучше и «может, как-нибудь пройдёт». Пока Лора дожидалась своей очереди, сидя в коридоре перед кабинетом и слушая завывания малоскоростных бормашин, она представляла предстоящую экзекуцию только теоретически. Нынешнее посещение дантиста было практически первым в её жизни. Когда их школьный класс водили на профосмотры, доктор неизменно говорил ей:

— Молодец, зубки в порядке. Береги их.

Да, вроде, берегла, как могла, как все «берегут». А лампочка над дверью всё равно мигнула — заходи. Кабинет — огромная комната, залитая светом, льющимся из четырёх больших окон. И кресла, конечно, кресла, как же без них? Штук шесть или семь в ряд. И яркий, пыточный свет над каждым.

— Сюда проходим, — почему-то врачи часто объединяют себя с пациентом множественным числом первого лица. Может быть, чтоб больному было не так одиноко со своим страхом? Лора на ватных ногах под вой бормашин и — о, ужас! — сдавленные стенания берегущих зубы проходит к свободному креслу.

— Садимся, садимся…, — докторша говорит, а сама лязгает, гремит железками,

что-то выбирая. Где-то на дальнем плане сознания, за страхом, за ноющим зубом, за ожиданием неведомого расплываются воспоминания из детства о лязгающем по блюдцу пинцету и Женькиной татуировке.

— Ну, садимся. Головку — вот сюда, и показываем, что там у нас…

— Что это? О, Боже, что это она держит в руках? Неужели вот этой острой, загнутой штукой она вопьётся в зуб, который и так еле-еле держится, чтоб не вспыхнуть ослепительной болью?

Пространство вокруг сгущается, обволакивает кресло с полулежащей на нём Лорой и склонившейся над ней докторшей. Плотный сгусток из страха, всхлипов, стука металла, вибрирующего ожидания, ожидания чего-то ещё худшего или ещё более больного, чем уже есть, куполом накрыл кресло, и время остановилось. Когда же, наконец, Лора услышала, —

— Рот не закрываем, посушим пломбочку, — оказалось, что это ещё не всё, пломба поставлена временная, в зубе — мышьяк, а основное лечение ещё впереди. С этим креслом быстро расстаться тоже не получится. Через несколько дней опять очередь в коридоре перед кабинетом, опять мигнула лампочка — заходи, опять кресло… Глаза лучше прикрыть, чтоб не видеть железок, но с закрытыми глазами обостряется слух — железки грохочут, бормашина воет, и вдруг — голос, —

— Сейчас потерпим немного, — и в то же мгновенье что-то резко дёрнуло в многострадальном зубе острейшей неизведанной доселе болью. Слёзы горячими ручьями хлынули из глаз Лоры, а голос продолжал, —

— Ещё немного, надо почистить канал, так больно уже не будет. Открой пошире… Всё, сейчас уже всё… Ловкие руки заправляют между щекой и десной тугие ватные тампоны, растирают на стекле пломбировочный материал, а слёзы из глаз несчастной катятся куда-то за уши, потому что голова запрокинута назад, ведь это кресло — особое.

— Ну, всё, не плачь, теперь только пломбочку поставим. Всё, всё, успокойся… Как тебя зовут?

— Вора, — не узнавая собственного голоса, сквозь тампоны за щекой ответила сидящая в Кресле. Она опять стала маленькой, испуганной, обиженной девочкой. Вон, даже, как когда-то, не может сказать — Лора. Всё лицо у неё в багровых пятнах и каплях слёз, нос съехал набок от анастезии. Не исключено, что сейчас она похожа на тот Женькин портрет из далёкого детства. И, всё же, надо как-то успокоиться, ведь лечение окончено. Но, когда Лора, выйдя из кабинета, увидела поджидающую её бабушку, которая пришла, чтобы поддержать внучку в тяжкую минуту, слёзы опять безудержно полились, как не лились уже давненько.

Кресло дантиста, автомат Калашникова, гильотина, электрический стул, испанский сапог — в этом ряду изобретений человечества, который при желании можно продолжать ещё долго, на Лору мистический ужас наводили лишь креслоподобные сооружения. Видно, в её жизни реальная опасность исходила только от них. При этом она понимала и, что важнее, предчувствовала, что ей встретятся ещё такие кресломонстры, что прежние покажутся ласковыми друзьями. В непростых отношениях Лоры с креслами, впрочем, иногда наступали передышки.

4

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 270
печатная A5
от 439