Бесплатный фрагмент - Красная земля Либерии… Пальмы и цепи

«Свобода — это не то, что тебе дают. Это то, что ты берёшь — и то, что ты у других отнимаешь.»

— из дневника Артура О'Коннора, Монровия, 1852

Монровия — Виргиния — Монровия

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: ЮЖНАЯ ЗЕМЛЯ

(Виргиния, 1820–1845)

Глава I Хозяйский мальчик

Артур не знал точной даты своего рождения. Мать сказала ему, что это было в год большого урагана, когда дубы у реки Джеймс гнулись, как камыш, и река выходила из берегов три ночи подряд. Значит, это был 1820-й, или около того. На плантации О'Коннор в округе Чарльз-Сити никто не записывал дат рождения рабов. Записывали лошадей, записывали мулов, иногда особо ценных работников. Но даты, никогда.

Его мать звали Дайна. Она работала на кухне в большом доме и была, по меркам плантации, женщиной удачливой не в поле, под солнцем, не на хлопке, не на табаке. Она умела готовить так, что полковник О'Коннор, Сеймур Джозеф О'Коннор, человек тяжёлый, молчаливый и скупой на похвалу, всякий раз после обеда откидывался на спинку кресла с выражением мирного удовлетворения на красном лице.

Артур рос вместе с Патриком, сыном полковника, который был старше его на два года и которому принадлежал весь этот мир — земля, деревья, река и сам Артур вместе с его матерью. Патрик знал об этом, но не думал об этом. В детстве дети редко думают о таких вещах.

Они ловили рыбу в маленьком ручье за амбаром. Патрик всегда говорил больше, Артур молчал и смотрел на воду. У Патрика была рыжая голова и веснушки, рассыпанные по носу так густо, что в детстве Артур думал, что это какая-то болезнь. Позже он понял, что это просто такая кожа.

— Когда я вырасту, — говорил Патрик, болтая ногами над водой, — я поеду в Ричмонд. А потом в Вашингтон.

— Зачем? — спрашивал Артур.

— Затем, что там всё интересное. Там есть Конгресс. И театр.

— А здесь нет театра?

— Здесь скучно. Здесь одни поля.

Артур не отвечал. Он не знал, скучно ли здесь. У него не было другого места для сравнения.

Когда Артуру было семь лет, в большом доме появился новый учитель — мистер Бенджамин Трэвис из Бостона, молодой человек с бледным лицом и очками в тонкой золотой оправе, приехавший учить молодого Патрика читать и писать. Он привёз с собой чемодан книг. На плантации книг было немного — Библия, несколько религиозных трактатов, старые номера «Ричмонд Энквайрер» и «Охотничий альманах» за позапрошлый год.

Трэвис был странным человеком. Виргинцы его не понимали и не любили, как обычно не любят человека из другого климата… он был слишком тихий, слишком вежливый и слишком часто смотрел на рабов с каким-то особым выражением. Не жалостью, не презрением, а чем-то средним, что никто не мог назвать словом.

На второй неделе своего пребывания, на плантации Трэвис обнаружил Артура, сидящего на ступеньках задней веранды с открытым «Охотничьим альманахом» в руках.

— Ты умеешь читать? — спросил учитель.

Артур поднял голову. Он умел складывать буквы, потому что Патрик иногда показывал ему буквы в книгах, смеясь и говоря: «Смотри, это А, как Артур». Но читать настоящим образом, словами, предложениями — он не умел.

— Нет, сэр.

— Тогда зачем ты держишь книгу?

— Смотрю на картинки, сэр. Тут есть картинка с оленем.

Трэвис взял книгу, посмотрел на картинку с оленем и вернул её мальчику.

— Хочешь научиться читать?

Артур не знал, что ответить. На плантации никто не учил рабов читать. В Виргинии это было запрещено законом после восстания Ната Тёрнера — того самого восстания, о котором взрослые говорили шёпотом. Но Артур ещё не знал об этом законе.

— Да, сэр, — сказал он просто.

Трэвис помолчал. Потом кивнул.

— Приходи после уроков Патрика. Только тихо.

Этот разговор изменил всё.

Когда полковник О'Коннор узнал о тайных уроках, а он узнал через три месяца, потому что в маленьких хозяйствах тайны живут недолго, он вызвал Трэвиса в кабинет и закрыл дверь. Артур стоял снаружи и слышал голоса сквозь деревянные панели, но слов не разбирал. Потом Трэвис вышел с прямой спиной и пошёл к себе.

На следующий день полковник вызвал Артура.

Кабинет полковника был маленьким и тёмным. Пахло табаком и кожей. На стене висело ружьё и портрет человека в военном мундире — отца полковника, погибшего в 1812 году. Полковник сидел за столом и смотрел на Артура долгим взглядом.

— Ты умеешь читать? — спросил он наконец.

— Немного, сэр.

— Немного. — Полковник встал и прошёлся по комнате. — Мистер Трэвис говорит, что ты понимаешь быстро. Быстрее Патрика. — Он остановился и посмотрел на мальчика. — Это правда?

Артур не знал, как правильно отвечать. Сказать «да» — обидеть молодого хозяина. Сказать «нет» — солгать.

— Не знаю, сэр. Мистер Трэвис строгий учитель.

Полковник хмыкнул. Потом сказал:

— Я не буду наказывать тебя. И Трэвиса не уволю. Пусть учит. Грамотный негр в доме это полезно. Можешь вести записи, следить за счётами. — Он помолчал. — Но запомни одно: то, что ты умеешь читать, это моя вещь. Моя собственность. Не твоя заслуга, не твоё право. Ты меня понял?

— Да, сэр.

— Иди.

Артур вышел. Снаружи было яркое утро. Птицы пели в каштанах. Он долго стоял на крыльце и смотрел на поле, где работали другие — те, у кого не было учителя, не было кабинета, не было разговора о том, чьей собственностью является умение читать.

Он понял тогда что-то важное, хотя и не мог ещё сформулировать это словами: что существует особый вид тюрьмы, в которой замки сделаны из привилегий.

Глава II Образование

Годы шли. Трэвис уехал через три года, его позвали в другое место, он написал Артуру письмо, которое Артур хранил долго, до самого отплытия в Африку. В письме Трэвис писал: «Я верю, что Господь создал всех людей равными, и верю, что день, когда это станет законом, ещё придёт. Держи голову прямо».

После Трэвиса был новый учитель — мистер Коллинз, уже виргинец, который больше пил, чем учил, и который на Артура не обращал ровно никакого внимания. Но к тому времени Артур уже умел читать и читал сам…. всё, что попадало в руки.

Полковник держал слово. Артур работал в доме, помогал вести записи, составлял списки, читал вслух хозяину по вечерам, когда у того болели глаза. Они читали «Плутархова мужа» в английском переводе, и Цицерона, и «Правительство» Дэвида Юма, и длинные романы Вальтера Скотта, которые полковник любил.

— Скотт понимает, что значит иметь землю, — говорил полковник, закрывая глаза. — Без земли нет человека. Земля вот что делает джентльмена.

Артур читал дальше и думал о том, что ему никогда не будет принадлежать земля. Ни здесь, ни где-либо. Разве что…. он слышал об этом…. в Африке.

В 1835-м, когда Артуру было около пятнадцати, в округе появился проповедник из Американского колонизационного общества, человек по имени Джаред Кули, невысокий, подвижный, с горящими глазами и манерой говорить так, словно он читает проповедь даже за обеденным столом.

Кули приехал собирать деньги и рассказывать о Либерии, поселении, основанном в Западной Африке для свободных чернокожих американцев. Он выступал в церкви, в домах плантаторов, на площади в городе. Полковник О'Коннор слушал его без особого интереса, ведь он был противником переселения, считая, что хорошие слуги должны оставаться там, где они нужны. Но Артур слушал жадно.

Ночью после проповеди Кули Артур долго не мог уснуть. Он лежал на жёстком соломенном тюфяке в комнате за кухней и смотрел в темноту. В Африке. Земля для них. Республика. Свобода.

Слова казались слишком большими, чтобы быть правдой. Но Кули говорил уверенно. Он называл имена, даты, корабли. Говорил о Монровии, о губернаторе, о конституции. Это были не мечты. Это была география.

Патрик, с которым Артур по-прежнему был близок той странной дружбой, которую возможна только между хозяином и рабом, когда оба ещё слишком молоды, чтобы понимать всю её нелепость, Патрик встретил Кули иначе.

— Это политика, — сказал он Артуру на следующий день. Они сидели на задней веранде. — Северяне хотят вывезти всех негров в Африку, чтобы потом сказать, что рабства больше нет. Но плантации никуда не денутся. Кто будет работать?

— Может быть, белые работники?

— Белые работники дороже. И они могут уйти.

Это была правда, и Артур её знал.

— Ты думаешь об Либерии? — спросил Патрик тихо.

— Думаю.

— Ты свободный человек?

— Нет.

— Тогда о чём думать.

Но Артур думал. Ещё через год в округ приехал другой человек — молодой квакер из Пенсильвании, Элайджа Уорт, который говорил совсем иначе, чем Кули. Уорт говорил об аболиции, об отмене рабства здесь и сейчас, о грехе, о Конституции, о том, что человек не может быть собственностью. Он раздавал памфлеты, которые немедленно конфисковывала местная полиция. Но один памфлет попал к Артуру через руки молодой кухарки с соседней плантации.

В этом памфлете Артур впервые прочитал слово «аболиционизм».

Полковник умер в 1840 году, когда Артуру было около двадцати. Умер спокойно, ночью, в своей постели, что было редкостью для человека его образа жизни. По завещанию, которое он составил за год до смерти, несколько рабов получали вольные — в том числе Дайна, мать Артура, и сам Артур. Это был последний подарок полковника, странный и двусмысленный, как всё в их отношениях.

Свободный Артур О'Коннор — он взял фамилию хозяина, как это делали многие, стоял во дворе в ясное октябрьское утро с бумагой вольной в руке и не знал, что с этим делать.

Патрик подошёл к нему.

— Куда ты теперь? — спросил он.

— Не знаю.

— Оставайся. Я буду платить тебе жалованье. У меня нет никого, кто умеет вести счета.

— Я подумаю.

Патрик кивнул. Потом сказал:

— Отец любил тебя по-своему. Ты знаешь это.

— Знаю.

— Он говорил, что ты умнее большинства белых, которых он знал. Это было комплиментом для него.

— Я понимаю.

Они постояли молча. Птицы всё так же пели в каштанах. Ничего не изменилось…. и изменилось всё.

Глава III Свободный человек в несвободной стране

Свобода оказалась неудобной вещью. Это Артур понял в первые же недели.

Он остался у Патрика — не потому что не мог уйти, а потому что идти было некуда. Мать его умерла через полгода после полковника — тихо, без болезни, просто угасла, как гаснет свеча, которую слишком долго держали в руке. Артур похоронил её под каштаном у ручья и поставил деревянный крест. Патрик дал денег на гроб.

В округе вольных негров не любили. Это было известно всем. Вольный негр хуже раба так говорили на рынке, в таверне, в церкви. Раб это собственность, он на месте, им управляют. Вольный негр это вопрос без ответа, тревога без имени.

Артур не мог купить землю, ведь закон не позволял. Не мог голосовать. Не мог учиться в школе вместе с белыми детьми. Мог заниматься торговлей, мог работать по найму, но только в тех местах, где соглашались нанять вольного негра, а таких мест было немного.

Он работал у Патрика три год… конторщиком, управляющим хозяйством. Патрик был хорошим хозяином в том смысле, что не бил, платил вовремя и разговаривал с Артуром как с человеком… по крайней мере, когда они были одни. На людях всё было иначе. На людях Патрик смотрел сквозь Артура, отдавал распоряжения коротко, говорил «О'Коннор» без «мистер».

Артур понимал это и не обижался. Так устроен мир, думал он тогда. Так устроена эта земля. Значит, нужна другая земля.

В 1842 году в Ричмонде он познакомился с Исааком Леви, еврейским торговцем тканями, человеком маленьким, весёлым и совершенно неожиданным. Леви был связан с аболиционистскими кругами Севера и давал деньги… тихо, без афиши — на издание памфлетов и переброску беглых рабов на Север. У него была маленькая лавка на узкой улице, и в задней комнате этой лавки по вечерам собирались люди… белые и чёрные, которые говорили о запрещённых вещах.

Артур пришёл туда в первый раз случайно, Леви попросил его занести счёт за сукно. Дверь была открыта, голоса слышны из коридора.

— Входи, — сказал Леви. — Здесь все свои.

Своими были: молодой методистский пастор с севера Виргинии, две пожилые квакерши из Александрии, торговец зерном с репутацией добропорядочного гражданина и двое вольных негров… один из них, Самюэль Хьюз, был бывшим рабом, выкупившим себя, теперь владевшим небольшой сапожной мастерской.

Они говорили об аболиции. О Фредерике Дугласе, о его недавней автобиографии. О Либерии.

— Либерия — это не свобода, — сказал Самюэль Хьюз жёстко. — Это ссылка. Они хотят убрать нас с глаз долой, чтобы не видеть проблемы.

— Там хотя бы можно жить человеком, — возразил другой вольный.

— Жить человеком можно здесь. Нужно только бороться за это здесь.

— Ты тридцать лет борешься за это здесь, Самюэль. И что?

Хьюз молчал.

Артур сидел в углу и слушал. Когда разошлись, Леви налил ему стакан вина и спросил:

— Ты что думаешь?

— Думаю, что оба правы, — сказал Артур.

— Это уклончивый ответ.

— Нет. Это честный ответ. Здесь надо бороться и всё равно уехать. Потому что здесь борьба закончится только тогда, когда закончится рабство. А рабство может закончиться очень нескоро.

Леви кивнул.

— Ты думал о Либерии?

— Думал.

— Американское колонизационное общество сейчас набирает людей. Нужны грамотные. Нужны те, кто умеет вести дела.

— Я слышал.

— Думай. — Леви выпил вино. — Я не говорю, что это правильный путь. Я только говорю, что он существует.

Той ночью Артур вернулся в комнату, которую снимал в Ричмонде — маленькую, сырую, с одним окном во двор, и долго сидел при свете свечи. На столе лежала книга Дугласа, он купил её у Леви. На обложке было лицо Дугласа, смотревшего прямо, без страха и без улыбки.

Артур открыл книгу и читал до рассвета.

Следующие два года он провёл в движении… ездил по Виргинии, потом добрался до Филадельфии, где были большие аболиционистские организации, где встречал людей, которые говорили и думали по-другому, чем на Юге. В Филадельфии он впервые услышал настоящую публичную речь Дугласа. В большом зале, перед сотнями людей, и вышел на улицу потрясённым, как выходят из церкви, когда проповедь была действительно хороша.

— Ты из Виргинии? — спросил его после собрания темнокожий мужчина примерно его возраста — прямой, спокойный, в хорошем костюме. Меня зовут Натаниэль Гарнер. Я из Мэриленда. Бывший раб.

— Артур О'Коннор. Бывший раб из Виргинии.

— Ты думаешь об Либерии?

— Все меня об этом спрашивают.

Гарнер улыбнулся.

— Потому что это видно. Ты слушаешь Дугласа, но смотришь куда-то ещё.

— Я думаю о Либерии, — признался Артур. — Не как о ссылке. Как о возможности построить что-то с нуля. Без их законов. Без их истории.

— Там есть своя история. Там живут люди.

— Я знаю.

— И ты всё равно хочешь ехать?

— Хочу.

Гарнер кивнул.

— Тогда поехали вместе. Я уже решил.

Так Артур нашёл человека, с которым поплывёт в Африку.

Глава IV Прощание

Перед отплытием Артур приехал к Патрику.

К тому времени Патрик был уже молодым хозяином плантации — отец умер, мать жила в Ричмонде у сестры, плантация была в долгах, но держалась. Патрик начал говорить о политике, ездил в Ричмонд на собрания, носил костюм немного лучше, чем требовало положение.

Они сидели на той же задней веранде, где ловили рыбу детьми. Был вечер, тёплый и неподвижный. Кузнечики пели в траве. Где-то далеко лаяла собака.

— В Африку, — сказал Патрик медленно. Не вопрос — утверждение.

— В Либерию. Корабль уходит из Балтимора в ноябре.

— Ты долго думал?

— Долго.

Патрик налил в стаканы бурбон. Он теперь пил бурбон, как отец, хотя раньше предпочитал пиво.

— Я не буду отговаривать тебя. Ты свободный человек. — Он помолчал. — Но скажи мне: что ты ищешь там? Земли? Денег?

— Страны, — сказал Артур.

— Страны.

— Места, где могу быть человеком без чьего-то разрешения.

Патрик долго смотрел на поле, уходившее в темноту.

— Ты думаешь, там будет иначе?

— Думаю.

— Ты оптимист.

— Нет. Я просто не вижу другого пути.

Патрик выпил бурбон. Потом сказал тихо, почти без интонации:

— Отец говорил, что ты самый умный человек на плантации. Белый или чёрный — неважно. Он говорил это только мне, конечно. — Пауза. — Он был бы рад за тебя. По-своему.

— Знаю.

— Он был сложный человек.

— Все сложные. Просто у некоторых больше власти выражать эту сложность.

Патрик удивлённо посмотрел на него.

— Ты стал циничным.

— Нет. Точным.

Они сидели ещё час. Потом Патрик ушёл в дом, а Артур остался на веранде и долго смотрел в темноту над полем. Где-то там — за горизонтом, за океаном была земля, которую он никогда не видел. Она была такой же тёмной, как эта ночь. Но в темноте, которая впереди, было что-то, чего не было в темноте сзади. Выбор.

Он приехал в Балтимор через три недели. Корабль назывался «Аравия» и был небольшим торговым судном, переделанным под перевозку пассажиров. На борту было около восьмидесяти человек — вольные негры из Мэриленда, Виргинии, Пенсильвании, несколько человек из Новой Англии. Разные люди…. ремесленники, учителя, один врач, несколько фермеров, несколько совсем молодых, почти подростков, с глазами, в которых было слишком много надежды.

Гарнер уже был на борту — стоял у поручней и смотрел на воду.

— Готов? — спросил он.

— Готов, — сказал Артур.

Но это была ложь. Никто не бывает готов к тому, чего никогда не было.

Берег уходил. Сначала были видны доки, потом улицы, потом только силуэт города на фоне неба, потом ничего. Только вода и небо.

Артур стоял у поручней и смотрел назад до тех пор, пока берег не исчез совсем. Потом повернулся и пошёл вниз.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ: ЗЕМЛЯ ОБЕТОВАННАЯ

(Монровия, 1845–1855)

Глава V Прибытие

Монровия открылась им утром. Низкий берег, густая зелень, красная земля, видная даже с моря. Солнце уже стояло высоко и жгло по-другому, чем в Виргинии, ведь здесь жар шёл не сверху, а отовсюду, из воздуха, из земли, из самой атмосферы, которая была влажной и тяжёлой, как мокрая шерсть.