Бесплатный фрагмент - Королева ночи

С самого детства я любила русские сказки. Особенно мрачные, пропитанные магией, после которых не так-то просто было уснуть. С каждым годом они увлекали меня всё сильнее. Кто знает, сколько в них правды? Баба-яга, Кощей Бессмертный, Лихо, Водяной — мне хотелось верить, что они могли существовать. Об этом остаётся только догадываться, но приметы, обряды и суеверия из старых историй живут рядом с нами до сих пор.

Мы стучим по дереву, гадаем на Святки, отмечаем Масленицу. Иногда даже не задумываемся, откуда пришли эти привычки.

История про Аврору формировалась у меня долго.

Сначала я представила героиню: наивную девушку, которая знала о мире лишь то, чему её учили в Ордене. Она доверяла людям, ошибалась и порой совершала глупости, уверенная, что поступает правильно. Аврора училась и взрослела вместе со мной. Многое она переняла у меня, и я рада, что в ней осталось столько личного.

А потом однажды ночью ко мне пришла вся история. Но потребовалось ещё два года, прежде чем я решилась её написать.

И вот вы держите в руках заключительную часть. Я надеюсь, что история Авроры стала вам так же дорога, как и мне.

Спасибо вам за огромную поддержку, которую я получаю всё это время.

Люблю.

Ваша Настя Фролова.

ПРОЛОГ

Она видела сны, которые пронзали душу холодной печалью и уносили ее далеко, в те мертвые земли, что были по ту сторону Стены.

Она видела как гибнут эти земли, утопая в иссиня черной скверне. Как люди болеют и умирают. Как урожай вянет, еще не набравшись силы. Как животные гибнут, захваченные страшным Мороком.

Ее тело высыхало, затягиваясь все сильнее полупрозрачной, белесой кожей, обнажая ее тонкие кости.

Сколько она была в этой темнице, скованной цепями, без возможности вдохнуть сладкий свежий воздух и вновь увидеть солнце? А сколько ей еще осталось?

Сквозь маленькое окошко своей каменной клетки, она видела как сменяются года и казалось, что прошла целая вечность, которая должна была унести ее с собой, но нить из прялки, все еще вплеталась в покров ее жизни. Матушка Горе все сидела и смотрела на нее в молчании, не перерезая нить.

Закрывая глаза, она вновь видела сон.

Она видела черную землю, что тянулась от высокого, черного ясеня, что раскинул свои голые ветки далеко в небесную синеву. Корни ясеня оплели тяжелый сундук, погружая его глубже в холодную землю. А в этом сундуке билось ее сердце.

Глава 1.ПО ТУ СТОРОНУ

Утро выдалось промозглым и хмурым.

Зима в этом году была очень жестока, даже для жителей города. Крепкие морозы уже держались несколько дней, подкрепленные сильными снегопадами. Снег с резкими порывами ветра, заметал главную площадь Гроска, но люди, что собрались с здесь с первыми лучами солнца, не торопились уходить домой. Они ждали, и я вместе с ними ждала.

Я затерялась в середине толпы, надев платье служанки и потёртый плащ. Натянула капюшон пониже и огляделась. Стоило кому-нибудь узнать меня — и на площади заговорили бы уже не о приговорённых.

Несколько дней назад я подписала смертный приговор шести служительницам. Их участие в осаде Грозового было доказано. Я слушала свидетельства, знала, чего требует народ, но всё равно искала иной выход. Совет настаивал на самом суровом наказании. Со дня коронации прошло совсем немного времени, а каждое моё возражение уже встречали напоминанием: жители Нави ждут, что я защищу их, а не своих бывших сестёр.

Видбора убила Ирина. Этих шестерых судили за осаду города. Я понимала разницу, но, когда передо мной положили приговор, видела лица девушек, с которыми выросла. Теперь их казнят по моей подписи. Я казнила своих сестер.

Я добилась, чтобы их не пытали перед смертью. Павел, мой новый десница, поддержал меня: даже осуждённого нельзя лишать последнего достоинства. А потом сказал, что хороший правитель должен уметь сам привести свой приговор в исполнение. Я запомнила эти слова. Только не знала, смогла бы поднять топор.

Поэтому я и выбралась из крепости. Мне хотелось верить, что, увидев казнь, я хотя бы разделю с ними наказание. Но от моего присутствия им не станет легче. Я не начала эту войну, не отдавала приказа осаждать Грозовой. И всё же подпись под приговором поставила сама. От этого нельзя было спрятаться в тёплых покоях.

При виде Служительниц, толпа вокруг меня зашумела, выкрикивая проклятия. Их вывели на эшафот и выстроили каждую возле своей плахи. Марина, Ксения, Ольга, Светлана, Карина и Марфа. Моя Марфа. У Марины так сильно дрожали руки, что было слышно как гремят цепи на ее руках. Ксения и Ольга шептали молитвы. Светлана отрешенно смотрела на свою плаху, Карина тихо плакала, лишь Марфа держала себя гордо и спокойно. Их одежды превратились в лохмотья, и красный цвет плащей был почти неразличим.

Я запретила стражникам самосуд. Теперь смотрела на впалые щёки, царапины и синяки на лицах девушек и сжимала кулаки. Что осталось после боя, а что появилось в камерах? Я должна была спросить об этом раньше.

— Хороший день, чтобы умереть, — непринужденно протянул стоявший рядом со мной человек.

Я вздрогнула от неожиданности и поспешно отвернула голову, чтобы меня не узнали.

Мой сосед придвинулся ближе.

— Вы не находите, Ваше Величество?

Холодок пробежал по моей спине. Я резко повернулась и встретилась взглядом с янтарными глазами Данияра. Он смотрел на меня с решимостью, вопросительно поднимая свои брови.

Я тяжело выдохнула, ожидая, что Данияр не будет даже выслушивать мои объяснения и сразу уведёт обратно в крепость.

— Что ты тут делаешь? — возмущенно спросила я.

Он выпятил подбородок, и под его бронзовыми скулами залегли тени.

— Не воруй мои вопросы. Зачем тебя сюда потянуло? Не понимаешь, насколько это опасно?

Не найдя разумного объяснения, я нервно стиснула грубую ткань своего плаща и повернулась к эшафоту, где в черной рясе уже стоял судья. Он приковал к себе все внимание толпы, которая с благоговением притихла, слушая его слова.

— Жители Нави! Перед вами служительницы Ордена Мораны, признанные виновными в участии в осаде Грозового Перевала.

Толпа загудела. На помост полетели камни, и судья поднял руку, требуя тишины.

— Суд постановил подвергнуть осуждённых пыткам и казнить. Её Величество королева смягчила приговор. Их казнят через отсечение головы.

— Все никак не возьму в толк, — прошептал мне на ухо Данияр, — Ты сюда пришла, чтобы испытать себя или назло Совету?

Я сдвинула брови. Конечно, я не была согласна со своими Советом, который твердил мне, что казни — не моя забота. Но я пришла сюда не из-за глупого противостояния.

— Я не хотела их смерти, — сказала я. — Нужно было настоять на другом наказании.

— Ты теперь королева. От тебя ждут защиты. — Данияр посмотрел на эшафот. — Я видел, что было в Грозовом, Ава. Но решение о приговоре принимал не я.

— Это я уже поняла.

Он помолчал и подставил плечо, когда толпа качнулась в нашу сторону.

— Тогда досмотри. Я побуду здесь.

Помпезная речь судьи подходила к концу.

— Ваше последнее слово? — обратился он к Служительницам.

Марина была первой. Она оглядела толпу и встретилась со мной взглядом. Я напряглась, ожидая того, что она укажет на меня пальцем, назовет мое имя и обрушит на меня град проклятий, но Марина слегка улыбнулась.

— Моя вера крепка. Пусть Морана встретит меня у своего Очага в Просторах.

И она опустилась на колени рядом со своей плахой. Вместе с ней, в полном молчании опустились и остальные сестры.

— Забери мою душу, Морана, — Марфа тоже заметила меня среди толпы и не отрывая взгляда прохрипела, — Сделай наш путь легким.

На моих глазах навернулись горькие слезы, потому что глубоко внутри я поняла, что эти слова она адресовала именно мне, а не нашей богине. Последнее, что я могла для них сделать. Я сделала несколько шагов вперед под неодобрительный взгляд Данияра и слегка топнула ногой. Золотые нити завились, пряча свое свечение в притоптанном снеге и побежали к эшафоту. В воздухе чувствовался терпкий, сладковатый запах моих чар, которые достигли своей цели. Золотые нити осторожно обхватили ноги моих сестер, забирая их боль мне.

Наточенные топоры палачей заблестели при свете зимнего солнца, и вслед за ними по площади раздались глухие удары.

Я вскрикнула, и Данияр торопливо прижал меня к своей груди. Все мое тело ощущало горячую агонию уходящей жизни.

— Упрямая… — выдохнул он мне в волосы. — Держись за меня, слышишь?

Он постарался увести меня подальше от эшафота, но я заупрямилась. Я видела уже достаточно смертей, от которых старалась убегать, но эти я хотела досмотреть до конца.

Кровь густым красным потоком стекала с помоста на снег. Над телами дрогнуло свечение, рассыпалось мелкими искрами и потянулось вверх. Вокруг продолжали кричать, но никто не поднимал глаз следом за ним. Я видела, как души моих сестёр уходят, и не знала, куда лежит их путь. Только надеялась, что в Просторы.

— Нам пора идти, — мягко сказал Данияр.

Когда трупы стащили с эшафота, толпа одобрительно закричала и ринулась вперед, толкая и пиная меня со всех сторон.

Мы с трудом пробирались к краю площади.

Меня по-прежнему трясло. Данияр обхватил меня крепче и выставил свободную руку, оттесняя тех, кто напирал сбоку. Я шла, глядя ему в плечо, и старалась не потерять шаг.

Я знала, что увижу это снова, как только закрою глаза. И всё же уйти до конца казни не смогла бы.

*****

Спустя час я стояла возле большого витражного окна своего кабинета и разглядывала запорошенный снегом зимний сад, стараясь особо не прислушиваться к недовольному ворчанию Павла.

Я старалась бывать там каждый день. Под стеклянным куполом деревья сохраняли зелень даже зимой. С дорожек убирали снег, и можно было ходить, слушая собственные шаги, не ожидая очередного вопроса о казне, налогах или браке. Там удавалось ненадолго забыть, как внимательно теперь следят за каждым моим словом. Я просто ходила между деревьями и чувствовала, что моя жизнь ещё принадлежит мне.

Если бы возможно было королевскую крепость превратить в этот прекрасный сад, я бы это сделала.

В голову полезли воспоминания моих прошлых зим. Я любила это время года, насыщенное праздниками и всеобщим весельем. В Ордене, бывали дни, когда мы могли сбежать с уроков и почти весь день провести на улице, играя в снежки и лепить снежных баб. Я, Ася, Светлана и Марфа. А после, продрогшие и мокрые с ног до головы, мы отпаивались горячим чаем в прикуску с клюквой в сахаре. Беззаботное детство, где не было ничего, кроме дружбы и маленьких радостей. В памяти так ясно проступило лицо смеющейся Марфы, что я отвернулась от окна. Сегодня я видела её совсем другой.

В сердце тоскливо защемило, и я тяжело вздохнула, расправив свои плечи с полной готовностью принять свой очередной бой.

— Ваше Величество! — в очередной раз воскликнул Павел, в надежде привлечь мое внимание. Он нервно ходил из стороны в сторону, около моего стола, шурша складками своего черного плаща. Находясь на должности моего десницы, ему пришлось сменить походную одежду на чёрный парадный камзол, расшитый золотыми нитями, но от плаща так и не отказался, считая это данью своего происхождения. На его груди поблескивала золотая брошь, которая говорила о его новом статусе: два обнаженных клинка перекрещенных между собой.

Я сцепила руки в замок на своей черной юбке, изображая смущение и сожаление. Если начну спорить, то его тирада никогда не закончится.

— Как вы могли так безрассудно поступить? Отправиться в город в одиночестве, зная насколько неблагоприятно к вам относится народ. Да еще и присутствовать при этом на казни!

— А я говорил, — язвительно бросил Данияр, по — хозяйски развалившись на моем стуле за столом. Вся эта ситуация его очень сильно забавляла.

Павел перевел на него невольный взгляд.

— Ты глава ее стражи и должен был это пресечь.

— Я это и пресек. Она же теперь здесь.

Мой десница заскрипел зубами от негодования и вновь повернулся ко мне.

— Аврора, — выдохнула я, отворачиваясь от окна.

— Что?

— Меня зовут Аврора. Не Ваше Величество.

Павел удрученно выдохнул, откидывая светлые волосы со лба.

— Аврора, — спокойно начал он, — Это было очень безрассудно. Я не могу обеспечивать вам охрану, если вы в самоволку уходите в город. Угрозы, которые собирают мои доносчики совсем не шутки. — он схватил со стола стопку бумаг, — Только сегодня их было с десяток.

— И что они хотят?

— Вашей смерти, конечно же!

— А еще содрать с тебя кожу, залить олово в глотку и расчеленить, спрятав части в разных концах Нави, — повел плечами Данияр.

— Всего-то, — безразлично ответила я, — Мне кажется, они теряют изобретательность.

Павел взревел, вновь продолжая наворачивать круги по кабинету.

Едва весть о смерти Алана разлетелась по Нави, в крепость посыпались угрозы. Меня называли убийцей короля, незаконнорождённой, приспешницей Яви. Обвиняли даже в распространении скверны, которая всё ближе подбиралась к торговым городам. Тана оставалась на свободе и поддерживала волнения. Ей верили охотнее, чем девушке из Яви, занявшей престол её мужа.

Павел, Александр и Данияр помогли заручиться поддержкой большей части городовых. Корпус жнецов тоже встал на мою сторону. Без них я вряд ли удержалась бы на престоле, но и с их помощью опасность бунта оставалась. Так проходили мои первые дни правления: за стенами крепости требовали моей смерти, а внутри — послушания.

Я понимала, почему меня боялись. Люди знали, что Алан мёртв, а корону ношу я. Они не слышали его признаний и не видели, как он передал мне власть. Но даже если бы я рассказала всё, кто из них захотел бы поверить?

— Мы должны быть осторожны. Со временем народ примет новую королеву, — продолжил Павел уже спокойнее. — Но для этого каждый ваш поступок должен быть обдуман.

— Я обдумала, зачем туда иду, — возразила я. — Ты говорил, что правитель должен уметь сам привести приговор в исполнение. У меня не хватило бы сил. Но и отворачиваться от того, что я подписала, я не хочу.

— Я от своих слов и не отказываюсь, но народ знает, что вы были прислужницей и жили в Яви. Они считают вас… — он запнулся, стараясь подобрать слова помягче, но я и так знала, кем они меня считают.

— Орденской шлюхой, — закончила я за него, уже теряя всякую заинтересованность продолжать этот разговор.

— Да. Для многих вы именно такая. Но я убежден, что совсем скоро их мнение мы сможем переломить. То, что вы сделали для жителей Грозового не останется для них тайной.

— И тем не менее, Совет против того, чтобы я поступала так же, как в Грозовом.

— Мы хотим лучшего для вас. — Павел замолчал, взглядом требуя поддержки от Данияра, но жнец не заинтересовано зевал. — Завтра о вашем поступке будут знать все. Следует объясниться.

— Будете отчитывать всем Советом?

— Будем искать решение, которое устроит всех. — Павел устало опустил бумаги на стол. — Помимо этого необходимо решить судьбу царевича. Его нахождение в крепости начинает вызывать недовольство.

— Я ещё не решила его судьбу, — отрезала я.

— Но нельзя оставлять его под стражей на неопределённый срок. Вы сами считаете его преступником.

— Он царевич Лыса. Совет сам предупреждал, что его смерть усугубит отношения с Явью!

Павел выдохнул и обессиленно закрыл глаза. Спор со мной ему тоже не доставлял никакого удовольствия.

— Поэтому, его необходимо отпустить, либо выдвинуть условия обмена пленными, но оставлять его больше в крепости неразумно. Об этом и хочет поговорить Совет.

— Чувствую, что не только об этом, — подал голос скучающий Данияр, — Скажи ей.

Я удивленно уставилась на Павла требуя объяснений. Тот скривился в недовольной гримасе, ошеломленный бестактностью жнеца.

— Не думаю, что подходящее время это обсуждать.

— Со мной ты не был таким тактичным, когда начинал разговор, — подначивал его Данияр.

— О чем со мной хочет поговорить Совет? — с нажимом спросила я, подходя ближе.

— Вы — женщина, — начал Павел.

Данияр фыркнул.

— Ваши доводы и предложения не имеют такой силы, как если бы, — Павел вновь запнулся.

— Да говори уже прямо, — не выдержал Данияр, — Они хотят короля, Аврора. И весьма не двусмысленно хотят предложить тебе несколько кандидатов.

Я раздраженно закатила глаза. Даже сейчас, отделавшись от ненавистного Ордена с его правилами и устоями, я все равно осталась заложницей, но теперь мужского общества. С коронации мне твердили, что я обязана выйти замуж: так требует закон. Стоило спросить, почему я не могу править сама, разговор снова сводили к семье, очагу и наследникам. Я не выбирала корону и тем более не собиралась получать вместе с ней мужа, который станет решать за меня. Пока удавалось откладывать этот разговор. Теперь Совет, похоже, решил добиться ответа.

— Я бы не сгущал краски таким образом, — поправил его Павел, — Но Совет в действительности, хочет поднять этот вопрос и получить весомый ответ.

— Обсудим это завтра. Я слишком устала, чтобы спорить.

Павел кивнул и поспешно засобирался уходить. Остановившись возле высокий дверей моего кабинета, он обернулся.

— Не хочу показаться бестактным, но вам необходимо быть осторожной.

— О чем ты?

Он тяжело вздохнул.

— Служанки судачат о том, что вы не проводите ночи в одиночестве, — с этими словами он распахнул дверь и вышел, оставляя меня покрасневшей.

Я с трудом перевела взгляд на довольного Данияра. Его широкая улыбка, в свете ламп выглядела еще более елейной.

— Он понял все еще при первой нашей встрече. И нет, служанки нас не видели. Я был очень осторожен.

Я облегченно опустила плечи. Еще одну головную боль в копилку проблем я не хотела добавлять. Хотя Павел был прав, мне стоило быть осторожной. Нам следовало быть осторожными.

После долгой разлуки мне всё время не хватало Данияра. Днём приходилось следить за собой, отнимать руку прежде, чем кто-нибудь заметит прикосновение. Ночью я тянулась к нему без стеснения. Рядом с ним удавалось забыть, чего от меня требуют за дверью, и снова почувствовать себя живой.

Наша связь была неправильной, она была порочной, но без нее я уже не могла. Мое сердце завязалось в тугой узел, требуя его присутствия постоянно. Не знаю, понимает ли он, насколько сильно на меня действовали его прикосновения и поцелуи, какой покой доставляет его близость. Наверное, понимает. Да, я хотела верить в то, что он испытывает то же, что и я.

Я пыталась представить, что откажусь от этих встреч. Буду здороваться с Данияром при других, слушать его доклады и делать вид, будто ничего между нами не было. От одной мысли становилось пусто и холодно. Но и прятаться бесконечно не получится: слова Павла доказывали это лучше любой угрозы.

— Прогонишь меня сегодня? — тихо спросил Данияр, вставая с моего кресла. Его плавные движения заставили меня встрепенуться, и задышать в предвкушении.

— Это было бы лучшим решением.

Он подошел ближе, заставляя меня пятиться. Его темные волосы упали ему на лоб, когда он навис надо мной, наклоняясь.

— Но мы с тобой знаем, что ты не умеешь принимать лучшие решения.

Его бархатистый голос звучал слишком заманчиво, чтобы я думала о чем-то кроме самого Данияра.

Я облизала губы, ожидая его поцелуя, но он намеренно медлил.

— Не будешь меня отчитывать? — хрипло спросила я.

— Нет. У меня для этого есть Павел, который, хочу заметить, отлично с этим справляется.

— Я буду скучать по твоим упрекам.

Данияр расплылся в улыбке. Из-за нее, линия его подбородка слегка смягчилась, придавая ему не такой грозный вид. Улыбка тронула и его янтарные глаза, которые даже в тусклом свете светились золотым блеском. Он провел костяшками пальцев по моей щеке.

— Нам всё равно рано или поздно придётся поговорить, — сказал он, находясь совсем близко к моим губам. — Потому, что я знаю, что сейчас зарождается в твоей голове.

Он провел губами по моим — раз, другой. Касание было таким нежным и мягким, что грозило разбить все мое самообладание. Я вздрогнула и почувствовала, как его губы изогнулись в улыбке. Если бы я сейчас открыла глаза, то увидела бы его соблазнительную улыбку. Его прикосновения к моей шее были настолько легкими, словно перышки, при этом он с размеренной неторопливостью исследовал мои губы, словно вновь знакомился с ними.

Но мне хотелось большего. Уже.

Какой же я стала лицемеркой.

Отогнав мрачные мысли, я отдалась вспыхнувшему нетерпению. Подняв руки, я схватила его за ворот черной рубашки и притянула его ближе к себе.

— И что это такое?

— Поцелуй.

Я покачала головой.

— Ты целуешь меня не так.

Он усмехнулся мне в губы.

— Ты права. Не так.

А потом он поцеловал меня по — настоящему.

Он завладел моими губами так, словно пытался полностью завладеть всей моей душой. Хотя он и так уже это сделал.

Данияр потянул мою нижнюю губу, заставляя меня приоткрыть рот. Хватая воздух, я уступила. Поцелуй стал глубже, его язык коснулся моего. Я испустила слабый стон в его горячий рот. Его вкус, его запах…. все его присутствие наполнило меня и разожгло.

Я тянулась к нему, не давая отстраниться. Хотела забыться, хоть ненадолго перестать видеть площадь и Марфу у плахи. Данияр отвечал на поцелуи, и я цеплялась за это тепло, будто оно могло удержать меня здесь, рядом с ним.

Его рука с моей шеи переместилась ниже, требовательно поглаживая мою грудь. В его прикосновениях было что-то благоговейное, словно он боготворил меня. Он умело расправился со шнуровкой моего корсета и забрался руками под грубую ткань. Плоть к плоти. Я дернулась, когда его мозолистые руки коснулись моей груди. Меня пронзили острые шипы наслаждения.

Данияр издал глубокий, рокочущий звук, который горячей волной прокатился по мне. Он прижал меня сильнее к своему сильному, твердому телу, продолжая поглощать меня губами и обжигать прикосновениями.

Я запрокинула голову, а он продолжил губами жаркую дорожку по моей шее, опускаясь ключицам.

— Аврора, — кажется с мольбой в голосе выдохнул он, — Ты хочешь этого? Разве нет?

Я содрогнулась, не в силах ответить.

— Хочешь.

У меня перехватило дыхание от желания, когда он легко подхватил меня за бедра, поднял и развернул ближе к стене. Моя спина врезалась в жесткую стену, а он обвил мои ноги вокруг своего пояса. Он прижался теснее, удерживая меня за бёдра, и я крепче обхватила его плечи. Я застонала, а его губы сомкнулись на моей шее.

«Лицемерка»

До боли знакомый женский голос прошипел у меня внутри, заставляя дрогнуть. Данияр, почувствовал мое смятение и отстранился.

— Думаю, — я тяжело дышала, стараясь связать слова воедино, — Этого достаточно.

— Решила прислушаться к мнению Павла?

Данияр осторожно опустил меня на ноги, поправляя мою бесстыдно задравшуюся юбку. Я старалась на него не смотреть, чтобы вновь не потерять голову, потому что знала, что мне достаточно будет только одного взгляда на его мощные плечи, губы, глаза, чтобы вновь окунуться в пучину желания.

«Лицемерка» — грохотало у меня в голове.

— Его слова не лишены смысла, — тихо ответила я, дрожащими руками силясь поправить шнуровку на корсете. Чертовы завязки совсем не хотели поддаваться.

— Удивительно, какой послушной и рассудительной ты стала. — Он отвёл мои руки и сам взялся за шнуровку. — Пока не решил, нравятся ли мне такие изменения.

— Я не меняю своего мнения. Просто… — Я замялась. Голос Мораны всё ещё звучал в голове. По крайней мере, я думала, что это она: разве мог кто-то другой говорить со мной так, сквозь мою силу?

Нужно было рассказать Данияру. Я помнила, чем обернулась утайка о Стриге, и всё же не находила слов. Как признаться, что слышу обвинения даже рядом с ним? Мне хотелось сначала понять самой, а уже потом отвечать на его вопросы. И я снова выбрала сказать лишь часть правды:

— Народ считает меня монстром. Не хотелось бы давать им ещё один повод…

Я нервно прикусила губу до крови, наблюдая как Данияр почти закончил с моим корсетом.

— А если дать тебе титул? — спросила я. — Тогда наши встречи… Возможно, всё было бы иначе.

Он нахмурился, завязывая в узел завязки.

— На кой мне сдался этот титул? Жнецы не имеют права обладать богатствами.

— Павел так не считает.

— Павел мальчишка, который не дал клятву Чернобогу. Пока еще не дал, и судя по тому, насколько он проворен, он ее и не даст, — холодно ответил он, отступая от меня на шаг. В этот момент, я все же осмелилась на него взглянуть. Он сердился. Это было видно по теням под его глазами и плотно сжатым губам. — На меня новый камзол надень, корону нахлобучь — кровь останется прежней

— Но я королева. Разве не могу ничего изменить? Алан мог приказывать жнецам. Я видела.

— Хочешь приказать моей крови полюбить тебя?

— Не смей. Я хочу, чтобы ты был со мной по своей воле. И чтобы за это тебя не убили.

— Я с тобой по своей воле, Ава. Но титул не отменит клятвы. Чернобогу плевать, назовут меня твоим мужем или любовником.

Я посмотрела на его руки, только что затягивавшие мою шнуровку. Эти же пальцы не смогли разжаться, когда Алан приказал ему забрать свою жизнь. Корона не защитила Данияра тогда. С чего я решила, что ещё один титул поможет теперь?

— Хорошо. Значит, дело не в титуле. — Мне пришлось выдохнуть, прежде чем продолжить. — Я не хочу получить мужа ценой твоей жизни, Данияр. Я хочу понять, что нам делать.

Он уже выбрал меня. Дело было не в том, чтобы услышать это ещё раз. Я помнила слова Стриги: избранная дева пробьёт ему сердце ядовитым клинком. Помнила и взгляд старухи, когда спросила, его ли смерть станет моей ценой. После тронного зала от этих воспоминаний делалось дурно. Наталья уже пыталась заставить меня убить его. Я не хотела прятаться за титулом и считать, что теперь всё обойдётся. Но и ждать, когда нас настигнет одно из двух — воля Чернобога или предсказание, — больше не могла.

Я знала это, но теперь хотела большего — не просыпаться с мыслью, что однажды за ним придут. После приказа Алана запрет Чернобога перестал казаться просто страшными словами. Я видела, как чужая воля заставляет Данияра делать то, чего он не хочет. Если моё положение не поможет защитить его, зачем мне эта корона? Я прятала все переживания от него, старалась не показывать ему, насколько он стал важен для меня, но сейчас если я промолчу, то могу навсегда потерять даже то, что у меня есть. Этот ужасный страх потери зиял перед моими глазами, словно бездонная пропасть, угрожающая поглотить меня целиком. Он усиливался с каждой молчаливой секундой.

— И есть ещё Стрига, — сказала я. — Она обещала тебе смерть от моей руки. Не от чужого палача, Данияр. От моей.

Он перестал перебирать шнурок, который всё ещё держал в пальцах.

— Я помню.

— Тогда почему мы можем говорить об этом только до тех пор, пока тебе не надоест?

— Мне не надоедает, Ава. Я просто не знаю, как это изменить. — Он резко выпустил шнурок. — Но подставляться под клинок, чтобы порадовать старуху, тоже не собираюсь.

— Так давай искать. Вместе. Я не прошу тебя обещать, что ты не умрёшь. Я прошу не решать за нас обоих, сколько нам осталось и с чем я должна смириться.

Данияр отвёл взгляд. Я видела, как напряглась его челюсть, и уже приготовилась услышать очередную колкость. Но он молчал. Я уже уступила Совету и подписала приговор, с которым не могла смириться. Сейчас мне нужно было хотя бы знать, что с этим мы будем разбираться вдвоём.

Я ждала, что он предложит хоть что-нибудь. Пусть невозможное, безумное — только бы перестал смотреть на меня так, словно ответ уже известен и говорить больше не о чем.

— Не проси обещать то, чего я не могу, — хрипло сказал он. — Я не уйду от тебя. Но сделать вид, что Чернобога нет, у нас не получится.

Меня словно обнажили, вывернув наружу, и нанесли смертельный удар. Я судорожно вздохнула воздух, стараясь не дать волю своим слезам. Не так и не сейчас.

Я отступила от него и провела ладонями по лицу. Разговор не избавил от страха. Хотелось сесть, закрыть глаза и хотя бы несколько минут никому не отвечать.

— Опять сбежишь? — спросил Данияр, когда я взялась за ручку двери. — Куда ты? Нам нужно поговорить.

— Нет, не нужно.

Я вышла в общий зал. На этот раз мне не пришлось делать вид, что я не слышу его за спиной.

В общем зале за большим обеденным столом сидели несколько моих стражников и играли в карты. Сегодня была не их смена и они могли себе позволить находиться в общем зале. Я специально просила выделить мне целое общее крыло, чтобы мои жнецы жили со мной под боком.

Николай и Марк, которые входили в королевскую стражу, озабоченно подняли головы, провожая меня удивленным взглядом.

Я пересекла зал, стараясь не встречаться глазами со стражниками, и закрыла за собой дверь. Сердце всё ещё колотилось. Я прислонилась к дереву спиной и заставила себя сделать несколько медленных вдохов.

Потом добралась до кровати и села на край. Хотелось плакать, но даже на это сил почти не осталось.

— Вы поругались? — услышала я тихий, сдавленный голос Николая за дверью.

— Не твое дело, — рявкнул Данияр.

Я надеялась, что он пойдет за мной. Заключит меня в объятия, утешит и скажет те слова, которые я так жаждала от него услышать. Но все мои надежды разлетелись в пух и прах, когда я услышала, как с грохотом закрылись главные двери.

*****

День близился к своему завершению.

Лучи уходящего солнца алели над чёрной кромкой горизонта. Я так и сидела на кровати в выходном платье, не замечая, как остывает комната. В конце концов стянула с волос тяжёлую заколку, отложила её на покрывало и легла.

Стоило закрыть глаза, как передо мной снова вставала Марфа у плахи. Я слышала удары топоров и слова Павла о моих обязанностях. Между ними вклинивался голос Стриги: ядовитый клинок, сердце Данияра. Я прижала ладони к лицу, стараясь остановить эти картины. Решения, разговоры, обещания — всё требовало продолжения, а я не могла даже заставить себя переодеться.

Все стало так сложно.

Я не знала, как стать той, кого так жаждал народ, распорядиться теми силами, которые мне достались, чтобы исполнить свое предназначение. Нет, не предназначение… Свой путь, который я сама же для себя и выбрала.

Я обещала Видбору вернуться в Явь через полгода. Срок клятвы не остановился ни из-за его смерти, ни из-за моей короны. Раньше я боялась не успеть выбраться из плена. Теперь была свободна — и не понимала, как оставить людей, за которых взялась отвечать.

Иногда хотелось сказать себе, что ничего не изменилось: снова чужие правила, снова запреты. Но в Ордене моей подписи не ждали. Здесь я могла возразить, приказать — и потом уже не отказываться от последствий. Это пугало сильнее, чем я готова была признать.

Скверна расползалась, а я выслушивала споры о десятине и кандидатах в мужья. Разумом понимала: без денег не накормить голодающих, не отправить людей к границе. Но мне хотелось действовать самой, видеть, что от меня есть помощь, а не только перебирать бумаги, пока кто-то умирает.

За пределами крепости голодали люди. Орден всё ещё существовал. Я смотрела на дорогую ткань своего платья, на широкую кровать и не могла отделаться от стыда за то, что мне досталось столько удобств.

Я уже принимала решения — сегодняшняя казнь была тому доказательством. Только ни одно не приближало меня к тому, что я обещала сделать. Или я просто не умела этого увидеть? Мне было страшно, и от собственного страха я злилась ещё сильнее.

Кривой шрам на ладони предательски заныл, напоминая мне о том, как тяжелы слова, сказанные в порыве отчаяния.

«Лицемерка», — снова прошелестело внутри. Я вцепилась в покрывало. Даже теперь, когда осталась одна, легче от этого голоса не становилось.

Жуткий голос, как мои ночные кошмары, стал моим постоянным спутником, словно совесть, нашептывал мне напоминания о том, что я так и не сделала.

— Я подумаю об этом завтра. — прошептала я тишине своей комнаты.

Голоса за дверью стали тише. Я лежала, глядя в потолок, пока очертания балдахина не растворились в темноте. Не помнила, закрывала ли глаза.

«Лицемерка»

Я попыталась сесть, но тело не послушалось. Темнота у кровати шевелилась, сгущалась в длинные чёрные нити. Я видела их так ясно, что сначала решила: вернулся Данияр. Только его тени никогда не вызывали этого мёртвого холода.

«Лицемерка»

Из темноты потянулись руки. Ледяные пальцы сомкнулись на лодыжках, и холод обжёг кожу. Я хотела закричать, позвать хоть кого-нибудь за дверью, но из горла не вырвалось ни звука.

Пальцы сдавили икры и потянули вниз. Я пыталась ухватиться за простыню, но ладони оставались неподвижными. Не могла понять, сползаю ли с кровати или темнота сама поднимается ко мне.

«Лицемерка! Ты всё забыла! Всё забыла!» — шипело жуткое существо.

Что я забыла? Я помнила всё. Каждую смерть, каждое обещание. Они возвращались ко мне каждую ночь, и я уже боялась засыпать. Почему же Морана продолжала требовать, чтобы я вспомнила?

Руки сомкнулись на шее. Когти скользнули по коже, и в горле вспыхнула боль. Я дёрнулась всем телом, но хватка только усилилась. Лица над собой я не видела — только черноту.

«Противная девка, ты не уйдешь от меня живой, пока все не вспомнишь».

Существо до хруста моих костей сжало горло. Из меня вырывались отчаянные хрипы в надежде глотнуть хотя бы немного воздуха, но все было тщетно. Воздух окончательно покинул мою грудь, забирая с собой ясный рассудок. Темнота перед глазами начала все сильнее расплываться, и я уже чувствовала приятное онемение во всем теле.

Вот и все.

Я умру именно так.

Я столько раз пыталась спастись — и теперь умирала в собственной постели, в нескольких шагах от стражников. Они слышали бы меня, если бы я смогла закричать.

Яркий свет пробил густые тени, обжигая руки чудовища, и оно, с диким криком, пробирающим душу, отпрянуло от меня.

— Госпожа, уже пора вставать.

Я услышала голос служанки и резко села, хватая ртом воздух.

Алиса в замешательстве застыла возле раскрытых штор и пугливо мяла свои руки. Её голубые глаза расширились, словно она увидела призрака. Я и сама чувствовала себя призраком.

Руки и ноги не слушались от долгого лежания на кровати в неудобной позе. Горло по прежнему сильно горело, словно меня действительно душили. Судорожно глотая воздух ртом, я силилась унять нервную дрожь в руках и ногах, чтобы не пугать сильнее свою служанку.

Это был всего лишь сон, но такой реальный.

— Госпожа, уже утро. Вы вчера уснули и мы не решились вас разбудить, чтобы помочь переодеться. — голос Алисы звучал все так же далеко.

Я проморгалась, прогоняя последние остатки своего безумного страха. Действительно, уже было утро. Яркие зимние лучи солнца пробивались в мою комнату сквозь большое окно, заставляя меня немного зажмуриться.

— Дай мне воды, — прохрипела я, удивляясь собственному голосу.

Горло обдало жгучей болью.

Алиса вздрогнула, но быстро опомнившись, поспешно подошла к тумбе рядом с дверью, где стоял кувшин с водой.

— Спасибо.

Первый глоток отозвался новой болью в горле, и я скривилась.

— Госпожа, ваша шея….

— Что с ней?

Алиса протерла маленькое зеркальце краем своего передника и протянула мне.

Из зеркала на меня смотрело осунувшееся лицо. Под серыми глазами залегли тёмные тени, волосы спутались. Я перевела взгляд ниже и перестала дышать: на шее остались ярко-красные следы пальцев и царапины от когтей.

— Пригласи ко мне Илью. Скажи, что это не терпит отлагательства.

Минуты ожидания были для меня невыносимыми, но слава всем богам, мой старый учитель не заставил меня долго ждать.

Он вошёл быстро, не дожидаясь приглашения. Видимо, появление моей служанки ранним утром встревожило его.

Илья остановился, едва увидев мою шею. Лицо его посерело, единственный глаз сузился.

— Что случилось? — спросил он. Голос оставался ровным, но взгляд уже переместился к двери, будто Илья искал того, кто мог оставить эти следы.

— Мне нужно с вами поговорить.

— Говори, девочка. Не тяни. — Илья прошёл к креслу у окна, подволакивая правую ногу, и тяжело сел.

— Кошмары. Они вновь вернулись ко мне.

Мой голос звучал совсем тихо и сипло от саднящего горла. Я сглотнула, стараясь унять подступившую боль и нервно сжимала пальцы. Дурная привычка.

Илья нахмурился сильнее, не отрывая от меня своего взгляда. Он молчал, ожидая от меня продолжения.

— Но в этот раз, — я запнулась. Илья был первым, которому мне хотелось рассказать, что голос из кошмаров теперь преследует меня и наяву. Первый, у кого мне захотелось попросить помощи.

Его жёсткие уроки не раз спасали мне жизнь. Я доверяла его опыту, но теперь, когда нужно было рассказать о голосе, вся решимость куда-то исчезла. Одно дело — попросить прийти. Другое — вслух признать, что со мной происходит.

— Теперь это происходит и наяву. Я слышу голос. Постоянно. Он говорит со мной.

— Эти следы на шее?

Я кивнула.

Илья снова посмотрел на мою шею. По его лицу я поняла, что он не знает ответа, и от этого стало ещё страшнее. Учитель помолчал, затем прочистил горло.

— С таким не встречался, — сказал он наконец. — Похоже на дурную ворожбу. Обет тому причиной или твоя кровь — гадать не стану. Одно знаю: старуху нужно вызвать ко двору.

ГЛАВА 2. ВО ГЛАВЕ СТОЛА

Общий переговорный зал, в котором проходили все собрания Совета, с самого утра уже был полон людей.

Я пришла почти не позавтракав. После разговора с Ильёй еда не лезла в горло, а мысли всё возвращались к Стриге. Советники уже ждали меня. Когда я прошла к креслу во главе дубового стола, разговоры смолкли; несколько мужчин многозначительно переглянулись. Мне и без этого было известно, что я задержалась.

Солнце пробивалось сквозь витражи, рассыпая по столу цветные блики. За моей спиной потрескивал камин. Я придвинулась к его теплу, стараясь не поворачивать головы: высокий воротник тёр исцарапанную шею.

Мои советники нервно ерзали на стульях и перебирали кипу бумаг, готовясь к очередному нравоучению.

За недолгое время правления я успела заменить часть прежних советников, но далеко не всех. Теперь здесь были Илья, возглавивший королевский корпус жнецов, и Павел, мой десница. Их поддержка помогала выдерживать эти собрания, хотя соглашались мы тоже не во всём.

Хранитель казны Серафим требовательно кашлянул. Маленький старичок с почти лысой головой был убеждён, что женщине нельзя доверять ни важные решения, ни деньги. На королевских расходах он экономил каждую медную монету, сам оставаясь одним из самых богатых людей Гроска. Его молодая жена, по слухам придворных, была далеко не первой. Мне особенно трудно было терпеть наставления человека, который видел для женщин только одно достойное занятие — угождать мужу.

Рядом с ним сидел королевский лекарь Егорий — Хранитель врачевания, который на фоне престарелого Серафима выглядел не на много моложе, но по крайне мере, не потерял большую часть своих седых волос, но тоже был весьма сухим и противным. Свои длинные жидкие волосы, он собирал в низких хвост, еще сильнее подчеркивая худощавость своего лица. Его маленькие глазки, словно черные бусинки, никогда не задерживали взгляд на одном месте слишком долго. Он словно все время что-то искал, присматривался, подмечал. Длинные пальцы с отросшими, старческими ногтями, больше похожими на когти животного, давно почернели от большого количества трав и снадобий, которые он готовил изо дня в день.

Я невольно подтянула воротник: меньше всего хотела, чтобы он сейчас заметил следы на шее

Напротив Егория сидел тучный городовой Гроска — Арсений, он же был Хранителем порядка. Данияр часто называл его хряком за свой внешний вид. Большой круглый живот и такая же круглая голова, с маленькими, заплывшими глазками, которые в дополнении еще и прятались за круглыми очками. Нос был большим и приплюснутым, словно в юношестве ему ни раз его ломали, а щеки были покрыты красной сеточкой, которая каждый раз, когда он с чувством протестовал, становилась все ярче.

Сюртук тесно обтягивал его живот. Арсений одёрнул полы и с усилием придвинулся к столу.

Служанки расставили на столе медные чайники и блюда с закусками.

— Думаю, мы уже можем начинать, — сдавленно сказал Павел, перебирая свои многочисленные бумажки на столе.

Я кивнула и оглянулась. Данияр стоял у стены, положив руку на эфес меча. Встретился со мной взглядом и едва заметно нахмурился. Я поспешила отвернуться: не хотела, чтобы он сейчас начал расспрашивать, почему я так бледна и кутаюсь в высокий воротник.

— Начнём с продовольствия, — сказал Павел. — Скверна перекрыла часть дорог к приграничным городам. Отряды жнецов поставили печати; пока налаживаем подвоз через лес.

— Через лес Стриги?

Серафим тихо чертыхнулся и постучал по столу. Павел поднял на меня удивленный взгляд и его губы дрогнули в легкой улыбке.

— Именно так.

— Стрига не укусит вас, Серафим. Не стоит ее так бояться. — усмехнулся Илья, складывая руки на груди. Он занимал должность Хранителя теней и нагонял немало страху на других Советников, которые не привыкли получать слишком грубого отпора на свои высказывания.

— Не гневите богов ее именем, — фыркнул Серафим, не удостоив Илью даже своего взгляда. Он повернулся к сидящему рядом Егорию и что-то с жаром зашептал ему на ухо. Тот все время кивал головой, соглашаясь.

— Я продолжу, — Павел окинул всех взглядом, ожидая очередной перепалки. Но все молчали, и он вновь опустил свои глаза к записям. — Поступают тревожные известия, что на краю города также заметили следы скверны. Нам необходимо послать отряд, чтобы вывести людей из этой части, уничтожить деревья и поста…

— Давайте уже ближе к важным темам. Это могут сделать и без нас, — возмутился Арсений, заерзав на стуле. Егорий одобрительно закивал, постукивая своими пальцами по столу.

Павел плотнее сжал губы, но я видела, что негодование у него вот-вот перельется через край — его уши горели красным.

— Это достаточно важная тема для Совета, — сказала я, ставя чашку на стол. — Речь о продовольствии и дороге, по которой его можно доставить. Сначала закончим с этим.

— Такие вопросы решают наместники. У нас есть отряды жнецов, печати Павла, — возразил Арсений. — А вот о безопасности самой королевы никто, кроме нас, не позаботится.

Я невольно поправила воротник. Неужели Егорий всё-таки заметил следы? Или Арсений имел в виду казнь? Под столом пальцы сжались в кулак. Я заставила себя положить руку на колено и слушать дальше.

— Именно так, именно так, — пробурчал Серафим.

Павел тяжело выдохнул и откинулся на стуле.

— Моя стража хорошо справляется с обеспечением моей безопасности. Верно, Данияр?

Я услышала шорох позади меня, но не решилась повернуться.

— Мне ничего не угрожает.

— В стенах королевского дома может быть и нет, но вот в городе, — хмыкнул Арсений, внимательно осматривая меня. Его скользкий взгляд прошелся по моим рукам и поднялся к шее, которую я осмотрительно прикрыла высоким воротником своего простого, серого платья, — Ярые шептуны города уверяют, что видели главу вашей стражи с некой служанкой на казне орденских преступниц. Они утверждают, что видели необычные волосы у этой девушки.

— Чего только не почудится возбуждённой толпе во время казни, — поддержал меня Павел. Илья неодобрительно взглянул на меня: он-то понимал, что разговоры возникли не на пустом месте. Я отвела глаза, памятуя, как он отчитывал меня во время обучения.

— И тем не менее, глава вашей стражи был там, хотя обязан беспокоиться о вашей безопасности.

— Глава моей стражи, — я подалась вперед, еле сдерживая свою злость, — когда не занимается моей безопасностью, волен делать, что ему хочется.

Арсений скривился, заливаясь краской. На его сальном лбу выступили капельки пота, которые он поспешил стереть своим платком.

— Её Величество умеет обращаться с мечом, — сухо сказал Илья. — Я сам её учил. Но никто не предлагает оставлять королеву без стражи.

— Где это видано, чтобы женщина орудовала мечом? Тем более королева! — возмутился Серафим. — Королева Тана не позволяла себе таких своеволий. Полностью полагалась на короля, мир его праху.

— И где теперь Король с Королевой? — в сердцах выпалила я, почти рыча.

В зале воцарилась угнетающая тишина. Несколько пар удивленных глаз уставились на меня. Илья цокнул и опустил взгляд, Павел смотрел на меня укоризненно.

Я откинулась на спинку кресла и разгладила юбку. Не стоило давать им повод говорить о моей несдержанности. Но слушать, как мне ставят в пример Тану и Алана, было почти невыносимо. Прикусив щёку изнутри, я заставила себя вернуться к разговору.

— Что вы хотите мне предложить, Серафим?

Старик словно вышел из оцепенения и прочистил горло.

— Мы печёмся о вашем благе, Ваше Величество, — проскрипел Серафим. — Вы единственная из дома Вейран, кто сейчас может занять престол. Принц Дал не вернулся. Если с вами что-нибудь случится, мы останемся без короны.

Егорий закивал.

— Тана всё ещё вдовствующая королева, — подхватил Егорий. — Она может снова выйти замуж и родить ребёнка. Её здоровье, насколько мне известно, позволяет. А сторонники найдутся: объявят наследником, не станут разбираться, чья в нём кровь.

— Короне нужен наследник, — заключил Арсений, поправляя сюртук. — И король. Пока этого нет, Тане будет на что опереться.

Они по очереди подхватывали слова друг друга, всё ближе подводя меня к ответу, который хотели услышать. Ни у Таны, ни у её будущего ребёнка не появится кровь Чернобога. Но люди, уже считавшие меня убийцей Алана, могли предпочесть её семью моей. Советники это знали — и напоминали мне так старательно, будто хотели сами выбрать, за кого меня выдать.

— К вам уже сватаются, — продолжил Арсений, — Мы собрали самых достойных.

— И кто же это? — сухо спросила я, пытаясь вновь вернуть к себе такое шаткое самообладание.

Маленькие глазки Арсения заблестели недобрым огоньком. Он поправил свою одежду и слащаво улыбнулся, бросая взгляд на кипу бумаг.

— В этих записях все, кто прислал вам подарки. Кроме, конечно же, Павла. Хранитель тайн по моей просьбе как раз проверяет все сведения, что мы успели собрать.

Арсений посмотрел на Павла. Тот на мгновение замер, затем выпрямился; уши у него покраснели. Я помнила его прежнее предложение: защиту и помощь он предлагал вместе с браком. Мы договорились о службе, и он стал моей десницей. Оказалось, от остального не отказался. Я доверяла его умению договариваться и тому, как он действовал в день переворота. Но это ещё не означало, что я готова стать его женой.

— Ваше Величество, не сочтите за дерзость.

— Ни в коем случае.

Илья одобрительно закивал. Остальные Советники удивленно переглянулись, ожидая от меня далеко не молчаливого согласия.

— Я рассмотрю предложения, — сказала я. — Но выбор супруга, который получит королевский титул, требует времени. Пока никакого согласия на брак я не даю.

Мне нужен был срок, чтобы разобраться со Стригой и клятвой. Я посмотрела на Данияра и мысленно обратилась к нему: «Я тяну время». Он не ответил, но взгляд больше не отводил.

— Конечно, — скрипучим голосом отозвался Серафим, одаривая меня своей гнилой улыбкой, — но не затягивайте слишком долго. На организацию свадьбы потребуются большие расходы из казны. Нам нужно будет все посчитать.

— Надеюсь, на этот раз вы будете щедрее, чем когда выделяли средства на защиту от войска Яви, — буркнул Илья достаточно громко, чтобы его услышали все.

— У вас есть что сказать?

— У меня всегда найдется для вас словечко, Серафим. Оснащение корпусов жнецов давно требует пополнения, особенно, если учитывать распространение скверны и опасность нападения Ордена на наши земли.

— Орден нам не угрожает, — возмутился Арсений, нервно заерзав на своем стуле, — У нас в плену большая часть его последователей! И его глава, как мне помнится, давно отдала богам свою гнилую душу.

— Но это не значит, что они не могут выбрать себе нового главу, — парировал Илья.

— На этот случай у нас есть царевич.

— Вот о царевиче и поговорим. На него, его стражу и остальных пленных уходит слишком много денег, — вмешался Серафим.

Я уставши потерла свою переносицу, предчувствуя очередные споры между Советниками, как это было в прошлый раз, когда мы обсуждали судьбу пленников из Ордена. Ничего хорошего эти споры никогда не приносили.

Я попыталась вернуться к вопросу о дорогах, но Арсений уже спорил с Ильёй, насколько надёжен заложник против нового главы Ордена. Серафим перебивал обоих, требуя сократить расходы. Павел поднял руку, стараясь привлечь внимание, — его тоже не слушали.

Они говорили через меня, словно кресло во главе стола оставалось пустым. Я положила ладонь на край столешницы и открыла рот, собираясь потребовать тишины.

Но слова оборвались: шрам на ладони пронзило болью. Я сжала пальцы, попыталась спрятать руку в складках юбки. Жар разливался по коже, под рукавом проступало золотое свечение. Не сейчас. Только не перед ними.

И я не выдержала.

— Довольно! — Я подняла здоровую руку, добиваясь тишины. — Дороги и продовольствие не могут ждать решения о моей свадьбе. Павел, согласуй с Ильёй всё необходимое. По остальным вопросам мне нужны ваши предложения, а не новый спор.

Шум споров смолк.

Я поспешно встала со своего кресла, приковывая к себе еще больше недовольных взглядов.

— Совет продолжится без меня. Мне нужно отдохнуть.

— Вам нездоровится? Вы слишком бледны, — заметил Егорий, пристально вглядываясь в моё лицо.

— Голова болит, — ответила я. — Павел, после Совета зайди ко мне с итогами. И отдельно обсудим скверну у города.

— Да, Ваше Величество.

И больше ни на кого не взглянув, я поспешно вышла из зала шурша подолом своего платья в абсолютной тишине.

Данияр молчаливой тенью проследовал за мной, и как только дверь за нами закрылась, маска его спокойствия треснула.

— Нам необходимо поговорить, — тон его голоса был требовательным и бескомпромиссным. Он кивнул Марку и Николаю, которые все это время охраняли двери зала Советов и те, повинуясь немому приказу подступили ближе, чтобы скрыть нас от посторонних глаз.

Он смотрел на руку, которую я прижимала к боку. Я поспешно спрятала её под складками рукава. Не хотела объясняться в коридоре, у дверей зала, где только что с трудом заставила советников меня слушать. А ещё боялась, что он спросит о шее.

— Не сейчас, — устало выдавила я, поворачивая к своим покоям.

— Ава, что с рукой? — Он шагнул передо мной, но, увидев, как я напряглась, отступил. — Не делай вид, что всё в порядке.

— Что изменится после нашего разговора, Хранитель короны?

Я с вызовом уставилась на него, понимая, что мой выпад обязательно сработает.

Так и было. Данияр поморщился и расправил плечи. Я видела изумление в его глазах, внутреннюю борьбу и, кажется, уязвленность.

А после, его растерянность сменилась гневом.

Всепоглощающим гневом, которых проникал в самое нутро и холодил душу.

Боги, что же я наделала.

— Более не задерживаю ВАС, — холодно процедил он сквозь зубы, — проводите Королеву в ее покои.

Мне сразу захотелось забрать обращение назад. Только что я сама потребовала, чтобы мы решали вместе, а теперь отгородилась от него должностью. Данияр развернулся и ушёл, прежде чем я нашла слова. Я опустила глаза и медленно пошла к своим покоям.

— Он остынет, — постарался успокоить меня Николай, но я лишь кивнула и не стала продолжать разговор.

Да, я поговорю с ним тогда, когда мы оба будем к этому готовы, а сейчас мне нужно было решить другие свои проблемы, которые гложили меня не меньше, чем ссора с Данияром.

*******

Когда Павел вернулся с Совета, я попросила сопроводить меня к месту, где заметили скверну. Мы долго спорили: он предлагал дождаться доклада отряда, я хотела увидеть всё сама. В конце концов он уступил при условии, что поедем со стражей. Я согласилась. Мне казалось, это достаточно осторожно.

Через час мы выехали со двора в сопровождении жнецов. Искра нетерпеливо перебирала копытами, а я радовалась возможности снова сесть в седло. У конюшни угостила её яблоком и погладила по шее. На тесных заснеженных улицах пришлось придерживать поводья, но за воротами я наконец позволила ей прибавить шаг.

— Конюхи хорошо о ней заботятся, — сказал Николай, поравнявшись со мной, когда мы пересекли главные ворота города и свернули на проселочную дорогу, ведущую к маленькому березовому полесью.

Я улыбнулась, немного ослабив поводья своей лошади.

— Мне иногда кажется, что она стала их любимицей.

— Точно. Маленькие служки всё время заплетают ей гриву, — усмехнулся Николай. Потом оглянулся на остальных всадников, понизил голос: — У вас с командиром что-то серьёзное?

— А должно было?

Ветер забрался под меховую накидку, и я плотнее запахнула её. От вопроса хотелось отмахнуться. Николай смотрел вперёд, делая вид, что ответ его не слишком занимает.

Николай раздумывал, уставившись немигающим взглядом вперед на дорогу.

— Мы знаем его много лет и..

— Думаю, что этот разговор не стоит начинать, — осекла его я, — Мы оба понимаем, что он ни к чему не приведет.

Николай тяжело выдохнул.

— Я хотел сказать не это. Всем нам тяжело, но ему особенно, потому что…

— Ваше Величество, мы приехали, — окликнул меня один из жнецов, что ехал впереди.

Мы немного проехали вглубь полесья и спешились в том месте, где деревья, искореженные и иссушенные уже сильно клонились к земле. Скверна поразила местную природу, поглотив ее своей черной жижей. Снег смешался с черными лужами и превратился в вонючее месиво. Деревья покрылись черной коркой и кое-где с них почти полностью сошла кора. Запах стоял невыносимый: сладкое тление и жгучая сера. Я еще никогда не видела такого большого количества мертвой земли по ту сторону Пустоши.

Привязав свою кобылу к одинокой березе, до которой еще не добралась черная жижа, я прикрыла лицо ладонью, с трудом справляясь с рвотными позывами. Четверо жнецов, в сопровождении Павла обступили границу скверны и стали втыкать в холодную землю колья.

— Все хуже, чем я думал, — задумчиво бросил Павел, осматриваясь, — Здесь печатями уже не справиться.

— Насколько быстро она сможет добраться до города?

— Такое количество… За несколько недель.

Я отвернулась от чёрной кромки. Несколько недель — и эта жижа подойдёт к городским стенам. Все ждали, что я скажу, а я могла думать только о том, как мало у нас времени. Пришлось сделать несколько медленных вдохов, прежде чем снова посмотреть на Павла.

Скверна терзала Навь столетиями. Я слышала разные рассказы о её появлении, но в одном всё ещё была уверена: бедствие пришло из-за стены. После войны Явь отгородилась от Нави и пользовалась силой пленённой Мораны. Я вспоминала купол Светочи, плодородные поля по ту сторону — и смотрела на гниющие берёзы. Казалось очевидным, за чей счёт доставалось то благополучие.

Раньше я верила в то, что Светоч бережет нас от смерти и ужасов Пустоши, но живя здесь я все больше понимала, как сильно я заблуждалась. И от этого становилось тошно.

Я была потомком Мораны. В моих жилах текла ее кровь и кровь самого Чернобога, но перед скверной я была по прежнему бессильной.

Жнецы, собравшиеся рядом со скверной, переглядывались между собой, ожидая дальнейших указаний, а Николай, скрестив руки на груди озадаченно покачивал головой, всем видом показывая, что слова Павла его сильно встревожили.

Ни я, ни Павел не знали что делать.

За годы, когда Павел был городовым, он смог преуспеть в борьбе с этой страшной напастью, но даже сейчас он был растерян.

Павел служил в корпусе и готовился пройти кровавый Ритуал, но отказался от него ради должности городового Заречного. Силы Чернобога он не получил. Его печати действовали иначе: Павел разрабатывал рисунок рун, а прошедшие Ритуал жнецы наполняли их своей силой.

Некоторые в корпусе считали его отступником. Но печатями Павла пользовались даже те, кто прежде попрекал его отказом. Он помогал сдерживать скверну без дара, ради которого остальные приносили клятву.

Участок обносили кольями с выжженными рунами Чернобога. Жнецы наполняли печать силой; чернота оставалась внутри, но обычно надолго переставала расползаться. Людям запрещали заходить за ограду и трогать колья. Животные обходили такие места сами.

Но в этом месте скверны было слишком много. Слишком глубоко она пустила свои корни в землю.

— Совсем не оставила жизни в этом месте, — тихо пробубнил один из жнецов, заставляя меня оставить свои раздумья.

Я посмотрела на свои руки. Если моя сила возвращает жизнь раненому телу, сможет ли она остановить то, что убивает землю? Я не пробовала. Но ведь и мороки однажды послушались меня, хотя до этого никто не верил, что такое возможно.

— Дайте мне пройти.

Я прошла между мужчинами и опустилась на колени у чёрной кромки. Попробую на небольшом участке. Совсем немного — прежде чем решать, могу ли сделать больше. Я помнила предупреждение Стриги о потерянных годах и не собиралась отдавать их вслепую.

Штаны тут же пропитались талым снегом, который неприятно пощипывал кожу. В нос проник с новой силой невыносимый запах гниения, заставляя меня сморщиться.

— Позволь мне попробовать, — пробормотала себе под нос, нерешительно осматривая мертвую землю.

Скинув с себя плащ, я закатила рукава до самых локтей, и под удивленные взгляды своих людей, медленно опустила пальцы в вонючую жижу, которая обожгла мою кожу холодом.

Сначала под пальцами была только ледяная слякоть. Потом она шевельнулась. Я хотела направить золотые нити в землю, но скверна сама потянулась навстречу, облепила кисти и поползла к запястьям.

Скверна потянулась ко мне, захватывая своей чернотой мои руки. Она медленно ползла все выше и выше, окрашивая мою кожу в мертвенный, серый оттенок.

— Что вы делаете? — воскликнул Павел, бросаясь ко мне.

— Не смей прикасаться! Все хорошо.

Мой десница рухнул на колени рядом и обеспокоенно уставился на меня.

Я постаралась успокоить его, улыбнувшись, но моя улыбка получилась такой же неуверенной.

Кончики пальцев покалывало, словно тысяча маленьких иголочек впивались в кожу. Это ощущение взывало к жару, который разгорался у меня в животе. Еще немного, и золотые нити завились на моем теле.

Позади кто-то охнул. Я не обернулась: между пальцами уже проступал золотой свет. На этот раз я старалась удерживать нити, не отпускать сразу всю силу. Чернота под ладонями подсыхала, и от этого первого успеха захватывало дух.

Холод отступил. На мгновение я перестала чувствовать даже скверну, обвившую руку. Под натиском золотых нитей она подсыхала и трескалась. Серая пыль оседала на земле, и мне захотелось поверить, что всё получается.

Сосущее чувство внутри живота становилось все невыносимей, принося с собой холодный озноб и слабость.

Я облизнула пересохшие губы и попыталась отнять руки. Перед глазами плыло. Достаточно — нужно остановиться, пока силы не иссякли совсем. Но нити продолжали уходить в землю, а пальцы будто вмёрзли в чёрную корку.

— Хватит, — мягко сказал Павел, но в его голосе слышалась тревога.

Я больше не удерживала поток. Скверна перестала тлеть. Корка лопнула, и из-под неё выступила новая жижа. Она сомкнулась вокруг запястий; под кожей проступили тёмные полосы. Холод шёл уже изнутри руки. Я поняла, что часть этой черноты вошла в меня, и рванулась назад.

— Вот пекло! — выругался Николай. Он схватил меня за плечи и потянул назад. Я пыталась помочь ему, но руки оставались в земле. Скверна тянула из меня силу, и каждый вдох давался тяжелее.

— За локти! — крикнул он остальным.

Чьи-то ладони сомкнулись на предплечьях. Я почувствовала рывок и услышала, как треснула корка, но уже не смогла понять, свободны ли мои руки.

Перед глазами все сильнее разрасталась тьма и в конечном итоге она поглотила меня всю.

«Аврора!»

Прогремел голос Данияра на задворках моего сознания, но ответить я уже не могла.

*******

Через несколько дней я смогла встать с кровати. Поначалу собственные руки пугали меня: сухая сморщенная кожа, резко проступившие суставы, тёмные полосы под запястьями. Но с возвращением сил кожа понемногу разглаживалась. Это не были годы, отданные исцелению, — я видела, как отступают следы истощения. Только забыть ощущение скверны внутри руки не могла. Николай вырвал меня из неё прежде, чем она забрала всё.

Я чувствовала себя опустошенной, потому что еще ни разу сила не подводила меня настолько.

Меня старались не беспокоить, но о спорах Совета я всё равно узнала. Мой поступок обсуждали все. Данияр, по словам Павла, разнёс весь отряд. Досталось и ему, и Николаю, который меня вытащил. Я сердилась: это я опустилась на колени у скверны, не они заставили меня. Но сил на ещё один спор пока не было.

Иногда сквозь сон я чувствовала, как кто-то поправляет подушку, отводит волосы от моего лица. Однажды услышала совсем близко тихое: «Спи, Ава». Хотела открыть глаза, но снова провалилась в тяжёлую дрёму. Когда окончательно просыпалась, рядом оставалась только Алиса. Я не спрашивала, приходил ли Данияр, и не просила позвать его.

Мне было страшно.

Когда я окрепла достаточно, чтобы выйти из покоев, решила добраться до Стриги. Разговор с Данияром так и не дал мне ответа, как нам быть дальше. После случившегося у рощи особенно хотелось узнать хоть что-нибудь наверняка. Я убеждала себя, что речь всего лишь о разговоре. Ни нового обещания, ни опасной попытки воспользоваться силой.

— Ты вновь пришла ко мне, маленькая мара. — Голос был холодным и скрипучим, как в нашу первую ночную встречу.

Стрига сидела ко мне спиной, на своем маленьком стульчике, возле пылающего очага. Сгорбленная, в рваных одеждах, она штопала очередную прореху в своем черном плаще.

В ее ветхой хижине, все так же пахло гнилью и пылью. Лучи полуденного солнца с большим трудом пробивались сквозь грязные окна, совсем не освещая ее лачугу, а по углам в тени, прятались ее Лихоманки.

— Пришла задать вопросы, — пройдя вглубь хижины, я по-хозяйски отодвинула ветхий табурет возле заваленного сухими травами стола и села.

Старуха хмыкнула, не обращая на меня должного внимания.

— Плата… Нужна плата… — шипели Лихоманки. Но в этот раз, ведунья не стала затыкать им рты.

— Какую плату вы хотите?

— Кровь… Кровь..

Стрига, не поднимая головы от своего монотонного занятия, скрипуче захихикала, и мой кривой шрам на ладони заныл.

Делать было нечего. Обмануть старую колдушку было себе дороже, да и ответы, которые я так сильно ждала, стоили нескольких капель моей крови.

Услышав шорох позади, я обернулась. Из тёмного угла выплыла лихоманка, сотканная из тумана и теней. Всклокоченные волосы спадали до нагого живота. Вместо глаз темнели два бездонных провала.

Осторожно опустившись на колени, она словно маленький ребенок, приникла к моим ногам, нежно поглаживая меня по бедру, совсем рядом с ножнами, где я хранила подаренные мне кинжалы.

— Больно не будет, — мурлыкала она сладким голосом, вытаскивая черный кинжал.

Опьяненная ее медовыми речами, я не заметила, как протянула ей правую руку и с трепетом ожидала, когда она осуществит задуманное. Но Лихоманка не торопилась. Она игралась со мной, как кошка с мышкой.

Игриво проведя своим когтистым пальцем по острию, она тихо засмеялась, и в ту же секунду, жгучая боль пронзила мое запястье.

Густая, красная кровь, большими каплями собралась возле открытой раны и потекла по руке. Лихоманка отшвырнула кинжал и жадно приникла губами к запястью. Она пила мою кровь все сильнее и сильнее, пока моя голова не закружилась.

— Полно, ласка, — остановила ее Стрига, и девица тут же, отстранилась. — Мы же не изверги, какие — то.

Я усмехнулась, отдергивая свою руку. Лихоманка улыбнулась и так же плавно встала на ноги. Ее движения завораживали. Настоящая хищница, а я рядом с ней — маленькая добыча. Мотылек, летящий на яркий свет.

Девушка кивнула головой и в то же мгновение, рассыпалась на множество маленьких, черных дымок.

— Теперь ты ответишь на мои вопросы?

— На те, ответы которых ты уже знаешь? — прохрипела старуха, — Вот же глупое людское племя. Вы совсем не замечаете очевидного.

Стрига откинула плащ и повернулась ко мне. Она выглядела так же, как в ту ночь: серое лицо в язвах и струпьях, веки, стянутые чёрными стежками. Дневной свет ничего не смягчал. Я вспомнила её другую, приветливую наружность и заставила себя не отводить взгляд. Старуха кивнула на мою руку.

— Обряды на крови страшные и самые верные. От них не убежать совсем. Не скрыться, маленькая мара. Мало, мало времени у тебя осталось.

— Так это из-за обета меня продолжают мучать кошмары, а сила перестала слушаться?

Сердце заколотилось. Знакомый страх вернулся, сдавил живот. Сколько времени у меня осталось?

— Глупая, — резко рявкнула Стрига, заставляя меня вздрогнуть, — Чтобы начать, нужно закончить. Закончи путь, чтобы начать новый.

Смутные обрывки памяти суетливо собирались в общую картину, которую я забыла. Не четкие образы становились все яснее и яснее. Вот я на полу, в этой самой хижине. Вот кости, разбросанные по грязному полу и слова Стриги. Ее пророчество: «Закончить ты сможешь не в этом мире. Держись своей пары, он отведет тебя туда, где все закончится и начнется вновь.»

Мне хотелось верить, что речь шла о Наталье. Что Данияр привёл меня к тому бою — и худшее осталось позади. Но старуха повторяла прежние слова, а шрам на руке всё ещё болел. Я пыталась связать её намёки между собой и только путалась сильнее.

Мне хотелось встряхнуть её, заставить хоть раз сказать прямо. Что я должна закончить? Как вернуться, не попав снова в плен? И почему за мой путь должен расплачиваться Данияр?

— Смерть от избранной девы, — с трудом выдавила я сухими губами.

Стрига криво улыбнулась.

— Красный бутылёк, маленькая мара.

Она замолчала, повернув ко мне лицо. Я никак не могла привыкнуть к ощущению, что она видит меня сквозь зашитые веки.

Красный бутылёк с ядом, полученный в прошлую встречу, я всё ещё носила при себе. Зачем — не понимала. Прежде чем выйти из крепости, переложила его в потайной карман плаща. Теперь нащупала стекло сквозь ткань, не решаясь достать.

Я потянулась к карману в складках своего плаща, и Стрига одобрительно кивнула.

— Носи с собой. Понадобится, когда чужая воля потянется к твоей силе.

Я замерла, не убирая руку от кармана.

— Что он сделает?

— Приведёт к порогу. Между живыми и мёртвыми чужая власть тебя не достанет. А теперь иди. Утомила ты меня.

Она махнула сухой рукой и вновь отвернулась от меня, оставив в полном замешательстве.

— Но ты не дала мне ответов!

— Еще как дала, маленькая мара. Твой милый умрет, хоть на этой дороге, хоть на той. Его нити уже почти закончились, и ты это знаешь. А это, — она пренебрежительно мотнула головой в сторону моей руки, — за слова должно уплачивать. Либо узел развяжешь хитро, ступая по нужной дороге, либо подохнешь бесславно. Ступай прочь, пока не зажарила тебя в своем котле.

*****

Дни тянулись мучительно медленно. Я ждала вечера, потом боялась наступления ночи. Слова Стриги возвращались, стоило остаться одной.

Слова Стриги глубоко засели в моих мыслях. Я все больше и больше окуналась в пучину отчаяния и страха. Что мне теперь делать? Как отвести злой рок от Данияра? Что мне нужно сделать, чтобы вернуться к началу и все закончить?

Одно я знала: клятву придётся исполнить. Но вернуться в Явь без защиты означало снова оказаться в руках Ордена. Совет не позволит мне уехать так. Данияр тем более. А как быть иначе, я не знала и уже перебирала способы сделать всё без него.

После нескольких бессонных ночей мне стало казаться, что выход остался один. Если я уеду с тем, кому Орден не сможет отказать, исполню клятву. Если оставлю Данияра здесь, не окажусь рядом, когда придётся взять клинок. Мысль была шаткой: Стрига не обещала, что расстояние его спасёт. Но я цеплялась за неё, потому что другой пока не находила.

— Неожиданная встреча.

Я сильнее стиснула кулаки, высоко подняв свой подбородок.

Стоум даже не встал. Сидел в кресле, скрестив лодыжки, в свободной рубашке и брюках. С нашей последней встречи в Вечном он успел осунуться и отпустить бороду. Но зелёные глаза смотрели по-прежнему оценивающе, будто это я пришла просить освобождения.

— С тобой хорошо обращаются?

Стоум хмыкнул и сцепил руки в замок на своих коленях. Он показательно осмотрел свои покои, в которые чем-то напоминали мою келью в Ордене — никаких особых украшений, зеркал, которые он мог бы разбить и использовать, как оружие, никакой лишней мебели кроме кровати, стола и нескольких кресел возле камина, а потом вновь перевел на меня взгляд своих изумрудных глаз.

— Не стоит любезностей. Я слышал, как ты поступила со своими сестрами, так что ближе к делу.

Его язвительные слова укололи меня слишком больно и я вздрогнула. Он всегда умел бить словами сильнее, чем любым оружием.

— Если бы я хотела тебя казнить, то давно это сделала. У меня было достаточно времени. Я пришла не за этим.

Черный кот, который до этого мирно спал на его кровати, свернувшись клубком, навострил уши, потом встал со своего места и сладко потянулся.

— Твой новый друг?

Стоум лениво повернулся к коту и подозвал его к себе. Тот грациозно спрыгнул с кровати и проследовал к своему хозяину.

— С некоторых пор. Одна из служанок привела его ко мне, чтобы скрасить мое одиночество.

Я криво улыбнулась, узнавая пронзительный взгляд кота, который не отрывал от меня своих желтых глаз.

— Так и чем же я обязан?

Я села напротив и некоторое время молчала. Условия ещё не были произнесены, а мне уже хотелось встать и уйти. Перед глазами стояла площадь Грозового и мальчик у стены. Я знала, с кем собираюсь договариваться.

Я посмотрела на кота и узнала Юна. Значит, Данияр всё узнает. Это должно было меня остановить. Вместо этого я только крепче сжала пальцы: если начну советоваться, мне не позволят довести разговор до конца. Я называла это своим выбором, стараясь не думать, сколько чужих жизней к нему привязано.

— Тебе пора вернуться домой, — бровь Стоума удивленно задралась, но он не стал меня перебивать, — Но вернешься ты не один, а со мной.

Стоум удивлённо выпрямился в кресле, но быстро справился с собой. С ответом он не спешил: теперь ему предстояло выяснить, как дорого я готова заплатить.

Вновь приняв расслабленную позу, Стоум ухмыльнулся.

— И ты решила, что после всего, я брошусь к тебе и обрадуюсь твоему решению? Как самонадеянно, Аврора.

— Мы оба понимаем, что это будет выгодно для всех.

Его глаза заблестели.

— Я дала Видбору обет вернуться в Явь. Ты об этом знаешь. Мне нужно исполнить его и не попасть в руки Ордена сразу за стеной.

— И я тебе нужен, чтобы Орден не взял тебя в плен и не казнил. Умно. Что получу я?

Кот между нами беспокойно заерзал у кресла Стоума и запрыгнул мне на руки. Его маленькие лапки требовательно зашагали по моим ногам, царапая меня через плотную ткань юбки. Юн был недоволен моими словами, и я знала что как только я покину Стоума, он обязательно расскажет все Данияру. Что ж, с этим я намеревалась разобраться позже, как и с Советом, который наверняка будет недоволен моим решением.

— Я вернусь и завершу Обряд. Выберу тебя в мужья. Тогда ты получишь Верховный престол Яви, на который рассчитывал.

Стоум перестал улыбаться. Посмотрел на меня внимательнее, словно пересчитывал услышанное.

— А с тобой — ещё и корону Нави.

— Я не забыла, кем стала, — ответила я. — И знаю, что предлагаю.

Звонкий смех царевича разнесся по покоям. Успокоившись, Стоум откинул с лица отросшие черные пряди и встал со своего кресла, нависая надо мной.

— Дай угадаю, если я откажусь от твоего предложения, то меня вздернут либо сегодня, либо следующим утром. Но тебе это совсем не нужно, потому что тогда мой отец пойдет на тебя войной, а вместе с ним и половина Яви.

— Мой народ заслуживает мира.

— О нет, моя дорогая, Аврора. Это не твой народ и ты это очень хорошо знаешь. Ты заперла меня в этих стенах, но совсем не подумала о том, что даже твои слуги не могут держать язык за зубами. Улыбка там, приятное слово здесь и все сплетни, что гуляют по твоему дворцу доступны и мне. Ты всегда пряталась за благородными целями, чтобы спасти саму себя. Что, твоя верная тень больше не может быть твоей опорой?

Я уязвленно прикусила свою щеку, стараясь не сорваться и не показать ему, как его слова задели меня. Легкая дрожь разошлась волнами по моему телу, заставляя меня дрогнуть.

— Раз с этими играми покончено, слушай то, что я тебе скажу. Если ты уходишь со мной, — уголок его рта искривился в одну из самых загадочных улыбок, от которой в один момент хотелось убежать и в то же время, приковывало к одному месту, — ты оставишь своего ненаглядного, выйдешь за меня замуж и родишь наследника. Мы объединим все дома Яви, подпишем мирный договор и все правление ты отдашь мне. Ты меня поняла?

Он следил за мной, пока я вставала с кресла. Я помнила, как боялась каждого его движения, не зная, последует удар или притворная нежность. Сейчас страх тоже был со мной, но я не собиралась показывать его Стоуму. Я сама пришла с предложением и должна была выдержать этот разговор.

Стоум стоял так близко, что мне пришлось поднять голову, чтобы смотреть ему в глаза. Он ждал ответа. Я понимала, чего он требует, и больше не могла прятаться за словами о мире. Наши ноги почти соприкоснулись, и я чувствовала, как он тяжело дышит, словно мы теперь поменялись местами: он опасался моего ответа.

Кот в ногах противно мяукнул привлекая к себе внимание, но мне уже было все равно.

— Я принимаю твои условия, Стоум.

Он наклонил голову, разглядывая моё лицо, и впервые за весь разговор не нашёл готовой насмешки. Я выдержала взгляд. Согласиться было легче, чем произнести всё это вслух, — и от этой лёгкости становилось страшно.

*****

Двери позади меня с шумом захлопнулись, и я смогла выдохнуть.

Боги, я смогла это сделать. Очередной шаг в большое безрассудство.

Жнецы, отдыхающие в общем зале моих покоев, удивленно вздернули свои головы. Данияр, который тоже был вместе с ними, встал из-за стола, требовательного устремив свой взгляд в сторону от себя.

— Какого Пекла, Юн? Ты должен быть с царевичем.

Черный кот вальяжно прошмыгнул к столу, и с глухим хрустом костей, стал преображаться в человека. Я уже много раз видела такое превращение, но каждый раз удивлялась этим чарам, которые совершенно не доставляли никакого неудобства их владельцу. Вскоре место маленького животного, на полу, сидя на коленях оказался абсолютно нагой юноша со светлыми волосами. Марк поспешно стянул с себя плащ и кинул его Юну, чтобы тот прикрылся.

У Данияра отлично получилась не смотреть на меня, но о себе я бы того же не сказала — особенно, когда не оставалось уже никаких сомнений, что Юн выложит все, что было в покоях царевича. У меня сжалось сердце — я гадала, какую ярость он обрушит на всех своих подчиненных и меня.

Данияр стоял с совершенно холодным видом и встретился со мной взглядом всего лишь на мгновение.

«Что случилось?»

«То, что и должно было случиться. Так будет лучше»

Николай обеспокоено переводил взгляд то на меня, то на Юна, который в этот момент, завернувшись в плащ, повернулся ко мне.

— Мне нужен Павел, — бросила я, и Николай вскочил с места и вышел за дверь.

— Зачем? — голос Юна дрожал от злости, он сделал шаг ко мне.

— Ты все сам слышал. Я не лукавила.

— Все вон.

Данияр медленно повернулся ко мне. Тени сгустились у его ног и поползли к стенам. Он сжал кулак — и они замерли. Лицо оставалось неподвижным, только на скулах ходили желваки. Я поняла, что Юн ещё не сказал главного, а Данияр уже догадался.

Марк вскочил и посмотрел на Юна. Тот не отводил глаз от Данияра. Приказ выйти повис между нами; никто не двинулся.

— Я не уйду.

— Я сказал — вон! — рявкнул Данияр.

Юн стоял спокойно, хотя я видела, как он стиснул край плаща. Он знал друга достаточно хорошо, чтобы сейчас не спорить с его злостью, но и оставлять его одного не собирался.

Посмотрев на Марка, я кивнула, давая понять, что я справлюсь. Он понурил голову в немом извинении и вышел, прошептав мне напоследок:

— Я за дверью.

И закрыл за собой дверь.

Юн не сдвинулся с места. Лишь только он остался преградой между нами.

— Откажись от своей затеи, пока не стало поздно, — умолял меня Юн, — Прошу, Аврора.

Данияр в одно мгновение пересек комнату и врезался в меня, пригвоздив к двери с ужасающей силой, которая прошлась по моей спине болью. Я сжалась от страха.

— Дай ей ответить, Данияр, — жёстко сказал Юн.

Данияр сильнее прижался ко мне, делая мне еще больнее. Мы не могли оторвать друг от друга взгляда: его — горячие медовые и мои серые безумно напуганные.

— Скажи мне сама, — процедил он сквозь зубы, тяжело дыша. — Ну же!

— Данияр, успокойся.

— Заткнись, Юн, — прорычал Данияр, наклоняясь ко мне еще ближе, — Скажи мне это сама, Ава. Что ты сделала? Ну же!

Слова застряли в горле. Я знала, что раню его. Я просила искать выход вместе, но Данияр увильнул от ответа. Я так и не поняла, на что он готов и есть ли у нас хоть какой-то выход. Ждать, пока пророчество сбудется, было страшнее, чем решиться уйти. Поэтому я собиралась оставить его здесь — и называла это спасением. На мгновение мне показалось, что мое сердце пропустило удар, но теперь уже не от страха. Его горячее дыхание обжигало мне щеки, а взгляд проникал в самые потаенные части моей души. Слова застряли во мне. Я знала, что причиню ему боль. Такую боль, которую он не сможет мне простить, но я должна была. Должна была сказать их, чтобы он не смог пойти за мной и исполнить свое пророчество.

Стрига сказала, что он умрёт на любой дороге. Я не знала, как изменить её слова. Но всё ещё цеплялась за мысль, что без меня рядом ядовитого клинка в его сердце не будет. Если он пойдёт со мной, эта последняя надежда исчезнет. Все, что между нами происходило: безудержные чувства, ссоры, споры, которые мы затевали — все меркло перед моим желанием дойти до конца и покончить со всем, что на меня обрушилось. Я должна была это прекратить. Собрав всю волю в кулак, я прошептала:

— Я дала обещание, потому что сама так захотела. Ты останешься здесь.

По лицу Данияра скользнула тень. Он стоял неподвижно, словно не сразу понял услышанное.

Мое глупое, бестолковое сердце замерло, когда он занес свой кулак совсем рядом с моим лицом. Я зажмурилась, когда услышала резкий глухой удар о дерево. Потом еще и еще, пока щепки не полетели в мою сторону, заставляя меня отвернуться. Данияр рычал, словно его ранили в самое сердце и продолжал бить несчастную дверь, пока его кулак не провалился в зияющую дыру между досками.

Он обессиленно вытащил свой окровавленный кулак и опустил голову мне на плечо.

— Просто, чтобы ты знала: я убил короля и убью еще тысячу таких, как он, — сказал он дрожащим голосом, — И я ни на миг об этом не пожалею. Но тебе никогда не нужно меня бояться. Пекло, даже сейчас, когда я готов спалить здесь все. Ты должна была сказать мне, Ава. Пекло, мы же договорились. — Он посмотрел на мою руку, потом снова в лицо. — Не отрезать меня, когда тебе страшно. Не решать, что меня можно спасти, отдав себя этому выродку. Я не для того остался с тобой

Я поймала его взгляд. В его словах не было самодовольства, а в глазах — насмешки. Не было той ярости, которая минутами назад полыхала в нем. В них было разочарование. Было ли это больно? Нет.. Это было невыносимо.

Мне хотелось коснуться его руки, убрать кровь, сделать хоть что-нибудь, кроме нового объяснения. Но любое прикосновение стало бы обещанием остаться, а я уже дала другое слово. Я стояла перед ним и понимала, что он вправе не простить меня. Это было страшнее его злости. И когда я смотрела в его глаза, ощущала его тяжелое дыхание, которым он пытался утихомирить свой гнев, я поняла, что тут у меня все действительно закончилось. Страх, который был виновником всех моих сомнений, ушел. Да и откуда ему теперь взяться, если я чувствовала каждой частью своего тела, что в Нави меня не будут ждать. Я пыталась убедить себя, что так ему будет легче: возненавидит меня — и не пойдёт следом. Но, глядя на него, не могла больше считать чужую боль удобным способом спасти человека. И всё равно не отступала.

Ритмичный стук сапог становился все громче. Павел уже спешил ко мне в покои, прихватив с собой несколько жнецов. Распахнув резко почти разбитую дверь, он быстрым движением завел свою руку между мной и Данияром.

— Что ты себе позволяешь? — прошипел он.

— Он её не тронул, — ответил Юн. — Я всё время был здесь.

Несколько молодых жнецов, прилагая усилия оттащили от меня Данияра. Николай и Марк, которые с неприкрытым беспокойством наблюдали всю эту картину, толпились у двери, боясь даже двинуться, чтобы не заполучить дозу гнева своего командира.

Данияр провёл окровавленной ладонью по камзолу и коротко, зло усмехнулся. Смотрел он теперь на Павла.

Я видела почти все его улыбки, но эта была самой опасной.

— Сейчас же объясните мне, что здесь происходит?

Найдя в себе силы, я оттолкнулась от двери и выдохнула, унимая дрожь в своих ногах и руках. Мне нужно было привести свои мысли в порядок, нужно было успокоиться, чтобы верно изложить то, что я готова была сейчас рассказать.

«Ава, что ты мне не говоришь?» — прозвучал в голове его голос. Я едва удержалась, чтобы не ответить. Рассказать о ядовитом клинке, о словах Стриги, о том, как страшно мне было снова увидеть его смерть во сне. Но тогда он ни за что не позволил бы мне уйти одной. Я промолчала и сосредоточилась на Павле, стараясь не выдать себя ни словом, ни взглядом.

— Хранителю короны не понравилось моё решение, — сказала я, цепляясь за официальный тон. — Я заключила сделку со Стоумом.

Я отвела взгляд от Данияра, плавно огибая стол.

— Сегодня я приняла важное решение для всего Нави, Павел. И я хочу, чтобы ты правильно донес его до Совета.

Язвительный смешок разорвал нависшую тишину.

— Ты уж постарайся, десница, — выплюнул Данияр.

Не обращая на него внимания, я жестом пригласила всех сесть за стол и продолжила.

— По настоянию уважаемого Совета, я выбрала себе мужа. Подошла к этому с умом, как и обещала.

— И это самое глупое решение, которое можно было принять, — фыркнул Юн, усаживаясь на стул справа от меня.

— Не стоит сомневаться в решениях короны, — отрезала я. Юн скривился, и от этого захотелось взять слова обратно. Но я продолжила: — Царевич Стоум согласился жениться на мне. Взамен он обещает мирный договор между Явью и Навью.

ГЛАВА 3. ЗА СТЕНОЙ

После моего объявления разговоры затянулись до вечера. Пришлось снова и снова объяснять, что обещал Стоум и почему я собираюсь уехать с ним в Явь. Павел требовал подробностей, Юн спорил, а я держалась за принятое решение, хотя к вечеру уже с трудом подбирала слова.

Ночью удалось немного поспать. А утром я отправилась искать Павла: нужно было узнать, когда Совет выслушает условия соглашения и что ещё следует подготовить к отъезду. В покоях его не оказалось; я нашла его в хозяйственном дворе.

Возле ворот стояла запряжённая подвода. На неё уже погрузили мешки, но возница сидел на облучке, спрятав руки под мышками, и никуда не собирался. Павел спорил с управляющим припасами. Рядом мялись две женщины в потёртых тулупах. Одна прижимала к груди пустой мешок.

Я остановилась у ступеней, прислушиваясь к спору.

— Распоряжение было отдано ещё позавчера, — отчеканил Павел, сжимая край своих записей. — Позавчера. Почему я должен приходить сюда и выяснять, исполнили его или нет?

Он резко кивнул на подводу.

— Почему мука до сих пор здесь?

— Хранитель казны велел дождаться его подтверждения. Расход не внесён…

— Я велела отправить её людям с окраины, — перебила я.

Управляющий обернулся и поклонился. Только ответил почему-то Павлу:

— Мне приказано ничего не отпускать без записи в расходной книге.

Я спустилась с последней ступени. Подол платья сразу потяжелел от мокрого снега.

— Я здесь. Говори со мной.

Павел замолчал. Управляющий неловко перемялся, прижал книгу к животу и поклонился чуть ниже прежнего. Но, выпрямляясь, снова покосился на десницу — будто ждал, что тот избавит его от необходимости объясняться со мной. Я стояла перед ним, а он всё ещё искал другого человека, чьё слово имело бы вес.

— Ваше Величество, я не смею спорить. Но Хранитель казны…

— Отменил моё распоряжение?

Он побледнел.

— Нет. Попросил подождать.

Я посмотрела на женщин.

— Вы откуда?

Та, что держала мешок, поспешно присела, не выпуская его из рук.

— Нас вывели из домов у рощи, госпожа. Велели ждать помощи. Мы вчера приходили.

— Здесь людям обещали муку, — добавила вторая, не поклонившись. — Мы и пришли. На зиму у нас всё в погребах осталось.

Она говорила негромко, без злости, и от этого было ещё неприятнее. Я помнила чёрные деревья, своих людей вокруг, собственные руки в скверне. А о том, где ночевали те, кого оттуда вывели, так и не спросила.

— Сколько семей ждут? — обратилась я к Павлу.

Павел раскрыл записи. Я начала читать, но строки всё тянулись вниз: имена, число людей в семье, дети. Провела пальцем до края листа и увидела, что под ним лежит ещё один. Потом посмотрела на подводу. Несколько мешков. Я пересчитала их, будто могла ошибиться, и снова опустила глаза к списку. Этого не хватит. Даже если отмерять понемногу, даже если разделить всё до последней горсти. Мне стало жарко под плащом. Я велела помочь этим людям и до этой минуты считала, что помощь уже оказана.

— На всех не хватит, — тихо сказал он.

Я стиснула край листа и тут же ослабила пальцы, чтобы не смять его. Хотелось потребовать, чтобы принесли ещё, немедленно, без новых записей и подтверждений. Но я даже не знала, сколько муки осталось в кладовых. Как же легко было поставить подпись и решить, что сделала достаточно. Боги. Даже здесь, в собственном дворе, нельзя было просто приказать — и получить то, что нужно.

— Сколько можно добавить из дворцовых запасов?

Управляющий вновь посмотрел на Павла. На этот раз десница даже не повернул головы.

— Ответьте королеве.

Мы ещё некоторое время считали мешки и спорили, сколько можно выдать сразу. Управляющий боялся остаться крайним перед Серафимом. Я злилась на него, на казначея, на себя, но заставляла себя слушать цифры. Наконец подводу нагрузили, а Павел записал, кому и сколько полагается получить. Я подписала распоряжение прямо на краю книги.

Пальцы плохо удерживали перо. Пришлось сжать его крепче, чтобы не испортить подпись.

— Отправляйте сейчас. Если Серафим возражает, пусть приходит ко мне.

Женщина с пустым мешком снова присела. Вторая молча кивнула и пошла за подводой. Я смотрела им вслед, пока колёса не скрылись за воротами. Мука наконец уехала. Только дома от этого у них не появились.

Павел закрыл книгу.

— Вот об этом я и хотел поговорить.

— О муке?

— О том, что будет здесь после вашего отъезда.

Я подняла на него глаза. Он выглядел не лучше меня: бледный, с покрасневшими от ветра веками. На рукав налип снег, но Павел даже не замечал этого. Он явно сердился, и отмахнуться от его недовольства, как от очередного упрёка советников, не получалось. Когда мне понадобилась помощь, Павел пришёл. Не подвёл, не отступил, а потом остался рядом, взяв на себя столько дел, что я не всегда успевала за ними следить. Я доверяла ему. Поэтому сейчас особенно не хотелось слышать, что и он считает мой выбор ошибкой.

— Я думала, ты скажешь, что мне нельзя было спорить с Серафимом при управляющем.

— А ему можно было задерживать помощь? — сухо спросил он. — Но завтра вас не будет в этом дворе. К кому он пойдёт за подтверждением тогда?

— К тебе.

— Одних слов недостаточно. Советники будут оспаривать каждое решение, которое им не понравится. Особенно если я стану ссылаться на приказ королевы, уехавшей в Явь с пленным царевичем.

Он прижал книгу к боку и посмотрел на ворота, за которыми исчезла подвода.

— Я хочу, чтобы люди могли вернуться в свои дома. Чтобы обозы доходили до городов, а печати ставили раньше, чем скверна доберётся до деревни. Мы могли бы заняться дорогами, запасами, дать людям возможность снова работать. Но сейчас каждую подводу приходится отвоёвывать. Я рассчитывал, что мы будем менять это вместе.

Последние слова прозвучали резче остальных. Я отвела взгляд: вчера мне было легче думать, что Павел просто не желает отпускать меня, чем о том, что именно я на него оставляю.

Я опустила взгляд на свои пальцы. Чернила затекли под ноготь, оставив чёрную полоску.

— Значит, подготовь распоряжения. О полномочиях, расходах. Обо всём, что тебе нужно.

— Подготовлю. Но сначала вы сами изложите Совету условия сделки. Что обещает Стоум, когда и чем это обещание обеспечено. Я не могу убеждать их только тем, что вы так решили.

Мне захотелось сказать, что я королева и этого должно быть достаточно. Но перед глазами всё ещё стояла нагруженная подвода, которая двое суток не могла выехать за ворота.

— Мне придётся вернуться в Явь, Павел. Я дала обет Видбору. Корона его не отменит. Но если я просто явлюсь к воротам с горсткой жнецов, Орден встретит беглую прислужницу, которую нужно вернуть в келью. Со Стоумом им придётся сначала выслушать собственного царевича.

— Мы можем отправить послов. Выдвинуть условия освобождения пленников, добиться перемирия. Вам необязательно становиться его женой.

— Я не могу ждать, пока они привезут ответ, — сказала я. — Обет всё равно заставит меня вернуться. А Стоуму нужен не обмен. Ему нужен Верховный престол, которого без завершённого Обряда и моего выбора он не получит. Это то, что я могу предложить и чего не даст ему никто из твоих послов.

Павел нахмурился, но перебивать не стал.

— Я не прошу верить в его благородство. Пока мы нужны друг другу, у меня есть время. Я хочу добраться до отца, Павел. Узнать, где его держат, найти способ вытащить. Здесь я только жду чужих известий и смотрю, как скверна подходит к нашим городам. Дал знает о Моране больше, чем я. Он может помочь нам понять, что с ней произошло.

— Вы собираетесь искать его под надзором Ордена?

— Не одна. И не собираюсь объявлять об этом Мироду. Им я возвращаю Светоч и обещаю исполнить Обряд. Тебе говорю, зачем мне нужно оказаться за стеной.

Я посмотрела ему в глаза. Очень хотелось, чтобы хотя бы в этом он мне поверил.

— Мирный договор я тоже намерена получить. Но сначала мне нужно войти в Явь и остаться на свободе. Союз со Стоумом даёт такой шанс. Не уверенность, Павел. Шанс. Другого способа успеть исполнить обет, добраться до Дала и не вести за собой армию я пока не нашла. Неужели ты хочешь войны сейчас, когда мы не можем вовремя отправить одну подводу?

Он недовольно сжал губы.

— Я хочу знать, что вы собираетесь делать, прежде чем останусь отвечать за всё это здесь.

— Поэтому я и искала тебя. На время моего отсутствия решения о помощи людям и снабжении будут за тобой. Подготовь распоряжения, чтобы не выпрашивать у Серафима согласие на каждый мешок. Проверь, где разместили людей с окраин, кому нужен кров, где задерживают еду. Я хочу получать сведения о том, что до них дошло, а не только о том, сколько мы велели выдать.

Павел раскрыл книгу и перелистнул несколько страниц.

— С Ильёй проверьте отряды. Чего не хватает из оружия, доспехов, лекарств. Укомплектуйте людей, обеспечьте тех, кто держит границу и ставит печати. Пока я договариваюсь в Яви, Навь не должна оставаться без защиты.

— А кто будет защищать вас?

— Марк и Николай. Они знают меня, я знаю их и доверяю им. Мне нужны люди, которые заметят опасность раньше, чем начнут ждать распоряжений. Юн пойдёт котом Стоума. Он уже приучил его к себе и сможет увидеть то, чего при нас никто не покажет.

— И всё?

— Яна тоже. Под видом служанки. Она сможет оставаться со мной там, куда мою стражу не пустят.

Я не стала объяснять, насколько меня саму тревожил этот выбор. Сейчас речь шла о том, кто сумеет защитить меня, а не о том, с кем приятнее делить комнату.

— Маленькую свиту легче провести через стену. Отряд, способный отбить меня у Ордена силой, там не пропустят, сколько бы Стоум ни говорил о свадьбе.

Павел задержал перо над страницей.

— Данияр?

Я опустила взгляд на его записи.

— Останется в Нави. Он должен помочь тебе и Илье удержать здесь порядок. И не уйти следом за мной.

— Вы думаете, он согласится?

— Думаю, что при первом подозрении на опасность он бросится меня вытаскивать. А Стоум только и ждёт повода сцепиться с ним. Мне нельзя привезти их обоих к воротам Ордена и надеяться, что они вдруг начнут беречь наш договор.

Я перевела дыхание. Самого главного довода так и не произнесла. Павлу не нужно было знать, как часто я представляла клинок в сердце Данияра.

— Я поговорю с ним. А ты не позволяй ему самовольно уходить в Пустошь или собирать людей для похода в Явь. Если понадобится помощь, я передам весть через Юна.

— Я не уверен, что сумею его удержать, — сухо сказал Павел.

— Знаю. Но мне нужно, чтобы ты хотя бы попытался.

Павел перечитал записи, затем поднял на меня глаза. Напряжение в его лице немного ослабло.

— В этом есть смысл, — признал он. — Вернуться вам всё равно придётся. Пока Стоум зависит от вашего решения, он будет заинтересован в том, чтобы вас выслушали. И небольшую свиту провести проще, чем отряд.

Он постучал пальцем по краю страницы.

— Поручения здесь тоже разумные. Я подготовлю распоряжения и поговорю с Ильёй. Но мирный договор нельзя считать заключённым заранее. Мы всё ещё не знаем, что Стоум сделает, когда получит желаемое.

— Поэтому мне и нужны свои люди рядом. Я не собираюсь отдавать ему себя и ждать, чем всё закончится.

— Тогда почему удивляетесь, что я беспокоюсь? — Павел нахмурился ещё сильнее. — И не только о том, сколько распоряжений останется без подписи. Вы вернётесь к людям, от которых едва спаслись. Я помогу подготовить отъезд, если вы не отступитесь. Но не требуйте, чтобы я одобрил его.

Он осёкся, стиснул зубы и уже тише добавил:

— Аврора, мне не всё равно, что с вами будет.

Я резко подняла голову, готовая ответить, но он смотрел без вызова. И не собирался уступать.

За спиной скрипнула дверь кладовой. Управляющий вышел с новой кипой бумаг, заметил нас и поспешно отступил обратно.

— Я не знаю, как справиться со всем сразу, — сказала я тише. — Совет требует одного, люди ждут другого. Скверна не ждёт вообще. Что бы я ни сделала, этого мало.

Павел помолчал.

— Сегодня муку отправили. Теперь нужно сделать так, чтобы следующую подводу не задержали до вашего личного вмешательства.

Я провела большим пальцем по чернильной полоске. Она только размазалась.

— Подготовь всё, о чём мы говорили. Я прочту и подпишу распоряжения до отъезда. А Совету скажи, что я ухожу, чтобы разрушить Орден раз и навсегда. Убеди их в том, что я не отступлю.

— Я буду рядом, — ответил он. — Но согласие на ваш отъезд ещё придётся получить.

Я кивнула и пошла обратно к лестнице. Вчера мне казалось, что самое трудное уже сделано: условия произнесены, Стоум согласился. Теперь предстояло объяснить, почему ради спасения Нави я собираюсь её оставить.

На ступенях я обернулась.

— Павел. Проверь, чтобы муку выдали по списку. Не оставили где-нибудь до следующего подтверждения.

Он коротко кивнул и направился к воротам.

*****

Серое небо нависало так низко, что казалось: ещё немного — и тучи зацепятся за верхушки деревьев. Холодный ветер гнал их над лесом. Трудно было поверить, что в Нави наступает весна. Вернувшиеся птицы летали низко и тревожно перекликались, будто тоже были недовольны нашим появлением в лесу Стриги.

В Явь мы шли через лес Стриги, надеясь избежать встреч с мороками и чуди на открытых землях. Здесь было безопаснее, хотя сам лес, судя по всему, гостям не радовался.

Старая ведьма не жаловала войско Лыса. И всё же под её деревьями мне было спокойнее. Хотелось верить, что она знает, куда я иду и зачем, и не остановила бы меня, если бы я совсем сбилась с пути. За эту мысль я держалась, хотя Стрига ничего подобного мне не обещала.

После нескольких дней пути мы остановились на опушке, собираясь дать людям и лошадям отдых. Там нас и настигла непогода.

Снег повалил так густо, что край леса вскоре исчез за белой пеленой. Пришлось торопливо укрывать лошадей, укреплять палатки и запасать дрова. Люди теснились у костров, стараясь согреться.

Метель задержала нас на несколько дней. В лагере роптали: мои люди и без того не желали идти в Явь, а теперь им приходилось делить припасы и место у огня с недавними пленниками. Чаще всего жнецы срывались на служительниц Ордена, которых мы взяли с собой.

Данияр пресекал стычки, не давая им перерасти в драки. Постепенно открытая ругань стихла, но недовольство никуда не делось: стоило ему отойти, за спиной начинали перешёптываться.

— Всё же это была дурная идея, — пробормотал Павел, плотнее закутываясь в медвежью шкуру. Он сидел на походном стульчике в моей палатке.

Всю дорогу Павел сдерживал недовольство. Он помог убедить Совет согласиться на союз с Явью, но теперь всё чаще хмурился и замолкал, не договорив. Я не знала, что тревожит его сильнее: сам поход или мой выбор мужа. Расспрашивать не хотелось — пришлось бы и самой отвечать на вопросы.

Я оторвалась от бумаг, которые заваливали мой стол и бросила на него уставший взгляд.

— Не хочу это обсуждать.

— Боги недовольны, разве вы не видите? Все это дурные знаки.

— Не думала, что ты относишься к тем людям, которые верят в знаки и суеверия. Это всего лишь погода и Стрига, которая ворчит от нашего запаха.

— Всё может быть, — неохотно согласился он. — Вы объяснили, зачем вам нужно в Явь. Но как собираетесь искать Дала под надзором Ордена, я так и не понял.

— Я сказала достаточно для того, чтобы в Нави оставался порядок. Уверена, что ты с этим справишься.

Павел нахмурился, но промолчал.

В жаровне потрескивали сухие дрова. Я вновь склонилась над бумагами, и к этому звуку добавился скрип пера. В тепле всё сильнее клонило в сон.

— Вы уже закончили?

В просвете между пологами показалась светлая голова Юна, припорошённая снегом.

— Не впускай холод, — буркнул Павел.

Юн разворошил волосы, освобождаясь от снега и плотнее задернул пологи палатки, не позволяя кусачему морозу пробраться к нам.

От ветра, огонь задрожал, грозясь погаснуть, но вскоре вновь распалился.

— Да, думаю, что на сегодня будет достаточно.

Я собрала подписанные бумаги и передала их Павлу, который засобирался уходить в свою палатку.

На улице послышался басистый смех жнецов, которые сегодня оставались на дежурстве вечером.

— Тебе что-нибудь принести? — спросил Юн, провожая Павла взглядом и плюхаясь на его нагретое место, — Мы открыли отличную бочку медовухи и сварили похлебку.

Я улыбнулась. Живот скрутило от голода при мысли наваристой похлебки. Ела ли я сегодня или нет?

— Не откажусь.

Юн засиял и быстро вышел на улицу, доставать мне обещанные угощения. Смех усилился и вместе с ним пришел едва различимый разговор.

Встав из-за стола, я чуть откинула полог. Давно у нас не было такого весёлого вечера.

Недалеко от палатки, у костра, сидели жнецы из моей охраны. Марк помешивал похлёбку в котелке, Миша разливал медовуху по глиняным чашкам. Яна рассказывала что-то рекрутам — молодым мужчинам, ещё не прошедшим Ритуал. Данияр сидел рядом с ней и улыбался. Я остановилась, не выпуская полог из рук.

Юн остановился возле Миши, обронив ему несколько слов. Тот кивнул и стал рыться в мешке, в поисках очередной чашки.

— Так вот, он не успел надеть своих штанов, когда я сносила ему голову.

И вновь заливистый смех разнесся по поляне.

— Никогда бы не подумал, что буду вот так сидеть и пить с вами! — восторженно сказал рекрут, поднимая свою чашку.

— Почему же? — удивилась Яна, — Мы люди простые. Кусаемся только, когда надо, ну или когда мужик хороший.

Парень зарделся от таких слов, вызвав еще больше смеха.

— Не обращай внимание. У нашего соколика еще не было хорошей женщины, — загоготал его сосед, дружески хлопая его по плечу, — хранит себя для своей любимой.

— Не храню, — буркнул рекрут. Его уши покраснели еще сильнее. Он сделал глубокий глоток медовухи и вытер рот тыльной стороной ладони, — Я скоро стану сыном Чернобога! А она — его невестой! Я не смею!

Юн покосился на Данияра, а тот вновь снисходительно улыбнулся.

— Мужем ей не станешь, — сказал Данияр. — Но и в монахи записываться рано, малой. Есть ещё женщины, которым не нужен ни Чернобог, ни твои подвиги. Для начала попробуй просто поговорить.

Я вновь улыбнулась, видя как воспрял духом рекрут.

Данияр был хорошим командиром. В этом я уже много раз убеждалась, видя с какой расчетливостью он отдавал приказы своим людям, всегда подмечая их состояние и навыки. Был отзывчив к их мнению и просьбам, и всегда все делил с ними — войну и мир. За это его уважали и любили.

Яна прыснула, толкая Данияра в плечо и подхватила его слова:

— Он пришел ко мне, когда ему было не больше, чем тебе. Глаза горят, в штанах тесно. Бобыль бобылем, — усмехнулась Яна, поглядывая Данияра. Тот улыбчиво кивнул, чтобы она продолжала, — Признаться хотел в чистой и непорочной.

— И что? — удивились молодые жнецы.

— Да ничего. Отшила она меня, чуть ли не метлой погнала, но я был слишком напорист.

— Да ты бегал за ней года два, — рассмеялся Юн, утягивая и всех остальных в раскатистый, басистый смех, — только представьте, наш грозный командир напился и с цветами поплелся к Яне.

— Да, да. Точно, -рассмеялась Яна, — Ночью прокрался в казарму, стянул портки и стоял так. Мол, не уйду, пока не ответишь.

Данияр растянулся в лукавой улыбке.

— Ну разомлела же от такого вида, — его глаза заблестели, а во мне проснулось сосущее чувство ревности. Я сильнее сжала подол палатки, навострив уши.

— Конечно, разомлела, — голос Яны изменился, — ты и тогда был достаточно горяч. В тот год он получил свой шрам, — она провела указательным пальцем по своему лицу, очерчивая белесую отметину Данияра: от лба, через бровь к уголку правого глаза, — положил тогда дюжину чуди.

— Это они вас так? — восхищенно спросил другой рекрут.

— Нет, — засмеялся Данияр, — чертовка полоснула меня за мою голую выходку.

И вновь смех.

Юн что-то тихо сказал Мише, забирая у него похлебку для меня. Тот улыбнулся, бросая взгляд на мою палатку. Я вздрогнула, встретившись с ним взглядом и глубже зашла в тень.

Миша кивнул и добавил еще порцию в мою тарелку.

Данияр это заметил и разом помрачнел.

Я отпрянула с колотящимся сердцем и рухнула на таганку.

«- Довольна рассказом, красавица?»

«- Проваливай в пекло!»

Его смех, прокатился по мне горячей дрожью. Сердце предательски сжалось, проклятое, и вновь заныло.

Мне хотелось ответить ему ещё что-нибудь — злое, обидное, лишь бы он продолжал говорить со мной. Вместо этого я постаралась закрыться. Если снова впущу его голос, то не выдержу собственного решения.

В пекло все миры вместе взятые, если ты не можешь быть с тем, кто тебе дорог. В пекло все, если даже его не можешь толком спасти.

Сжав кулаки, я встала и прошла к своему столу, вновь прислушиваясь к разговорам на улице, сама не понимая, зачем это делаю. Ревность ведь вновь накроет меня с новой силой. Ревность и печаль, что вместе с ним сейчас не я, а Яна. Не обо мне он с улыбкой на лице рассказывает истории, не мне тепло откликается.

Боги. Помогите выдержать и дойти до самого конца.

— И вы до сих пор испытываете такие сильные чувства?

Затянулось недолгое молчание, и Данияр ответил:

— Сложный вопрос.

— Так, соколики. С вами хорошо, но ночь не бесконечная, — отозвалась Яна. — Ты со мной?

Из палатки я не видела, к кому она повернулась.

Сердце в очередной раз сделало переворот и рухнуло в пятки. Пальцы похолодели и на спине появилась испарина. Нет, нет, нет. Она же это не Данияру?

— Не налягайте на медовуху и ведите себя тише! — крикнул им вслед Марк и рассмеялся.

— Не умничай. И держи нос по ветру. Ты сегодня с Мишей в дозоре.

Послышался хруст свежего снега, и в мою палатку вошел Юн, держа в руке тарелку дымящейся похлебки и чашку медовухи.

— Данияр ушёл? — спросила я, едва Юн вошёл.

— Ага.

Я не стала спрашивать куда. Ответ уже сложился у меня в голове.

Этого не может быть. Он не мог так поступить.

— Все в порядке, Ава?

Дрожащими руками я взяла стакан и осушила его досуха, одним большим глотком. Медовуха приятно обожгла мое горло своей сладостью, но не принесла желаемого облегчения.

Мне хотелось броситься следом, отнять его у Яны, прижаться и попросить прощения за всё, что я наговорила. Признаться, что люблю. Мы так и не сказали этого друг другу вслух, а я уже собиралась стать чужой женой. И всё равно хотела, чтобы он оставался моим. От этой мысли было стыдно, но она не уходила.

— Яна ушла не одна?

— Нет. Да что случилось? — Юн встревоженно наблюдал за тем, как я нервно мерила шагами свою палатку, пытаясь успокоиться, — Ава, поговори со мной.

Я схватила плащ, набросила на плечи и выбежала из палатки. Юн окликнул меня, но я не обернулась.

Данияра действительно больше не было у костра, как и половины из шумной компании.

Все время спотыкаясь на свежем снеге, я кое-как добежала до палатки Данияра.

Сердце выпрыгивало, а грудь обжигал холодный воздух, но я уже не могла остановиться. Не сейчас.

Я подошла к пологу и остановилась.

Тихая возня и сдавленные стоны…

Я опоздала.

Опоздала.

Земля ушла из-под моих ног в одно мгновение. Горячая ревность, которая бушевала во мне, сменилась колючей обидой, а вслед за обидой пришло опустошение.

Он выбрал ее, не меня.

Закончить все вот так — оказалось самым болезненным. Пусть он лучше сказал мне, что ничего ко мне не испытывал. Пусть лучше оттолкнет и будет кричать обидные слова, как тогда в моих покоях. Все, что угодно, но не так.

Я шагнула ближе и коснулась ладонью полога.

Они были там, в этом не было никаких сомнений. Я по прежнему слышала их, не в силах сдвинуться с места.

Проходящие жнецы с любопытством смотрели на меня, но мне было уже все равно.

Я хотела разреветься, выплеснуть эту бурю, что поглощала меня все больше и больше.

Что же я наделала.

— Аврора?

Стоум с любопытством наблюдал за мной, стоя на пороге свой платки. Он был одет совсем не по погоде: штаны, да выправленная белая рубаха, но при этом раскраснелся, словно недавно вышел из драки. Краем глаза, я заметила, как осторожно прислоняет свой меч к одной из перекладин. Значит, действительно тренировался, в такое позднее время? Солнце уже давно покинула небо, уступив свое место маленькому серебристому, серпу. Большинство солдат и жнецов отдыхают, но не Стоум и его личная стража.

Его взгляд стал еще более настойчив.

— Неужели, пришла проведать своего верного пса? — ехидно сказал он, прислушиваясь.

Я отступила от палатки, подняла подбородок и расправила плечи. Стоум слишком хорошо умел пользоваться чужой слабостью. Показывать ему свою я не собиралась.

Стоум не должен был видеть, как всю меня разрывает изнутри, иначе…

— Следи за языком.

Царевич выпрямился и деловито сложил руки на груди, смотря на меня сверху вниз.

— А знаешь, мне начинает это нравиться.

— Что именно?

— Раньше ты была такой хрупкой, милой, податливой, — он вскинул бровь, — Но сейчас, как маленькая лисица, которая норовит стащить курицу пожирнее.

— Надеешься стать этой курицей?

От его тихого смеха я поёжилась.

— Ну что ты. Я привык охотиться на рыжих воровок. — Он откинул полог своей палатки. — Войдёшь? Королеве не стоит бродить одной в такое время.

— Я могу за себя постоять.

Стоум хмыкнул, многозначительно посмотрев на палатку Данияра.

— Не сомневаюсь.

Стоум прищурился. В изумрудных глазах мелькнуло что-то злое, но, когда он снова посмотрел на меня, лицо уже было спокойным.

Я не могла понять, что его забавляет больше: моя ревность или возможность ещё раз задеть Данияра. В любом случае оставаться здесь и выяснять это я не собиралась.

Он отступил в сторону, оставляя мне проход в палатку.

Я осталась снаружи.

— До свадьбы я ещё могу говорить «нет», — сказала я. — Постарайся это запомнить.

Я чуть склонила голову.

— Спокойной ночи, царевич.

****

Свежий снег хрустел под копытами Искры. Она покачивала головой и время от времени фыркала, стряхивая снежинки с морды.

Густой лес редел. Между стволами всё чаще открывались пустые участки земли, захваченные скверной.

К морозному воздуху примешивался сладковатый запах гнили. Под снегом угадывались поваленные стволы, на уцелевших деревьях чернели мёртвые ветви.

Мы медленно огибали Грозовой.

Я узнала дорогу по развалинам старых построек, едва различимым после метели.

На знакомой дороге тревога стала сильнее. Несколько месяцев назад я бежала здесь от Ордена и войска Лыса, надеясь найти в Нави ответы. Теперь возвращалась к тем, от кого едва спаслась, и убеждала себя, что на этот раз знаю, что делаю.

Только вот, вправду ли я бежала?

Я снова перебирала свой план, стараясь не думать о том, сколько в нём зависело от чужих решений. Прежде всего нужно было исполнить обет Видбору — вернуться в Явь. Шрам на левой ладони болел всё сильнее, порой пальцы немели. Я больше не могла убеждать себя, что времени достаточно.

Затем — добиться мира между землями. Стоум обещал договор, и я хваталась за это обещание, хотя сама же помнила, чего стоили его слова прежде. Нави оставалась без меня. Павел вернётся к делам Совета, но надолго ли хватит их согласия, я не знала. Мне нужен был человек, который сможет удержать королевство, если я не вернусь. Дал. Он отдал свою свободу за мою, и я должна была вытащить его из плена. О том, как убедить его и Совет после всего, что я натворила, заставляла себя пока не думать.

А дальше я хотела разрушить Орден. Посеять раздор среди тех, кто им правил, найти Морану и освободить её силу. Пусть сама покончит с теми, кто держал её в плену. Если исчезнет Светоч, может быть, уйдёт и скверна. Может быть, тогда я перестану быть избранной девой с ядовитым клинком в руке. Мне нужно было верить, что это возможно, иначе весь путь терял смысл.

Если удастся. Всё держалось на этих двух словах.

Так сложно.

Я повторяла себе эти слова, как молитву перед сном.

«Умница, девочка»

Шептал в моей голове этот противный, скрипучий голос кошмаров. Он вел меня, в этом я сполна убедилась, когда вновь окунулась в этот страшный сон, после того, как пролила в одиночестве все свои слезы.

За время дороги я едва проронила десяток слов. Сначала пыталась отвлечься, слушая спутников, потом перестала и это делать. Вновь перебирала свой план, хваталась за каждую подробность, лишь бы не возвращаться мыслями к ночи у палатки Данияра.

Я сама отправляла его прочь — и всё равно не могла вынести мысли, что он так легко отпустил меня.

Я всё ещё помнила его поцелуи, слова, которые он говорил, когда мы оставались вдвоём. Как он мог быть таким нежным, а спустя несколько дней уйти к другой?

Теперь мне казалось, что всё это было ложью. Проще было злиться на него, чем допустить: я сама отказалась от того, что он мне давал, а потом потребовала, чтобы он ничего не менял.

— Слишком хмурый вид скоро начнет пугать людей, — усмехнулся Стоум, ровняя свою лошадь с моей.

Я фыркнула и сильнее натянула на себя капюшон плаща.

— Ну же, поговори со мной. До Яви осталось всего ничего, а нам ещё нужно решить, что говорить у ворот. Или ты забыла?

Я плотнее натянула капюшон. О встрече у ворот я думала, но всякий раз откладывала подробности: сначала договориться со Стоумом, потом добраться до стены. Теперь откладывать было некуда. Орден не обязан был открыть ворота той, которая сбежала, а потом сражалась против него под Грозовым. Если им известно о гибели Натальи и Ирины, одного слова царевича может не хватить.

Боги!

— Облегчу тебе задачу, Аврора, — самодовольство так и светилось во всем его виде. Небрежная поза, слегка наклоненная голова, снисходительный тон. Я чуть не потеряла самообладание и не вытащила из ножен на бедре свой черный кинжал. Один из тех, что подарил мне когда-то Данияр. — Последнее официальное послание в Яви было, когда мы только прибыли в Вечный. Не могу утверждать точно, сообщали ли Служительницы положение дел, но учитывая, что Яви не объявила войну, пока мы были вашими пленниками..

— Весьма заслуженно, — буркнула я, крепче сжимая поводья Искры.

Стоум сильнее сжал челюсти и поймал мой сердитый взгляд.

— Я не настолько глупа, чтобы не понимать опасность, которая меня ждет. Как думаешь, что бы случилось, если весть о том, что глава мертва, а царевич в плену дошла бы до Яви?

Стоум ничего не сказал, продолжая смотреть на меня, но полностью застывшие черты лица, были лучшим предостережением, чем любые слова.

— Они бы потребовали вернуть царевича и тело главы Ордена. А ты говоришь, последнее послание ушло ещё из Вечного. Значит, мы хотя бы знаем, что тогда им сообщили: поражение под Грозовым и ваш приезд за мной. Что им известно теперь — другой вопрос.

Он кивнул, соглашаясь.

— Мои люди будут молчать. Я уже об этом позаботился, а вот Служительницы. С ними будет сложнее, ты и сама знаешь почему.

Да, я знала.

Матушки Ордена воспитывали каждую из нас в строгости соблюдения всех правил и клятв Ордена. Каждая из нас чувствовала на себе любое нарушение этих правил. Особенно Служительницы. Прежде, чем получить свой первый серп, каждая из нас приносила клятву верности Ордену, которую не так просто было сломать. Никакие ухищрения, уговоры, подкуп и даже чары не могли заставить Служительницу пойти против этой клятвы. А то, что мы хотели сделать со Стоумом, как раз то, что противоречит всем устоям — обман Ордена Мораны.

Я печально взглянула вперед, где алели плащи моих сестер. Если раньше, я могла с ними хотя бы попытаться наладить разговор, то сейчас это было почти невозможно.

— Наталья и Ирина мертвы. Их командиры казнены, как преступники. Возможно, они обратятся к голосу разума и согласятся с тем, что союз между Нави и Яви очень хорошая идея.

— Нет, не согласятся. — Я выдохнула пар и поёжилась. — Прежде им понадобится новая глава. Если удастся завершить Обряд раньше, они будут вынуждены считаться с твоим титулом. Хотя бы до рождения наследника.

Бровь Стоума удивленно поползла наверх.

— Наследник Белозара, — поторопилась объяснить я. — Если я правильно помню, царица Елена ещё не родила.

— Если родится мальчик, тебя тоже не тронут. Мой брат дал тебе слово, как и я. — сухо сказал Царевич. Жилка на его шее дернулась, и он вновь сосредоточил все свое внимание на мне. — Те слова, что я сказал тебе.. Я от них никогда не откажусь.

Послышался сдавленный звук, будто кто-то старался сдержать смех. Я бросила быстрый взгляд назад и увидела раскрасневшегося Марка, который неловко прятал свой смех за кашлем.

— Прошу прощения, мороз совсем меня ослабил.

Я укоризненно воззрилась на него. Одно дело все время греть уши, но мешать мне вести важный разговор.

Я оглянулась. Позади ехали воины из личной стражи Стоума; они разговаривали между собой и будто не слушали нас. Марк держался ближе всех. За ним следовали Николай с Мишей, а левее — Данияр на иссиня-чёрном Вороне.

Золотистый оттенок его глаз стал холоднее, по моей коже пробежали мурашки. Воздух вокруг нас словно сгустился и повисло напряжение.

Я хмыкнула и резко развернулась, да так, что Искра недовольно фыркнула моим опасным кульбитам на ее спине.

— Твой отец знает, что Видбор…

— Знает, — не дал договорить Стоум, — За это время его скорее всего уже оплакали.

— А Ася? Что с ней?

Я давно не позволяла себе думать об Асе. Она сговорилась с Орденом, помогла заставить меня принять Светоч — после такого я не знала, что осталось от нашей дружбы. Но теперь, на дороге к Яви, вдруг захотелось узнать, где она и как живёт после смерти Видбора. Мне не хватало подруги, которой она была раньше. Той, которой я ещё могла доверять.

— Они не успели пожениться, так что скорее всего батюшка выдал ее замуж за какого-нибудь внучатого племянника. Не беспокойся, она в безопасности.

Что ж, так даже лучше. Нам не придется встречаться, потому что она уверена в моей виновности в смерти ее жениха.

— Ты же сдержишь обещание, Аврора?

Я хмуро подняла на него свой взгляд.

— От своих слов я не отказываюсь.

Стоум хмыкнул и обернулся.

— Слышал, Данияр? Королева сказала свое слово. Не стоит так сверлить меня взглядом.

Я напряглась, представив как исказилось лицо Данияра от этого выпада.

Он пришпорил своего жеребца и поравнялся с нами.

— Осторожнее, царевич, — чеканил он слова, — Вы еще на земле Нави, а в этом лесу слишком много мороков. Кто знает, что может случиться.

Я так крепко сжала рукоять своего кинжала, что заныли пальцы.

— Разве могут быть опасения, когда нас охраняет целый отряд первоклассных жнецов под твоим началом. — с явным пренебрежением ответил ему Стоум, расслабленно положив свою ладонь на луку седла, — Или у тебя есть более важные дела с твоей закадычной подругой? Недавно, весь отряд слышал, как вы несли ночной дозор.

— Если у вас есть хоть капля рассудка, то прекратите немедленно! — прошипела я, озираясь по сторонам с опасением, что их перебранку мог кто-нибудь услышать.

Одно дело опозориться перед Стоумом, но если об этом узнают все наши люди.

Данияр слегка пошевелился. Его правая рука опустила поводья и забралась под плащ.

Стоум ждал ответа, явно довольный тем, как задел Данияра. Тот потемнел лицом. Я направила Искру ближе, не желая дать их перебранке разрастись на глазах у всего отряда.

— Что это значит?

Стоум вновь улыбнулся, наклоняя голову.

— Хватит, — осекла его я, — Данияр, тебе следует вернуться к своему отряду. Здесь тебе нечего делать.

Он скрыл свой взгляд за густыми ресницами и на его губах появился намек на улыбку.

— Возвращайся к своей подруге, Данияр. — подначивал его Стоум.

— Перестаньте, — вновь шикнула я, направляя лошадь между ними, — Ты позоришь мою честь, Стоум.

Эти слова я сказала так тихо, чтобы меня услышал только Стоум, но острых слух Данияра в миг уловил мои пугливые слова. Он напрягся всем телом и стиснул зубы.

— Не беспокойтесь о своей чести, Ваше высочество, — теперь уже Данияр наклонился ко мне, так низко насколько позволял рост его скакуна, — Она давно принадлежит мне. Правда, Аврора?

Вот же пекло.

Он коснулся носом моего виска и глубоко вдохнул, заставляя мое тело откликнуться на его простой жест. Тело окончательно окаменело, а вдох замер где-то посередине груди. Румянец нахлынул на мои щеки и уши, и я отпрянула от него, соблюдая приличную дистанцию.

«И ты ее променял на Яну.»

Данияр выпрямился с удивлением уставился на меня, потом вновь перевел взгляд на Стоума.

«С чего ты это взяла?»

Царевич с подозрением смотрел на изменившееся поведения жнеца, совершенно не понимая, что мы уже вели свой личный безмолвный спор. Это заметил только Марк, который учтиво подвел лошадь ближе и стал отвлекать Стоума пустыми вопросами о размещении его отряда на ночлег.

«Я все видела сама. И слышала. Как и половина лагеря»

Он словно меня не услышал. Его глаза загорелись недобрым огнем.

«И что же ты слышала?»

Да он издевается?

Ветер всколыхнул пряди моих волос, которые выбились из косы и приятно холодил мои пунцовые щеки. Теперь они горели не из-за недавнего смущения, но от злости, которая уже начала щекотать мои нервы.

«Перестать делать вид, что не понимаешь меня. Я слышала, как она пригласила тебя к себе, а потом.. Потом я слышала вас в твоей палатке»

Басистый смех Данияра прервал все тихие разговоры вокруг и приковал к хозяину слишком много удивленных глаз.

«Ревнуешь? А не ты ли совсем недавно хорошенько ударила меня по носу, красавица? Нельзя так играться с мужчинами»

Я рывком вытащила кинжал из ножен и направила острие в сторону самодовольного Данияра. Он даже не пытался оправдываться и смотрел на меня так, словно вообще ни в чем не виноват.

Его глаза горели игривым огоньком, а губы растянулись в той самой, ненавистной мне, довольной улыбке сытого кота.

Марк ошарашенно уставился на меня, Стоум молчаливо наблюдал, уже наверняка догадываясь, что мы с Данияром не просто молчали.

— Ох ты, серьезно? Мы вроде это уже проходили. Метаешь кинжалы ты по прежнему так себе.

— Зато отлично могу перерезать тебе жилы и уложить на лопатки.

— Ну-ну, королевишна, — последнее слово он прошептал только мне, заставляя меня вскипеть от злости, — на лопатки я всегда с удовольствием ложился сам.

Выражение лица Стоума искривилось в гневе, он развернул свою кобылу в нашу сторону и хотел уже приблизиться, но Марк его вовремя остановил, сказав что-то неразборчивое. Краем глаза я заметила, как Павел уже скакал с головы отряда на подмогу.

Пора было это заканчивать. Стиснув рукоять кинжала, я с большой неохотой вернула его в набедренные ножны и перехватила удобнее поводья. С меня было достаточно.

Пришпорив Искру, я двинулась вперед.

— Приходите сегодня в хижину, Ваше Величество. Расскажу, что было в моей палатке. И кочергу прихватите, если без неё никак.

Вслед мне донёсся его смех. Я не обернулась.

*****

Несколько часов дороги до хижины были для меня настоящей пыткой. Меня раздирало любопытство и в тоже время я была настолько зла, что и вовсе не хотела никуда идти.

Он опозорил меня еще сильнее, но на этот раз перед всем отрядом. Боги! Выставил меня полной дурой на глазах у моих же людей. Я была настолько в ярости, что бедная Искра, неожидав от меня такого энтузиазма, жалобно требовала отдыха.

И как только на горизонте замаячила покосившееся хижина, я ослабила поводья.

Та самая хижина стояла у края леса. Когда Юн впервые привёл меня сюда в облике кота, её окружали живые деревья. Теперь до Пустоши оставалось шагов пятьдесят. Мёртвая земля подобралась почти к самому порогу.

Я усилием воли постаралась растоптать лед внутри себя, чтобы не упасть в отчаяние. Чтобы обеспечить безопасность и спасти людей, было отдано слишком много жизней, однако все усилия шли прахом, когда скверна начинала прорастать вглубь страны с невероятной скоростью. Не только в этом лесу, а по всему королевству.

Смерть…

Она всегда найдет способ подобраться.

«Остановись» — мысленно приказала я себе, когда тревога уже начинала набирать все больше силы.

Мне не нужно было в очередной раз об этом думать, чтобы не лежать в одиночестве ночью с открытыми глазами, чувствуя, что я вновь ничего не контролирую.

Спешившись, я велела разместить людей подальше от печатей, сдерживавших скверну. Жнецы должны были показать воинам Лыса границу и предупредить, чтобы никто не трогал рун. Я помнила, как сама не смогла оторвать рук от заражённой земли. Ещё раз испытывать это на ком-то из своих людей не собиралась.

Служительницы с тревогой смотрели на мёртвую землю. Я поручила им первый дозор вместе со жнецами: за печатями следили все, независимо от прежних распрей. Девушки молча согласились.

Когда коней разместили, палатки поставили и люди расселись у костров, я наконец смогла отдохнуть.

— Вот же паршивец, — буркнула я, войдя в свою палатку. Её поставили рядом с хижиной, куда Данияр пригласил меня на разговор. Случайность? Зная его, я в этом сомневалась.

Скинув с себя плащ, я принялась расшнуровывать корсет, который за несколько дней пути уже изрядно доставлял неудобства. Когда с ним было покончено, я облегченно вздохнула полной грудью и выправила рубашку из штанов.

Завтра Павел и большая часть жнецов повернут в Гроск, а я пойду через Пустошь к Яви. Со мной останутся Юн, Марк, Николай и Яна. Юн будет следить за Стоумом в облике кота, Марк с Николаем — охранять меня, Яна пойдёт под видом служанки. Мы с Павлом договорились об этом заранее: обещание царевича не заменяло ни охраны, ни сведений о том, что ждёт нас за стеной. Яна в этой маленькой свите тревожила меня больше остальных.

Данияр должен был остаться здесь.

Я понимала, что моих слов ему будет недостаточно и он наверняка предпримет какой-нибудь безрассудный поступок и пойдет за мной, но то, что я планировала сделать.. Боги, это было сложнее всего.

Я должна была приказать ему остаться.

Кровь Чернобога позволяла мне отдавать жнецам приказы, которым они не могли противиться. Я уже видела, как это работает. Алан заставил Данияра забрать его жизнь, и тот не смог ослушаться. Теперь я собиралась воспользоваться той же властью.

Я села на край кушетки и посмотрела на левую ладонь. Шрам ныл. Одной клятвой меня уже гнали туда, куда я боялась идти; теперь я сама собиралась лишить Данияра выбора.

Я ещё ни разу не отдавала кровного приказа. Не хотела такой верности — той, которую нельзя нарушить даже ради собственной воли. Но без приказа Данияр пойдёт за мной. Я знала это так же хорошо, как знала, что он возненавидит моё решение. «Зато останется жив», — повторила я себе. В последнее время этим можно было оправдать всё, что угодно.

Я села и запустила пальцы в свою рыхлую косу.

Что ж, хороший вечер, чтобы все закончить.

Когда томительное ожидание стало почти невыносимым, я вышла из палатки. Большая часть людей уже давно отправилась отдыхать. Кое-где, среди деревьев еще виднелись огни костров и слышались тихие разговоры, засидевшихся за байками вояк. Моего присутствия даже никто и не заметил, когда я осторожно, прячась в тени прошла к покосившейся хижине.

Хижина стояла под тяжёлой снежной шапкой. Бочка у крыльца промёрзла и пошла трещинами, между досками двери виднелись щели. В окнах было темно. Я осторожно ступила на скрипучее крыльцо, толкнула дверь и вошла.

Внутри почти ничего не изменилось. Стулья стояли вразнобой, на пыльном столе остался пустой таз. Рядом лежала бесформенная куча ткани. Я не сразу поняла, что это платье, в котором пришла в Нави. Когда-то белое, теперь серое от пыли.

Я протянула руку к платью, но остановилась. Вспомнилось, как стояла здесь промокшая, не понимая, куда попала и что теперь делать. Тогда впереди было столько неизвестного. Сейчас я знала больше, но легче выбирать от этого не стало.

— Все же пришла.

Я вздрогнула и обернулась. Данияр стоял в тени у печи. Я не заметила его, когда вошла. Он смотрел на меня, не приближаясь.

— Будем считать, что это обычное любопытство.

Сердце нервно затрепетало.

Данияр хмыкнул, но не стал приближаться ко мне.

— Значит, любопытство ещё сильнее злости, — сказал он. — Уже неплохо. Сядь, Ава. Нам нужно поговорить.

За дверью хрустнул снег: кто-то остановился у крыльца. Данияр заметил мой взгляд.

— Юн. Я попросил его прийти.

Данияр придвинул к столу стул и сел, кивком указав на второй. Я помедлила, затем устроилась напротив. Между нами осталась вся ширина пыльной столешницы.

— Так значит, ты все продумал, чтобы заманить меня сюда?

— Не без этого, — Данияр повел плечами, опуская взгляд, — Ты очень хитро избегала разговоров со мной.

— Так у вас с Яной… — мой голос предательски дрогнул.

— Нет. Я любезно предоставил ей свою палатку для того, чтобы она — он замолчал, улыбчиво подбирая слова, — немного отдохнула.

— С рекрутом?

— Именно с ним. Странно, что ты не залезла в мою голову, чтобы проверить. В отличие от тебя, я не прячусь.

Я отвела глаза. Спросить я действительно могла. Но после собственной утайки легче было поверить в худшее, чем услышать его ответ.

— К чему всё это, Аврора? Ни за что не поверю, что ты затеяла этот балаган только из-за Совета. — Он подался вперёд, опершись локтями о стол. — Что ты задумала?

— Я все рассказала.

— Да брось. Мир между мирами? Пф, за кого ты меня принимаешь.

От того, как он это произнес, я прищурилась.

— Опять решила всех спасти и никого не спросить? Дал, мир между землями — хорошо. А я тебе для чего? Отправь меня в Явь, Ава. С отрядом я смогу…

— Отряд заметят ещё у стены, — перебила я. — Светочи там больше нет, но стража осталась. Пробраться одному и вывести оттуда Дала — не одно и то же.

— Раньше это удавалось.

— Юн был котом и шёл один. Даже если вы проберётесь внутрь, как вернётесь с Далом? После его исчезновения Орден поднимет всех. Ты сам знаешь, что вас будут искать.

Данияр стиснул челюсти. Он не стал обещать, что легко справится, и от этого было только хуже: я ведь знала, что опасность его не остановит.

— Отлично, — буркнул он, — Так ты решила ворваться в Яви, притворившись невестой царевича, но почему оставляешь жнецов здесь? Этого я не могу понять.

— Потому что я не притворяюсь.

Сердце пустилось вскачь. Я хотела сглотнуть, но в горле пересохло.

Данияр помрачнел и вновь откинулся на стуле. Под его глазами еще сильнее залезли тени, да так, что я почти перестала различать его лицо в полутьме.

— Почему?

Его голос звучал тихо и так печально, что мне захотелось бросить все и признаться. Обнять его и пообещать, что я никогда больше не буду так поступать. Но с трудом хватило выдержки, чтобы не вскочить со стула и не броситься к нему.

— Я дала обет вернуться. С тобой или без тебя, мне придётся идти, — сказала я. — А Стоуму нужен престол. Это хоть что-то, за что можно ухватиться.

Он вновь фыркнул, сложив руки на груди.

— Ты видела, на что они способны, и теперь отдашь себя им в руки? — Он наклонился вперёд. — Стоум возьмёт всё, что ты пообещала. И ещё попросит. Ты ему нужна, пока он не получил своего, Ава. Что будет потом?

— А ты знаешь, что будет потом?

— Нет. Поэтому и прошу: давай решать вместе. Хотя бы один раз, пекло!

Я вскочила со своего стула пылая злостью.

— Ты пользуешься мной так же, как и он! — выпалила я и сразу поняла, куда ударила. Данияр замер. Я знала, что это неправда. Знала, как он искал меня, сколько раз оставался рядом, когда проще было уйти. Но сейчас хотелось разозлить его, заставить отступиться, и я выбирала слова побольнее. Только от них не становилось легче ни ему, ни мне.

Я хотела другой жизни. Просыпаться рядом с ним, не считая оставшиеся дни, спорить из-за пустяков и знать, что вечером он вернётся. Ещё недавно мне казалось, что корона поможет получить хотя бы это. Теперь я шла к Стоуму и убеждала себя, что спасаю Данияра. А он сидел напротив и смотрел на меня так, будто я уже ушла.

Данияр поднялся следом и упёрся ладонями в стол.

— Пользуюсь? — переспросил он. — Ты правда так думаешь? Или решила добить меня, чтобы наверняка не пошёл следом? Пекло, Ава. Я здесь. С тобой. Что мне ещё сделать, чтобы ты перестала отталкивать меня?

— Не надо ничего делать! — Голос сорвался. — Я больше не прошу.

Он шумно выдохнул и опустил голову. Я ждала нового резкого ответа, но он молчал, глядя в стол.

Когда Данияр наконец поднял глаза, злость ещё оставалась в них, но под ней было что-то другое. Я уже видела его таким — там, в моих покоях, после разговора со Стоумом. Отчаяние, которому он не находил выхода.

— Ты помнишь кровные узы? — спросил он.

Я растерянно кивнула. Он говорил о них раньше, когда мы наблюдали за первым перекидом молодых перевёртышей. Но сейчас в его голосе не было ни тени тогдашней насмешки.

— Ты хочешь… — Я не смогла договорить.

— Да.

Данияр подошёл к двери и открыл её. На крыльце стоял Юн. Он окинул нас взглядом, задержался на лице друга и тяжело вздохнул.

— Не передумал? — спросил он.

Данияр качнул головой. Юн вошёл, прикрыл за собой дверь и остался возле неё.

— А твоя клятва? — спросила я.

— Никуда не денется.

— Это чистое безумие, брат, — сказал Юн. — Ты знаешь, что будет, если он узнает.

— Знаю, — отрезал Данияр.

Я посмотрела на Юна, надеясь, что он объяснит иначе. Найдёт в этом обряде хоть что-нибудь, что позволит Данияру не нарушить клятву. Но Юн молчал.

— Ты говорил, что запрет не обойти.

— И сейчас говорю. Обойти нельзя.

— Чернобог убьёт тебя.

— Возможно.

— Не «возможно», — жёстко сказал Юн. — Не успокаивай её. Ты сам мне покоя не даёшь с этим с тех пор, как она объявила о браке.

Мои глаза в страхе округлились и я резко подняла кинжал, направляя его на Юна.

— Ты решил, что после этого я останусь?

— Я хочу, чтобы ты осталась. Пекло, да, хочу.

— А если я всё равно уеду?

Он отвёл взгляд. Так ненадолго, что я почти не успела заметить.

— Тогда хотя бы не говори, что я тебе ничего не дал. — Он выдохнул и потёр лицо ладонями. — Нет. Не так. Проклятье… Я не хочу тебя покупать, Ава. Просто не знаю, как ещё удержать.

Юн подошёл к столу и положил на него небольшой мешочек. Пальцы замерли на завязке. Он ждал, пока мы договорим.

Мне хотелось броситься к Данияру. И так же сильно — остановить его, пока он не сделал того, за что придётся платить жизнью. Я ведь уходила именно затем, чтобы он остался жив.

— Даже ради тебя, я не смогу переступить через то, что я прошел, становясь жнецом. И нет никакого способа обойти наш кровавый ритуал, пойти против Чернобога, — невозмутимо продолжал Данияр. — Кровавый Ритуал останется со мной, — сказал он. — Ты должна это понимать. Новая клятва не отменит старую

От этих слов стало холодно. Он предлагал мне не спасение, не найденный выход. Он соглашался переступить запрет, потому что больше не видел, как нам быть. «Даже ради тебя, я не смогу переступить» — я вновь и вновь прокручивала эту фразу в своей голове, словно пробуя ее на вкус. Она была едкой, обжигающей и горькой. Настолько горькой, что мой живот вновь скрутило.

— Я не хочу, чтобы ты умер из-за меня.

— Маленькая врунья, — глаза Данияра сверкнули в полутьме цветом раскаленного меда, он сделал уверенный шаг ко мне, приблизившись почти вплотную.. От него пахло выделанной кожей и хвоей, запахом, которые всегда кружил мне голову и заставлял забывать обо всем. Он нежно убрал выбившуюся прядь моих волос за ухо и прикоснулся мозолистой ладонью к щеке, — Это последнее, что я могу тебе дать, и если тебе все равно будет мало — доведи пророчество Стриги до конца, потому что…. — он прикрыл глаза и тяжело задышал, словно слова причиняли ему невыносимую боль, — Потому что ты… важнее всего на свете.

Я потянулась к нему и замерла, не коснувшись. Он ждал. Впервые за весь вечер я не знала, чего хочу сильнее: принять его предложение или не дать ему произнести новую клятву.

— Я не могу обещать, что завтра останусь здесь, — сказала я. — Не могу, Данияр.

Он закрыл глаза. По тому, как напряглась его челюсть, я поняла: именно этих слов он и боялся.

— Знаю.

Самые сильные чары в Нави скрепляли кровью. Клятвы верности, обеты. И узы, которыми он предлагал связать нас сейчас — один раз, на всю жизнь.

— Ты всё равно хочешь этого?

— Хочу. А ты?

Его слова, такие простые и одновременно такие значимые, эхом разносились в моем сознании. То, что он мне предлагал было больше, всегда было больше того, что я просила от него. От этого щемило душу. В этот миг время словно остановилось, и мир вокруг меня стал зыбким, словно отражение в воде. Я смотрела на него глазами полными слез, и видела мужчину, чей взгляд был полон надежды и любви, той самой, которую он не мог описать мне словами. Еще немного и я бы стала самой счастливой во всех мирах, но мрачная тень сомнения охватила меня, словно агония.

Я пришла сюда попрощаться. На рассвете собиралась уйти за стену и не знала, вернусь ли. Нужно было сказать «нет». Удержать его от этого шага, раз уж я взялась спасать его вопреки всему. Но передо мной был Данияр, который сам выбирал меня, и у меня не хватало сил отказаться.

— Хочу, — сказала я наконец. — Но мне страшно.

Данияр осторожно взял меня за руку. Его пальцы тоже были холодными.

— Мне тоже, красавица.

Я сжала их в ответ, а потом сама обняла его. Несколько мгновений он просто держал меня, прижавшись губами к виску. Юн молчал. Когда я отстранилась, Данияр ещё раз посмотрел мне в глаза и только тогда принялся расстёгивать мои доспехи. Он выправил мою рубашку из штанов и стал расстегивать пуговицы. Умом я понимала, что его стоит остановить, но чертово сердце ликовало, а тело отказывалось слушаться меня. Данияр расправился с последней пуговицей и бережно снял с меня белую ткань. Я осталась перед ним в штанах и в тонком нижнем платье

Юн отодвинул стол ближе к окну, освобождая место. Из мешочка достал красную ткань и несколько рун, вырезанных на белёсых камнях: гебо, беркана, отала. Данияр сложил на стуле нашу одежду. Я вынула кинжал и передала Юну.

— Ещё можно остановиться, — сказал Юн, посмотрев сначала на Данияра, потом на меня.

— Начинай, брат. — Данияр опустился на колени и протянул мне руку. Я встала рядом с ним. Он попытался улыбнуться. — Только без длинной проповеди. Ты ведь умеешь.

— Вот уж не тебе просить о краткости, — буркнул Юн, беря красную ткань. — Правые руки. Ладонями вверх.

Данияр протянул руку ладонью вверх. Я смотрела на него. Он перестал улыбаться, но в его плотно сжатых губах и во взгляде сквозила решимость. С бешено бьющимся сердцем я повторила его движение.

— Будет больно, но недолго, — тихо предупредил Данияр. Я кивнула.

Юн опустился рядом с нами, держа в одной руке всю ту же красную тряпицу, а в другой изогнутый кинжал с красивой, костяной рукояткой.

— Сделаю надрезы, как при непреложном обете. Потом приложите правые ладони к плечу друг друга. Слова повторяйте за мной.

Кинжал блеснул в полумраке комнаты, когда Юн быстрым движением порезал ладонь Данияра.

— Смотри на меня, — Данияр выдохнул.

Это была минутная боль, которая пронзила мою ладонь и проникла в самое сердце, пройдясь колючей волной по всей руке. И когда я прикоснулась к горячему, точенному плечу Данияра, чуть ниже ключицы, там где виднелся неровный шрам от и моего кинжала, боль вовсе прошла, сменившись приятным покалыванием.

Юн связал наши левые руки красной тканью и начал произносить слова клятвы. Я слушала, заставляя себя не пропустить ни слова, и повторяла за ним. Данияр говорил следом. Его голос был низким, чуть хриплым, и каждый раз, услышав его, я сжимала пальцы на его плече.

Мы связывали себя на всю жизнь. Не освобождались от прежних клятв, не отменяли ни пророчества, ни обета Видбору. И всё же сейчас я соглашалась, потому что не могла заставить себя уйти, не приняв его протянутой руки.

Золотые нити переплелись вокруг наших тел. Я почувствовала, как ладонь Данияра дрогнула на моём плече, и подалась ближе. Хотелось удержать это мгновение, пока за стенами хижины ещё не наступил рассвет.

Данияр смотрел на меня с нежностью, и его, такие необычные, почти янтарного цвета глаза, сияли медовым светом. Он словно не мог насмотреться на меня, а я на него: как он едва заметно улыбается, как щурит глаза во тьме.

Мы продвинулись к друг другу еще ближе, в тот момент, когда последние слова клятвы были сказаны Юном, места, где наши ладони соприкасались с телами друг друга стало сильно жечь.

— Ты моя, — сказал Данияр, тягучим голосом, — А я — твой.

— Сегодня и всегда.

Я произнесла это и прижалась лбом к его лбу. Хотелось забыть всё, кроме его дыхания рядом. Но за тонкими стенами хижины лежала дорога к Яви, и даже сейчас я знала, что утром пойду по ней.

Если бы только этот вечер мог не закончиться.

ГЛАВА 4
ЛЮБОВЬ МОЯ
ДАНИЯР

Многое нужно было сделать по-другому и уже давно.

А чего делать было не надо, так это бороться с чувствами к ней. Надо было держаться за нее с нашего первого поцелуя, как мне и хотелось, и не отпускать от себя, нужно было раскрыться целиком. Но мой страх и предрассудки привели нас туда, где мы есть. Оглядываясь назад, я мог найти тысячу моментов, которые подводили меня к черте, после которой мне было уже наплевать на то, что случится со мной — главное, чтобы она была жива. Тысячу прекрасных и не очень моментов, которые заставили меня влюбиться в эту женщину, которая мирно дышала рядом со мной на кушетке. Именно там, где я ее все время представлял.

Мы связали себя кровными узами, но облегчение так и не пришло. Я лежал рядом с ней, слушал ровное дыхание и не мог отделаться от страха. Не перед Чернобогом — к этому страху я давно привык. Казалось, я что-то упустил. Сделал всё, на что прежде не решался, а самого важного так и не услышал.

Сегодня Аврора спала без кошмаров. Плотнее завернулась в мех и прижалась ко мне, свернувшись на боку. Я старался не двигаться, чтобы не разбудить её. Сам за всю ночь так и не сомкнул глаз.

Под ключицей покалывало место, которого касалась её ладонь. Новая отметина напоминала: я пошёл против своего бога. Кара, обещанная нам ещё во время Ритуала, пока не настигла меня. Это не означало, что о ней можно забыть.

Еще не время.

Когда сквозь полог палатки пробился утренний свет, я решил встать. Тревога не отпускала. Я смотрел на спящую Аврору и вспоминал, как она сказала вчера: не может обещать, что останется. Я слышал это. И всё равно позволил себе надеяться, что узы что-то изменят.

Либо я уже сходил с ума от этой женщины, либо чуйка жнеца все же брала свое.

Я осторожно выбрался из-под меха и натянул штаны. Аврора пошевелилась, и я замер. Если проснётся, не удержусь — снова лягу рядом. Или начну тот же спор, от которого мы оба уже устали.

«Ты и сам не лучше»

Она упрямо собиралась спасти меня, не спрашивая, нужно ли мне такое спасение. Я упрямо пытался удержать её. И дело было не только в том, что за стеной её ждал Орден. Стоило представить рядом с ней Стоума, как начинало жечь в груди. Я знал, что не могу выбирать за неё, но от этого ни ревность, ни страх не становились слабее.

Вчера мне казалось: отдам ей всё, что просила, и она останется. Теперь, глядя на её спокойное лицо, я уже не был так уверен. Цель оправдывала все средства, ведь так?

Натянув тунику и накинув плащ, я вышел из палатки. Мороз сразу забрался под одежду. Сегодня было ещё холоднее, зато снег перестал идти.

Выдохнув маленькое облачко пара, я плотнее запахнул плащ, наблюдая за тем, как лагерь просыпался.

Всё выглядело привычно, и я постарался убедить себя, что тревожиться не о чем.

У костра собрались служительницы. Над мисками с похлёбкой поднимался пар. К ним подсели солдаты Лыса, и я поймал себя на том, что ищу среди них чёрные одежды своих людей. После всех стычек эти двое держались вместе — неудивительно.

С другой стороны лагеря собирали палатки, шумно бранясь все те же солдаты Лыса. Даже слишком поспешно и тщательно они складывали свои пожитки в мешки.

Я напрягся, внимательно всматриваясь.

Зеленые и красные пятна, мелькали перед глазами все чаще, но ни одного в черном. Ни одного жнеца.

Несколько отрядов моих людей и перевертышей патрулировали лагерь всю ночь, так что не удивительно, что в такую рань они могли все еще спать…

Возле привязи уже седлали лошадей. На вьючных подтягивали поклажу. Для обычного подъёма слишком поспешно.

«Очень надеюсь, что ты не спишь!»

Юн не ответил. Обычно хватало одного мысленного окрика, чтобы услышать его недовольное бурчание. Я позвал ещё раз — и снова ничего.

Сердце толкнулось в горло.

«Ава?» Она тоже не ответила. Я заставил себя выдохнуть: несколько минут назад оставил её спящей. Но тревога уже не походила на обычную мнительность.

Сорвавшись с места, я быстрым шагом пересек лагерь, уверенно направляясь к Павлу.

Этот противный малец наверняка знал, что здесь происходит.

— И куда интересно, все собираются? Приказа поднимать отряд не было! — я бесцеремонно ворвался к нему в палатку, застав его врасплох. Десница застыл с ножнами в руке и на его молодом лице буквально на мгновение застыла растерянность, но потом вновь сменилась сдержанностью, которая всегда меня бесила.

Павел тяжело выдохнул и продолжил свои сборы, закрепляя на поясе ножны со своим мечом.

— Приказ был. Вечером. Ты на собрание не пришёл. — Павел говорил ровно, но плечи у него напряглись. — Мы возвращаемся в Гроск.

— Да неужели, — процедил я сквозь зубы, — Так почему же ты не поднял и моих ребят?

Павел вновь тяжело вздохнул и поднял свой взгляд на меня. Взгляд полный… Боги… Его взгляд был полон сожаления, и тогда я понял.

— Они уходят? — эти слова были такими тяжелыми, что я с трудом вырвал их из себя, все еще не веря, что Аврора так могла поступить. Даже после того, что случилось вчера.

Я отдал ей душу.

Я переступил клятву, потому что боялся её потерять. Она знала это. Но ведь и я слышал: обещать остаться она не могла. Только сейчас эти слова наконец дошли до меня.

Павел кивнул, подтверждая то, что я уже и так знал.

Ярость переполнила мою грудь, обжигающе горячая. Опять.

— У меня отдельный приказ удержать тебя от безрассудства.

— Как будто ты это можешь, — прошипел я, сжимая кулаки в тщетной попытке сдержаться и не врезать ему.

— Она сама попросила.

О нет. Только не его извиняющийся тон. Я больше не хотел его слушать и чуть ли не выбежал из его палатки, как раз вовремя.

Аврора шагала прочь от своей палатки в полном боевом облачении Служительницы в сторону Искры.

Невыносимая заноза в моей заднице.

— Решила сбежать, как последняя трусиха!

Аврора оглянулась и ускорила шаг, не ответив. Пальцы закололо. Я сжал кулаки, заставляя тени держаться под ногами. Не хватало ещё напугать половину лагеря, пока пытаюсь поговорить с собственной… С ней. Поговорить с ней.

Я догнал её у лошадей и встал перед ней. Она остановилась, глядя куда-то мне в грудь.

— Нет, красавица. Сначала посмотри на меня.

— Мы это обсуждали, — прошептала Аврора, пряча от меня свои бесстыжие серые глаза.

— Я надеялся, что после вчерашнего ты хотя бы попрощаешься. Не уйдёшь, пока я сплю.

— Это больше, чем наши разногласия..

— Не смей начинать заново, — сила прошлась по мне колючей волной, поднимая волосы на затылке дыбом. Еще немного и я сорвусь.

Стоум наблюдал из седла, не скрывая удовольствия. Я отвёл от него взгляд. Сейчас была важна Аврора, а не этот ублюдок. Если начну с ним, уже не сумею сказать ей ничего, кроме новой злости.

— Я поеду с тобой.

— В Яви достаточно своих бродячих псов, — бросил Стоум. Я не посмотрел на него. Только не сейчас.

Аврора убрала с лица выбившуюся серебристую прядь и наконец подняла глаза. Мне показалось, что она колеблется, и я тут же ухватился за эту надежду.

Я коснулся ладонями ее лица.

— Теперь мы с тобой окончательно и бесповоротно связаны, — ее губы дрогнули в улыбке, и я продолжал, — Все, что происходит с тобой, касается и меня. Чтобы ты не задумала — это теперь и всегда и моя битва тоже. Дай мне возможность разделить все это с тобой.

Ее глаза встретились с моими, взяв меня в плен. У меня чуть не перехватило дыхание, когда за светлой пеленой ее уже влажных глаз, я смог различить всю ту нежностью и заботу, которая она готова была мне дарить.

Ее мягкие ладони, обхватили мои, нежно поглаживая мою грубую и воспаленную от мороза кожу. И я вздохнул с облегчением — хвала богам живым и мертвым, она меня услышала и больше не упрямилась.

— Все будет хорошо.

— Дай мне пойти с тобой, Ава.

Она улыбнулась, и это была самая умопомрачительная улыбка, которая заставляла меня сворачивать горы. Я сгреб ее в охапку и крепко прижал к себе.

«Прости»

И этого было достаточно, чтобы я погиб.

Сила нарастала во мне, обжигала и без того горячую кожу, отдаваясь сильной дрожью в ногах. Я чувствовал, как мои же тени опутывают меня, приковывая намертво к земле.

Я ошеломленно застыл, молча наблюдая за тем, как Аврора выбралась из моих объятий и попятилась.

— Прости, — повторила она вслух, отворачиваясь.

— Не смей так со мной поступать. — Голос едва слушался. Я узнал это давление в крови. Алан уже заставлял меня подчиниться, и сейчас Аврора взывала к той же силе. Не к узам, которые мы приняли вчера. К крови Чернобога во мне.

Этого не могло быть.

Я пытался заставить тело сдвинуться. Тщетно. Ярость жгла изнутри, тени клубились у самых ног, но кровь уже подчинялась её воле.

Аврора горестно бросила на меня последний взгляд и бросилась к своей лошади. Умелым движением она забралась в седло, кинула взгляд на довольного ублюдка Стоума и расправила плечи, всем своим видом показывая мне и невольным участникам всего этого абсурда, что она уже не Аврора — она королева по крови.

— Жнец, ты помнишь свою клятву? — От прошлой Авроры не осталось и следа. Холодная, расчетливая и лживая.

Она подняла руку. Я смотрел на неё и всё ещё ждал, что она остановится.

Я взревел, слыша позади себя, как мои люди преклоняют перед ней колено, под натиском королевского приказа, но я все еще стоял.

— Приказываю, — её голос, усиленный чарами, разнёсся по лагерю. — Все жнецы, кроме Юна, Марка, Николая и Яны, останутся в Нави. Не вступайте в Пустошь и не переходите в Явь без моего разрешения. Охраняйте наши земли и людей.

— Ваше слово — наши узы, — повторили жнецы, позади меня.

— Еще. Хоть. Слово. — Мой голос превратился в сдавленный хрип, когда она надавила на меня сильнее, — Не. Смей.

Я упал на колени. Попытался подняться — собственное тело не слушалось. Аврора смотрела на меня, не опуская руки. Кровь отзывалась на её приказ, и от этого было не только больно. Она знала, что я не могу отказаться.

Глаза заволокло ярким цветом ярости, и тени заструились из-под меня, добираясь до Искры. Лошадь испуганно заржала, стуча копытами по мерзлой земле стараясь отогнать черноту от себя. Паника распространилась по всем лошадям и людям, которые собирались покинуть лагерь. Даже Стоум изрядно побледнел, отводя своего жеребца подальше от Искры, спасая свою никчемную шкуру.

Стоум отвёл коня подальше. В другой миг я обрадовался бы его страху. Сейчас даже на это не осталось сил.

Я снова попытался встать. Всё, чего хотел, — заставить Аврору услышать меня, прежде чем она скажет ещё хоть слово.

Но в отличие от остальных, Аврора не дрогнула.

— Приказываю, — мои тени уже добрались до Авроры, опутывая ее тело, — Данияр, ты не смеешь отправляться за мной где бы я ни была. Ты не ступишь и шагу, — они добрались до ее горло, сжимаясь, но не достаточно сильно, чтобы заставить ее замолчать, — Не ступишь и шага от Павла.

Я не хотел сделать ей больно. Никогда! Но я всеми силами пытался заставить ее замолчать. Закрыть ей рот своими тенями, связать, лишь бы она не продолжала.

Последние слова ей дались с трудом, но все же дались и она обрушила на меня всю свою силу.

Приказ ударил по крови. Боль прошла через всё тело, и я больше не смог удержаться на коленях. Снег обжёг лицо.

Сердце заикнулось, я задохнулся, полностью падая на снег.

— Ваше слово — наши узы, — прошептал я, еле шевеля губами, окончательно проваливаясь в непроглядную темноту.

АВРОРА

— Похвально.

Я глубоко вдохнула, сдерживая подступившую тошноту. Подняла подбородок, чтобы Стоум не заметил, как дрожат губы.

Стоум разглядывал меня, словно искал следы недавней ссоры. Я выдержала его взгляд так, словно все что я сделала несколько часами ранее мой обычный день.

Боги меня раздери, совершенно необычный. На своей спине, я до сих пор чувствовала гневный взгляд Яны, которую взяла с собой сопровождать меня. И Марка, и Николая, и даже Служительниц. Все они смотрела на меня с глубоким удивлением и негодованием, потому что я, приказала своим жнецам не приходить за мной. И не просто приказала, я воспользовалась чарами. Самое главное, я приказала ЕМУ, единственному человеку, который готов был сровнять все на своем пути. Человеку, которого боялись, пожалуй, все мои враги, я приказала остаться и не покидать границы Нави.

Его взгляд до сих пор горел в моей памяти — полный холодной ненависти. В тот момент, я почувствовала себя именно такой, как обо мне говорили бывшие сестры Ордена. Я почувствовала себя предательницей.

Я всё ещё видела, как его тени ползли по снегу к Искре, а потом резко отхлынули. Даже тогда он удержал их. А я не остановилась. Договорила приказ, пока он боролся с собственной кровью.

Хотя, я этого заслуживала. Надо было сказать ему еще вчера, нужно было остановиться, но мне так хотелось хотя бы на минуту забыться и почувствовать себя счастливой. Быть просто его Авророй.

— Я не нарушаю обещаний, Стоум, — ответила я, и уверенность, подаренная этим откровением, словно укрепила все мое тело.

Это ведь правда. Я не нарушаю обещаний, чего бы мне этого ни стоило. Ведь так, Аврора?

Я крепче взяла поводья и направила Искру по узкой тропе между чёрными лужицами.

Нам осталось совсем немного до главных ворот крепости Ордена Мораны и границ Яви. За ними меня ждет в разы больше опасностей и проблем, чем те, что я оставляла сейчас в Нави. Об этом мне нужно было думать.

Но стыд, затопивший меня, сожаления и переплетения чувств, которые я так и не смогла понять, камнем упали где-то внутри меня, заставляя вновь и вновь, возвращаться к тому моменту, когда я приказала.

Я пыталась сосредоточиться на дороге: обходила чёрные лужицы, следила за копытами Искры. Но ни зловоние скверны, ни холод не могли вытеснить то, что осталось позади.

— В этом я не сомневался, — в его тоне звучало высокомерие. Нет, что-то большее, но я не могла этого различить. — Мы не обсуждали, как будем объяснять наше прекрасное возвращение.

— Нет ничего лучше правды, тебе так не кажется? Не хочу отнимать у тебя возможность, показать себя с лучшей стороны.

Он сузил глаза с немой злобой, обещающей возмездие. Но мне было все равно.

До самых ворот мы больше не разговаривали. Когда из серого неба выступили стены крепости, я невольно натянула поводья. Искра остановилась. Я заставила себя двинуться дальше, хотя тело помнило это место лучше, чем хотелось.

На стене появлялись люди. Красные плащи служительниц развевались на ветру, будто над крепостью поднимались языки пламени.

Патрульные внимательно наблюдали за тем, как наша внушительная процессия подходила к главным воротам, минуя самые большие очаги скверны.

Впервые я разглядывала крепость с этой стороны не на бегу. Каменные блоки были иссечены глубокими бороздами. Следы когтей чуди тянулись вверх — твари пытались взобраться на стены.

На массивных воротах из чёрного дерева виднелись свежие защитные руны. После моего побега и исчезновения Светочи прежнего купола не стало. Похоже, служительницы искали другие способы удержать чуди за стеной.

Я невольно посмотрела на руны с уважением. Потом напомнила себе, зачем приехала.

«Помни, зачем ты здесь! Помни, что они сделали» — эти слова я повторяла себе вновь и вновь, пока они не зазвучали во мне набатом.

Я вдохнула сырой воздух с запахом прелых листьев и натянула капюшон старого красного плаща.

— Мы дома, княжна, — расплылся в довольной улыбке, Стоум, когда главные ворота с невыносимым скрежетом и грохотом стали распахиваться перед нами.

— Она королева, — прошипела Яна, поравнявшись с нами.

Царевич безразлично пожал плечами, подшпоривая своего жеребца, чтобы тот смелее прошел вперед к началу нашего отряда.

— Не надо выводить его из себя.

— Мне насрать на его удовольствие. А ты попробуй и меня заставить кровью — у дома Вейран станет на одну голову меньше. — Яна откинула косу за спину и положила ладонь на рукоять кинжала.

Что ж, мы вновь вернулись к тому, с чего начали.

Глубоко выдохнув, я постаралась улыбнуться ей.

— Всему свое время, наберись немного терпения.

Не дожидаясь ответа, я повела Искру за Стоумом в открытые ворота.

Нас ждало несколько десятков Служительниц на главной площади возле главных ворот. Десятки взглядов ненавистных, удивленных, внимательных были прикованы к нам. За тесными рядами красных плащей, мелькали белые одеяния Прислужниц и черные одеяния Матушек. Казалось, что все жители крепости подходили к главной площади, чтобы поглазеть на вновь прибывших.

На главной башне ударил колокол, возвещая о возвращении отряда. Когда-то я радовалась этому звуку. Сейчас считала удары, стараясь не смотреть на сомкнутые ряды служительниц.

За последним всадником захлопнулись ворота. Я разжала левую ладонь: боль, к которой уже почти привыкла, стихла. Остался только шрам. Я вернулась в Явь. Обет Видбору больше не гнал меня вперёд — всё остальное мне предстояло сделать по собственной воле. На площади тем временем умолкли голоса. Служительницы сомкнули ряды и обнажили серпы.

— Холодновато встречаете своего царевича, — заметил Стоум. Он спешился, помог мне сойти с Искры и оставил ладонь на моей талии. Я не отстранилась. Нашу сделку теперь видели все.

— Ваша светлость, мы не ожидали вас увидеть, но честное слово, для нас это великая радость.

Этот голос я не спутаю ни с чем. Приятная хрипотца, елейность. Мирод протиснулся между двумя Служительницами и вышел на свободный пятачок площади к нам.

Все такой же низенький, полноватый, только больше седых волос на лысеющей голове. Он поправил свой меховой сюртук, внимательно изучая весь наш отряд своими маленькими, черными глазками. Когда его взгляд коснулся меня, он опешил и побледнел.

— Схватить её. — Мирод с трудом выдавил слова. Служительницы двинулись вперёд, но Яна уже спрыгнула с коня и встала перед нами. Николай обнажил клинок справа, Марк — слева. Я услышала, как Стоум вытащил меч. Хватило бы одного неверного движения, чтобы площадь залила кровь.

— Еще шаг и мой меч обагрится кровью, — рявкнул Стоум, подталкивая меня за свою спину, — Аврора пришла сюда по собственной воле, чтобы исполнить свой долг.

Мирод побагровел. Он поправил ворот сюртука и выпрямился, продолжая смотреть на нас. Служительницы остановились, ожидая нового приказа.

— По закону Яви, она моя невеста.

— Она отступница, — с напором выплюнул Мирод, да так яро, что несколько смачных капель слюны разлетелись в разные стороны.

Мирод медлил. Стоум ещё не получил Верховного титула, но оставался сыном царя Лыса. Открыто приказать схватить его невесту, когда он сам стоял с оружием в руках, было не так просто.

Обступившая нас толпа, тихо перешептывалась, с недоверием поглядывая на напряженных жнецов. Они боялись, впервые видя людей, пришедших с той стороны. Черные одежды, необычные мечи и тени, верными псами притаившиеся под ногами жнецов — не так я себе представляла первую встречу.

«А как же ты себе это представляла?» — со злой ухмылкой отозвался во мне скрипучий голос.

Я стиснула зубы. Этот голос всё чаще звучал там, где прежде были только мои собственные мысли. И всё же сейчас он бил в больное место: я слишком надеялась, что Стоум проведёт нас внутрь без открытого столкновения.

Я едва заметно опустила ладонь, подавая своей охране знак убрать оружие. Несколько мгновений спустя мечи вернулись в ножны.

— Я пришла с миром, — смиренно склонив голову, я сделала несколько шагов вперед, выходя из-за широкой спины Стоума. Царевич удивленно перевел на меня взгляд, слегка повел бровью, но руку с меча не снял.

Мирод сцепил руки на животе и кивнул служительницам. Те опустили серпы, хотя с нас взглядов не сводили.

— И о каком таком мире идет речь, Аврора? — елейно спросил Мирод, неестественно мягко, сверля меня глазами.

С крон деревьев спустился холодный ветер, пощипывая меня за щеки, будто требовал скорее снять капюшон и показать всем, кто к ним пришел.

— Я дала обет вернуться, — сказала я, показав ладонь со шрамом. — И вернулась. Наталья хотела, чтобы я приняла свою судьбу, а вы встречаете меня серпами?

Мирод побледнел. Я не знала, сколько ему известно об обете. Мне было достаточно, что он замешкался, не готовый при всех объяснять, почему Орден не желает принять вернувшуюся Светоч.

Служительницы переглядывались. Серпы оставались у них в руках, но прежней решимости я уже не видела. Мирод снова покраснел, мучительно подбирая ответ. Я должна была заговорить раньше него.

Я мысленно поблагодарила Илью за его уроки. Не оправдываться. Смотреть, где противник замешкался. Но это была только заминка — её ещё нужно было превратить во что-то большее.

Я сделала еще один маленький шаг, встав впереди Стоума и медленно взялась за края своего капюшона.

— Вы не можете ничего со мной сделать и по другой причине, Мирод, — мой голос звучал ровно, но сердце билось, как у маленькой печушки, а руки слегка дрожали, когда я открывала студенному ветру свое лицо и белоснежно — белую косу.

По толпе прокатился испуганный ропот. От людей потянуло страхом; вокруг замерцали золотые нити. Мирод схватился за брошь на груди. В рядах служительниц стали шептать имя богини, и я заставила себя стоять неподвижно, не пряча лица.

В толпе тут и там слышались тихие оханья и причитания, воздаяния нашей богине, которую они видели во мне.

— Сопроводите наших гостей в покои, — дрожащим голосом смог выдавить из себя Мирод, поспешно юркая в толпу.

******

Как только массивные двери моих покоев закрылись за моей спиной, я смогла выдохнуть.

Напряжение, которое держало меня всю дорогу и на площади, наконец отпустило. Вместе с ним ушли силы. Я добралась до кресла у камина и села, даже не сняв плащ.

Глаза защипало. Я несколько раз моргнула, не позволяя себе разреветься, и стала дышать медленнее. Сердце всё ещё колотилось так, будто я бежала.

Вот и все, я в Яви. Так как и хотела. Но облегчения мне это не принесло.

Я ожидала темницы до тех пор, пока Стоум не договорится с Советом. Вместо этого меня привели в гостевые покои. Дверь всё равно заперли снаружи. Удобства не делали меня свободнее.

Просторная комната с большими окнами, выходящими на внутренний двор крепости. Большая кровать, застеленная для почетных гостей парчовым покрывалом и несколькими медвежьими шкурами, гора воздушных перин. Рядом с кроватью у стены большая тумба с зеркалом, а под тумбой массивный сундук.

Умывальня была меньше замковых купален, но вполне просторная. Возле деревянной ванны уже поставили несколько шаек с горячей водой. После дороги хотелось смыть с себя всё — пот, холод, чужие взгляды, — но пока сил хватало только сидеть у огня.

— Ты сделала все правильно, Аврора, — прошептала я, закрывая саднящие глаза, — Так и должно быть.

Пока я сидела здесь, Стоум, должно быть, спорил с Миродом и матушками. Ему нужен был мой Обряд, мне — возможность добраться до Дала. Эти цели ещё удерживали нас на одной стороне, хотя после приёма на площади я уже не могла считать себя в безопасности.

Если меня всё же отправят в темницу, придётся искать отца оттуда. Я не знала, где его держат, и могла оказаться за такой дверью, которую не открою. Но Юн останется в крепости. На этот случай у него были мои указания, а у Павла — свои, если нам понадобится помощь из Нави. Я перебирала запасные ходы и заставляла себя не думать о том, что помощь может не успеть. Война, которой я так старалась избежать, оставалась последним и самым страшным выходом.

Если меня оставят в живых, нужно будет выиграть время до Обряда. Найти Дала, понять, кому здесь можно довериться, добраться до сведений о Моране. Мирный договор со Стоумом не решал этих задач. А новую главу Ордена я даже не знала. От неё зависело слишком многое.

Осталось только не сломаться в одиночестве.

Но стены этой комнаты так сильно давили на меня, навевая воспоминания, от которых я так хотела убежать.

Я услышала шаги за дверью и выпрямилась. Повернулся ключ, дверь открылась. Вошёл Стоум.

Он уже успел снять с себя доспехи, оставшись в походных штанах и белой рубашке, и умыться.

— У меня хорошие новости, — довольно растянул царевич, даже не дождавшись, пока дверь за ним вновь закроется. Пройдя ближе ко мне, он разместился на соседнем кресле и широко улыбнулся, — Все прошло лучше, чем я предполагал.

Я вновь откинулась на спинку удобного кресла, давая ему возможность продолжать, но Стоум специально выдерживал паузу, чтобы добиться от меня хоть какие-то эмоции, и я лениво улыбнулась.

— Казнить тебя не собираются.

— Я удивлена. Мирод созвал совет?

Царевич кивнул.

— Твое яркое появление, очень сильно испугало народ. Все считают, что ты посланница богини и убивать тебя настоящий грех.

— Не далеко от правды, — хмыкнула я, вновь забыв, что с этим человек нужно быть очень осторожной. Царевич наблюдательный и умеет делать правильные выводы из каждого сказанного слова.

— И какое решение они приняли?

— Не думай, что твое появление здесь будет простым. Тебя допросят очень тщательно и только после этого, совет вынесет свое окончательное решение. До этого времени, ты останешься здесь, — холодных голос Стоума разогнал мурашки по моей спине. Недобро сверкнув глазами, он продолжил, — В дальнейшем, мне бы хотелось знать обо всем, что ты думаешь сделать или сказать.

— Хорошо, — покорно согласилась я, даже и не думая спорить.

Судя по тому, как дернулись уголки его губ, он удивился.

— Решение принимал глава? — осторожно спросила я.

— Глава Ордена еще не приступила к своим обязанностям. Она находится в уединении, но свои пожелания передала Мироду.

Значит, глава уже выбрана. И пока предпочитает действовать через Мирода. Я запомнила это, хотя ни о её характере, ни о готовности говорить со мной это ещё ничего не сообщало.

— А если она сменит свое решение?

— Значит, тебя могут казнить, — спокойно ответил Стоум. — Мирод не решает за неё. Но я объяснил Совету, кто ты теперь, и почему с твоим появлением придётся считаться.

— И они испугались еще сильнее?

Он вновь кивнул.

— Они не заинтересованы в войне и мои доводы были очень убедительными, но ты же понимаешь, что у совета в этом вопросе связаны руки?

Теперь уже кивнула я.

Орден влиял на престолонаследие, но, насколько меня учили, не вмешивался в распри между царями. Его войной была война с Навью, его обязанностью — защита стены. При Наталье эти границы сдвинулись. Что решит новая глава, я не знала.

— А ты еще не Верховный Царь, чтобы твое слово было законом.

Стоум улыбнулся.

Хитрый лис уже сейчас требовал от меня выполнения моей части уговора.

От этой улыбки меня пробрал озноб. Я сидела возле камина, но никак не могла согреться.

— Тебе необходимо согреться и привести себя в порядок после долгой дороги. Я уже распорядился, чтобы тебе принесли одежду и горячую воду.

— Вода уже здесь, — сухими губами сказала я, вновь выпрямившись в кресле.

— Тогда чего ты ждешь? Нас ждут на ужине в честь возвращения Царя.

Его зеленые глаза затянулись темной поволокой, которая не сулила мне ничего хорошего. Царевич и не думал вставать со своего места и уходить из комнаты, чтобы дать мне возможность подготовиться к ужину. Он пристально наблюдал за мной, усевшись еще удобнее на своем месте.

Я колебалась несколько мгновений, ожидая от него, хоть толики благородства, но Стоум не отступил, обозначая свои права.

Подавив в себе отвращение, я встала с кресла, направляясь к кровати, по пути скидывая плащ.

— Разве тебе не нужно подготовиться к ужину в своих покоях? — Я бросила плащ на кровать и принялась развязывать ремешки кожаных доспехов.

— Мои покои здесь, Аврора. Рядом со своей невестой, — сухо ответил он, продолжая пристально за мной наблюдать.

— Мы еще не женаты. Орден запрещает…

— Ты больше не прислужница Ордена, — осек меня Стоум, — Часть правил больше к тебе не относится. Но не бойся, я не трону тебя, пока ты не станешь моей законной женой.

Ну хоть на этом спасибо.

Сняв доспехи, я отстегнула ножны и положила их рядом с остальной одеждой.

— Перед обрядом к тебе придут знахарки и повитухи, — словно невзначай бросает Стоум.

— Хочешь удостовериться в моей чести? — возвращаю ему его колкость, — Тебе стоит обратиться к своему другу, который у меня ее забрал. Кстати, как он? Понес свое наказание?

Послышалась возня и легкие шаги царевича, которые заставили меня сжаться. Все же, я еще помнила, каким он бывает в гневе.

Стоум нежно убрал мою косу за спину и стал расплетать спутанные пряди.

— Понес, — его жаркое дыхание обдало мою голую шею, — Но не бойся, Яр все еще жив и ты совсем скоро с ним встретишься. Но не надейся, вспомнить былое, Аврора. Предателей я не выношу так же сильно, как и лжецов.

Он резко схватил мои волосы и потянул вниз. Резкая боль обожгла мою голову и я невольно вскрикнула.

— Мне нужны сыновья, Аврора. Мои сыновья, а не щенки.

Стоум небрежно передернул своим плечом и отпустил мои волосы, позволяя мне отдышаться.

Страх пробрался под мою кожу, леденя горячую кровь. Желчь подобралась к горлу, я с усилием сглотнула противный позыв и вздохнула полной грудью.

Я села на край кровати, сняла сапоги, затем стянула штаны. Пальцы слушались плохо, и от этого я злилась ещё сильнее. Выпрямилась и повернулась к нему, оставшись в нижнем платье.

Глаза Стоума горели холодным огнем, совсем не таким, какой дарил мне Данияр в минуты нашей близости. Его взгляд был колючим и мерзким. Таким, что по моей спине потекли холодные капли пота. Царевич внимательно осмотрел меня, задержавшись на руках, где белели старые шрамы его зверства и нахмурился, но не отступил.

— Я все поняла, царевич, — тихо сказала я, опуская ресницы, — Позволишь мне искупаться?

Он замешкался на несколько мгновений и шагнул в сторону, давая мне дорогу к умывальне.

*****

Когда я была маленькой, мы с Асей очень часто тайком уходили из крепости в лес. Особенно летом, в самый разгар сбора диких ягод.

Мы часами бродили по опушке, разыскивая малину, и наедались до отвала. В крепости ягоды полагались только матушкам. Нас учили сдерживать желания во всём, даже в еде, а за нарушение запретов неизменно наказывали.

Поэтому каждый поход в лес становился маленьким опасным приключением. Особенно для Аси: она обожала нарушать запреты и почти всегда ухитрялась избежать наказания.

Однажды мы нашли в кустах мёртвую птицу. На ней копошились муравьи, над ней вились мошки. Смотреть было противно, но отойти почему-то не получалось. Мы присели рядом и стали ворошить листья палками, разглядывая, что делают насекомые. Тогда нас занимала не сама смерть, а то, что происходило после неё.

Несколько дней мы возвращались к тому кусту. От птицы оставалось всё меньше, пока Ася наконец не потеряла интерес и не забросала её листьями.

— Как все быстро случилось, — выдохнула она, надувая губы, — я думала, что будет интереснее.

Теперь, сидя за праздничным столом, я вдруг вспомнила ту птицу. На меня смотрели, выжидая, что я скажу и как отреагирую. Мирод бросал очередное замечание, его дочери замирали, Стоум наблюдал с ленивой улыбкой. Казалось, каждому хотелось ткнуть палкой и посмотреть, что будет дальше.

Мирод говорил осторожно и время от времени поглядывал на дочерей, сидевших напротив меня. Стоум, наоборот, был расслаблен. Я едва притронулась к еде, хотя стол ломился от угощений: запечённый осётр, чёрная икра, перепёлки в белом соусе. Даже в Нави мне не каждый день подавали такое. Мирод явно хотел показать, что может себе позволить.

— Вам не нравятся наши угощения? — язливо сказал Мирод, наблюдая за тем, как слуга подливал мне в кубок еще одну порцию крепленого вина, — Слишком простые для королевской особы?

Я пропустила его замечание мимо ушей и выдавила из себя приторно-сладкую улыбку.

— Ну что вы, в Нави нет таких угощений. Темные земли питаются исключительно свежей дичью, — я манерно сделала глоток вина, — с кровью.

За спиной послышался сдавленный смешок Марка, который заставил меня совсем слегка улыбнуться.

Мирод нервно заерзал на стуле, опуская взгляд в свою тарелку.

— Какие новости гуляют, Мирод? — перевел тему разговора Стоум, — Вы уже послали весть о нашем возвращении?

— Послал. Ваш батюшка ждет с нетерпением возвращения домой. Сразу после похорон Натальи и Ирины, вы сможете отправиться в путь.

Я поперхнулась вином и с трудом подавила кашель. По моему приказу тела Натальи и Ирины сожгли, а прах развеяли. В Яви не устраивали проводы над пустыми колодами. Что же они собираются хоронить?

И что я слышу? Похороны? В Яви?

— Вино слишком крепкое, — прошептала я, приводя себя в порядок.

Мирод учтиво кивнул и продолжал:

— Благодарю за то, что вы вернули в родные земли прах Натальи, Аврора. Мы устроим ей достойные проводы.

Я посмотрела на Стоума. Он тоже на мгновение растерялся, но тут же отправил в рот кусок мяса. Если и знал об этом заранее, виду больше не подал.

— Служительницы сами вам передали ее останки?

— Именно так. Я даже удивился вашей скромности: почему вы не передали прах сами? — Мирод промокнул рот салфеткой. — Впрочем, это ничего не меняет.

— Не меняет, — повторила я, — Если возможно, мне бы хотелось лично поблагодарить Служительниц, которые передали вам колоду.

Мирод подозрительно прищурился. На лбу пролегла глубокая морщина.

— Боюсь, что это невозможно. В целях безопасности, вам нельзя покидать свои покои без должной надобности, а Служительницы, которые были так учтивы, ушли в расположение в другие крепости.

Я улыбнулась и опустила глаза. Мирод хотел, чтобы я услышала это именно за столом, перед всеми. Но что за этим стояло? Кто-то не исполнил мой приказ? Служительницы привезли другой прах? Или он лжёт, чтобы заставить меня искать предателя среди своих? Я не могла проверить ни одной догадки. Пока — не могла.

Стоум ел, слушая Мирода, и изредка вставлял замечания. По его лицу я ничего не могла понять. Пришлось запомнить каждое слово и ждать возможности расспросить кого-нибудь без этих двоих рядом.

Я прислушалась к разговору Стоума с дочерьми Мирода. Одну из них сосватали за зажиточного купца из Лыса, которому с возвращением царевича обещали место при дворе. Жених был на несколько десятков лет старше неё, но девушка с восторгом рассказывала о его щедрости и обходительности. Мирод слушал с довольным видом. И здесь он успел устроить свои дела.

От её восторгов мне ещё сильнее расхотелось есть. Я уже собиралась подняться из-за стола, когда разговор коснулся того, о чём сама спросить не решалась.

— Так жаль вашего брата, — почти благоговейным шёпотом сказала старшая дочь. — Не успел ни жениться, ни наследников оставить.

— Надеюсь, что его убийцы понесли самое жестокое наказание, — вторила ей другая сестра, искоса поглядывая на Мирода, который слегка кивнул, давая ей свое молчаливое согласие на продолжение разговора.

Стоум помрачнел, но не изменил своему расслабленному виду, словно разговоры о старшем брате совсем его не трогают.

— А его невесту как жаль. Бедная Ася, — продолжила старшая. — Она так и не смогла как следует оплакать его и проститься. Папенька так старался…

— Ну полно тебе, — резко оборвал дочь Мирод, — не стоит обсуждать такие темы.

— О мертвых поговорим потом, — сухо ответил Стоум бросая на меня многозначительный взгляд полный обжигающего холода, — расскажите лучше, какая сейчас погода в Горюн граде? Хочу приехать к вам в гости.

И дочь, поникшая от замечания отца, вновь зажглась, с жаром начав рассказывать о красотах своего города.

Но мне уже было все равно.

Все мои мысли были обращены к Асе.

Она не вышла замуж. После смерти жениха, по правилам Ордена, должна была вернуться в крепость и стать матушкой.

Моя потерянная подруга должна была вернуться.

ГЛАВА 5. СВОЯ ИСТОРИЯ

ДАНИЯР

Так голова не болела с тех пор, как я впервые напился. Стоило шевельнуться, в затылке простреливало, к горлу подкатывала тошнота. Я лежал с закрытыми глазами и прислушивался. Кто-то разговаривал, лязгало оружие, снаружи ржали лошади.

Палатка. Лагерь ещё стоял — или мы уже успели остановиться на новом месте. Я попытался вспомнить дорогу и не нашёл в памяти ничего.

Мысли путались, а воспоминания ускользали от меня.

— И долго он будет так валяться? — услышал я знакомый бас Ильи совсем рядом.

— Должен уже оклематься. Дай ему время, она крепко его приложила, — а это уже говорил Павел.

Она. Аврора. Я сразу вспомнил её ладони на моих руках, улыбку и приказ, который согнул меня перед всем лагерем. В горле стало горько. Я поверил, что она услышала меня, а она ждала момента, чтобы заставить остаться.

— И что мне, пожалеть щенка? — проворчал Илья. Его шаги то приближались, то удалялись; правую ногу он заметно приволакивал. — Очнётся, сам мне всё объяснит. Устроил не пойми что, весь корпус на уши поставил.

Павел тяжело выдохнул.

— Аврора велела позаботиться о нём, — устало ответил Павел. — А не устраивать новую взбучку.

Словно он мог меня тронуть.

— Она глупая девчонка, которая вышла из-под контроля! Вернётся, и я ей тоже устрою настоящую взбучку! И не посмотрю, что её задница королевская.

Я разомкнул пересохшие губы и с большим трудом выдавил из себя:

— Иди в пекло, старый пердун, — выдавил я. От собственного голоса заныла голова. Я перевернулся на бок и открыл глаза. Павел сидел за столом, заваленным бумагами. Илья стоял рядом, багровый от злости, и смотрел на меня единственным глазом.

— Силёнок у тебя не хватит, чтобы выпороть, как зелёных рекрутов.

— Это мы ещё посмотрим, щенок.

Я усмехнулся, делая неловкую попытку сесть. Покачнувшись, я вновь неуклюже плюхнулся обратно на перины.

— Долго я валялся?

— Несколько дней, — сухо ответил Павел, не поднимая взгляда от бумаг. — Мы возле Грозового, где оставляем часть своих сил.

— И меня тоже?

— Смотрю, не все мозги растерял, — хмыкнул Илья. Я слишком хорошо знал этот взгляд: так он разглядывал рекрута, который ещё не понял, насколько вляпался.

— Илья тоже остаётся здесь с отрядами, — добавил Павел. — До дальнейших распоряжений.

— Как интересно. Это ссылка или меня решили окончательно списать со всех счетов её Величества? — выплюнул я весь скопившийся во мне яд, но желанного облегчения так и не случилось. Я злился. Я очень злился. На неё, на себя, да на всех сразу.

— Нет, таких распоряжений она не отдавала, — всё так же безразлично рапортовал Павел. Этот мелкий сопляк начинал меня бесить сильнее всего. Всегда знал больше, был на шаг впереди.

— А какие распоряжения она отдавала? Может кто-нибудь уже мне скажет, какого пекла происходит! — мой голос почти сорвался на крик, и я скривился от вновь подступающей боли в голове.

Павел устало поднял взгляд на Илью. Тот кивнул, словно тоже что-то знал. Пекло, здесь все знали гораздо больше, чем я.

— Часть войск останется у Грозового, — сказал Павел. — Остальные вернутся в Гроск. Илья проследит за отрядами здесь. Тебя пока перенесли ко мне, я должен убедиться, что ты пришёл в себя.

— То есть теперь я хвост при твоей персоне?

Он кивнул.

Мне не нравилось, как быстро они договорились обо мне без меня. Но хотя бы это решение можно было понять: сам я пока дальше порога не дошёл бы.

Я оставил попытки подняться и растянулся на кушетке. Отметина на плече жгла под рубахой. Я сам протянул руку для клинка, выбрав связь с ней вопреки своей клятве. А потом она приказала мне остаться. Я помнил, как тени рванулись к Искре и я потянул их обратно. Не к Авроре. Даже тогда я не хотел причинить ей вреда.

Я не знал, что делать дальше. Даже на злость не хватало сил, хотя стоило вспомнить её приказ, и всё внутри снова сжималось. Она сама связала нас кровью, а через несколько часов распорядилась мной так же, как Алан. От этого сходства хотелось что-нибудь разбить. Только теперь я даже с кушетки подняться не мог.

— Новости от неё есть?

— Есть, — сухо ответил Илья. — Ты хочешь знать?

Я молчал.

Я хотел сказать, что мне достаточно знать, жива ли она. Всё остальное не касается меня, раз она так решила. Но слова не шли. Я мысленно позвал её и не дождался ответа. От злости стало холодно. Пусть хотя бы старик скажет, что с ней.

Я кивнул, не глядя на Илью. Конечно, он заметил. Старый пройдоха ещё ни разу не упустил случая ткнуть меня в больное.

— Я предупреждал тебя, сынок, — сказал Илья. — Теперь возвращайся к делу. Люди ждут приказов, а ты лежишь и себя жалеешь. В корпусе тебе ещё найдётся место, если сам от него не откажешься.

— Оставь, старик, свои причитания при себе. Мне некуда возвращаться больше. Поздно, — сухо ответил я, даже не стараясь скрыть своего разочарования. Лгать больше не было никакого смысла: рано или поздно гнев Чернобога настигнет меня за совершённое деяние. Судьба-злодейка, к которой я, не осознавая, бежал, как верный пёс, навстречу.

Илья перестал ходить по палатке.

— Что значит «поздно»?

Я расшнуровал ворот и стянул рубаху с плеча, открывая брачные руны. Лицо старика посерело.

— Что ты наделал, щенок?! — взревел мой старый командир, сжимая кулаки.

— Сам видишь.

Илья шагнул ко мне так быстро, что я не успел даже выпрямиться. Ухватил за ворот, прижал к кушетке. Ткань врезалась в шею.

— Да как ты посмел! Дал приютил тебя, вшивого оборванца, дал цель в жизни, обучал как сына, а ты предал и его, и своего Бога!

Я не сопротивлялся. Смотрел на его побелевшие пальцы и ждал, пока он договорит. Пусть орёт. Я знал, на что пошёл, ещё до того, как Юн взял клинок.

Павел отодвинул стул и оказался рядом.

— Отпусти его, Илья.

Тот будто не услышал. Он смотрел на руны, словно хотел стереть их одним взглядом.

— Знаешь, старик, — сказал я, — я не жалею.

Его хватка ослабла, и он уставился на меня, тяжело дыша.

Я откашлялся и потянул ворот от шеи. На миг и правда захотелось, чтобы старик не отпустил: не пришлось бы ждать, кто первым исполнит свой приговор — Чернобог или Стрига. Я отогнал эту мысль. Аврора всё ещё была за стеной.

— Накануне её отъезда, — добавил я. — Удачно выбрал время, правда?

— Хватит его подначивать, — резко сказал Павел. Он встал между нами. — Оба хороши.

Я попытался усмехнуться, но от этого только сильнее заболела голова.

— Отойди, старик. Мне воздуха не хватает.

— Тебе бы ума побольше! — рявкнул Илья.

Он всё-таки отступил. Я медленно сел, держась за край кушетки, и опустил ноги на пол. Голова кружилась, но лежать перед ним больше не хотелось.

— Я сам выбрал, Илья. Не Аврора приказала. Если Чернобогу нужна моя голова, пусть заберёт.

Я попытался встать, но ноги подвели. Пришлось ухватиться за стол. Павел подвинул мне стул, не говоря ни слова, и я опустился на него, злясь на собственную слабость.

— Ты связал себя с ней! — рявкнул он, поднимаясь с пола, — Вопреки всем законам корпуса, вопреки клятве! Ты подписал себе смертный приговор! Чернобог не потерпит такого союза!

— Я знаю, что нарушил, — сказал я. — Не нужно повторять.

Илья шагнул ко мне, но Павел остался между нами. Старик остановился. Тяжело дышал, глядя поверх его плеча.

— Ты знаешь, что теперь будет? — процедил он сквозь зубы. — Ты знаешь, какую цену придётся заплатить?

— Знаю, — я расправил плечи. — И я готов её заплатить.

Илья снова посмотрел на руны. Потом отвёл глаза.

— Ты погубишь себя, — сказал он. — И она тебя от этого не убережёт.

— Я твёрд, — подтвердил я. — И я не отступлю.

— К последствиям готовься, — бросил Илья. — И не жди, что я одобрю. Чернобог не прощает ослушания.

Он развернулся к выходу.

За пологом стихли его шаги. Я отпустил край стола, только теперь заметив, как сильно вцепился в дерево.

Павел стоял рядом, разглядывая руны.

— От Марка была весть, — сказал он наконец. — Они добрались до крепости. Аврору приняли. Дальше сведений пока нет.

Я кивнул. Хотелось спросить, что значит «приняли», но он явно сообщил всё, что знал.

— Она тебе не сказала?

Он кивнул.

— Совсем скоро, у тебя прибавится проблем. — горестно хмыкнул я.

АВРОРА

Наутро после ужина у Мирода меня перевели из гостевых покоев в келью. Сказали, что до допроса мне полагается побыть в уединении. Стоум не добился, чтобы меня оставили в прежних покоях. Или не захотел добиваться. Я не знала, что именно он говорил Мироду, но дверь за мной всё равно заперли.

Дверь заперли снаружи. Марка и Николая ко мне не пускали; о Яне пришлось просить несколько раз. Зато кот никого не интересовал. Юн лежал на моей постели, невозмутимо вылизывал лапу и поднимал голову на каждый скрип замка. Я ждала, что за мной придут на допрос, но дни шли, а никто ничего не объяснял.

Я часами смотрела в маленькое зарешеченное окно, наблюдая за тем, как меняется небо над монастырём. Иногда мне казалось, что я могу различить в облаках очертания лиц — лиц тех, кого я оставила за пределами этих стен. Особенно часто мне виделось лицо Данияра — с его пронзительным взглядом и едва заметной усмешкой.

По ночам я подолгу не могла уснуть. Вспоминала, как он упал на снег, и пыталась понять, что теперь чувствует. Временами начинало ломить виски, хотя день прошёл без всяких событий. Хотелось позвать Данияра. Но что сказать? Я всё ещё считала, что ему безопаснее остаться в Нави, а он имел право не захотеть меня слушать.

Еду приносили дважды в день. Сестра ставила миску, проверяла окно и молча уходила. На мои вопросы отвечала одно: матушки сообщат, когда придёт время.

Мне хотелось верить, что я не зря вернулась. Дал был где-то здесь, а Стоум ждал Обряда. Пока я оставалась нужна царевичу, следовало искать способ добраться до отца. Только запертая дверь с каждым днём делала мой план всё менее убедительным.

Я повторяла себе, что ещё могу всё исправить. Найти отца, добиться договора, вернуться. Старалась думать именно так: «когда вернусь», а не «если».

Вечером я садилась у окна и просила Морану уберечь Данияра. После этого злилась на себя. Богиня не отвечала на вопросы, которые я задавала раньше; с чего ей услышать эту просьбу? Но, когда в комнате темнело, я всё равно начинала снова.

Так шли мои дни в Ордене, пока одним хмурым, снежным днем ко мне не ворвались Служительницы вместе с Миродом.

Он вальяжно вошел в келью, отступив от Служительниц всего на шаг. Боялся, но все равно пытался сделать вид, что он хозяин ситуации.

— Глава Ордена вынесла свое решение на счет тебя.

Я неохотно подняла на него взгляд отвлекаясь от своей вышивки. Черный кот на моей кровати, навострил свои уши, но не встал со своего места.

— И что же решила глава?

Мирод ухмыльнулся, заложив руки за спину.

— Тебя ждет допрос.

Словно я об этом не знала.

— И что же они хотят узнать? — спросила я, продолжая держать в руках незаконченную вышивку.

— Всё, — коротко ответил Мирод. — Или ты думаешь, что твой побег останется всего лишь мелким проступком? Не стоит думать, что Орден закроет глаза на все, что ты сделала, только потому что царевич Стоум не отказался от тебя. Ты отступница и должна понести наказание соразмерное своим поступкам!

Мирод так распалился, что красные пятна выступили на его полноватом лице.

Спокойно отложив свои пяльца, с безразличным лицом, я встала со своего кресла, вздернув гордо подбородок. Что бы меня ни ждало, я готова была встретить свою участь с поднятой головой.

— Я готова говорить. О своём побеге, о том, что случилось со мной. Но военные дела Нави я с вами обсуждать не стану.

Он сжал челюсти, его лицо исказилось от гнева.

— Ты думаешь, что твои слова имеют вес? Что твои условия что-то значат?

Юн поднялся на лапы и зашипел, его шерсть встала дыбом.

— Это не мои условия, — ответила я спокойно. — Это мой долг перед Навью.

Мирод сделал шаг вперёд, но остановился, заметив, как кот медленно двинулся между нами.

— Ты забываешься, отступница! — прорычал он. — Сегодня ты ответишь на все вопросы, хочешь ты того или нет!

Я расправила плечи.

— Вы хотели допросить меня, Мирод. Вот и спрашивайте о моих поступках.

— Ты думаешь, что твои жалкие попытки защитить их что-то изменят? — усмехнулся Мирод. — Думаешь, что твой царевич сможет защитить тебя от гнева Ордена?

— Я вернулась по своей воле. И ещё могу пригодиться Ордену. Иначе вы не стояли бы здесь со словами о допросе.

Кот внезапно прыгнул на подоконник, его глаза сверкнули в полумраке кельи.

Мирод развернулся и вышел, хлопнув дверью. Юн проводил его взглядом и спрыгнул с подоконника.

Я подошла к окну. Внизу прошла смена караула, и я снова принялась считать служительниц. Мирод ушёл, ничего толком не объяснив. Значит, хотя бы время до его возвращения оставалось у меня.

Кот запрыгнул мне на плечо, его тёплое присутствие немного успокаивало.

— Узнай, когда они вернутся, — шепнула я Юну, погладив его между ушами. — Если получится.

Юн тихо мурлыкнул. Я убрала руку с его спины и принялась одеваться. Лучше ждать допроса готовой, чем позволить им снова застать меня врасплох.

Я проверила, не выбились ли волосы из косы, расправила платье. Руки дрожали. Пришлось несколько раз сжать и разжать пальцы, прежде чем я смогла спокойно ждать у двери.

*****

Липкий страх.

Вот, что надолго осталось в моей памяти с прошлого раза, когда я спускалась в темницы Ордена. Липкий страх и боль.

Все мое тело сопротивлялась длинному спуску по крутым ступеням. Путаясь в полах своей юбки, я с трудом удерживала равновесие, держась за липкую стену. Временами мне казалось, что вот-вот и они обрушатся на меня, навечно замуровав в этих темницах. Но в этот раз, я шла по своей воле.

Впереди шли несколько Служительниц, освещая тусклыми масляными лампами многочисленные ступеньки. Мирод все же опасался, что я захочу сбежать. Меня это даже забавляло, как сильно он меня боялся и не понимал, что именно посещение темниц я ждала больше всего. В одной из них, все еще влачил свое заточение мой отец.

Отец.. Как необычно было для меня это слово. Что я почувствую, когда вновь увижу его? Что я сделаю?

— Мы почти пришли, — с громких эхом, раздался голос Служительницы впереди меня.

Еще несколько неуверенных шагов и мы спустились к основным темницам. Резкий запах гнили и разложения, раздражал нос. Он смешивался с сыростью и запахом помоев, которые не выносили отсюда уже очень долгое время. Темноту с большим трудом разрезали редкие лучи солнца, которые пробивались сквозь маленькие решетчатые окна грязных клеток. Слышалась тихая возня узников, которые заинтересовались нашим визитом.

Я замерла, задохнувшись от смрада, пропитавшего эти каменные стены. Тошнотворная смесь запахов ударила в голову, словно удар дубинкой. Глаза невольно слезились от едкой вони, а желудок болезненно сжался, угрожая вывернуться наизнанку.

Служительницы, казалось, не замечали этой атмосферы смерти. Их шаги были уверенными, а лица — непроницаемыми за глухими капюшонами. Они двигались словно тени, скользя между клетками, где томились узники.

В полумраке темниц призрачные фигуры заключённых тянулись к решёткам, пытаясь разглядеть пришедших. Их шёпоты сливались в единый гул, напоминающий погребальный плач. Кто-то стонал от боли, кто-то молил о воде, а кто-то просто молчал, потеряв надежду.

Мой взгляд скользил по этим живым мертвецам, пока не остановился на одной из клеток. Знакомая фигура в углу… Седые волосы, впалые щёки, исхудавшее тело. Отец. Он поднял голову, и наши глаза встретились. В его взгляде читались боль, отчаяние и… узнавание. Дал, он был все еще тут.

Сердце наполнилось радостью и я наконец-то смогла почувствовать облегчение, но вместе с тем, страх наполнил меня всю.

— Ты? — прохрипел он, с трудом поднимаясь на ноги. Послышался скрежет цепей, и через минуту, сильно осунувшийся, изможденный Дал, приник к ржавым прутьям клетки. Он смотрел на меня с опаской, вглядываясь в мое лицо, пока к нему не пришло узнавание. Горесть отразилось на его лице, он тяжело вздохнул.

— Вернись на свое место, смерд. — одна из служительниц грубо оттолкнула его вглубь камеры. Дал пошатнулся и упал, болезненно вскрикнув.

— Зачем вы так с ним? Он ничего не сделал!

— Здесь отбывают свой век предатели, убийцы и насильники. — холодно ответила Служительница, даже не удостоив меня взглядом. Она поправила серп на бедре и с невозмутимым видом пошла дальше. — И тебе здесь самое место.

— Не тебе решать мою судьбу, Служительница! — Мой голос дрогнул, но не от страха — от ярости, когда я увидела, как грубо обращаются с Далом. Её капюшон слегка съехал, открыв жёсткое, словно высеченное из камня лицо, искажённое презрительной усмешкой.

Вторая девушка из моей охраны, грубо вцепилась мне в руку, утягивая за собой дальше по коридору, где уже меня ждала участь ничем ни лучше, чем участь самого принца.

Я бросила последний взгляд на Дала и беззвучно прошептала:

— Я вернусь за тобой. Я всё знаю.

Тяжёлые двери распахнулись с глухим скрежетом, и первое, что бросилось в глаза — стул. Тот самый, массивный, с чёрными ремнями и следами засохшей крови. Тот, к которому меня приковывали, пытая, пока я не соглашусь стать женой царевича и принять Светоч.

Какая ирония. Теперь я сама вернулась сюда — и готова на этот брак.

Служительница грубо толкнула меня в каменную каморку без окон, к зловещему креслу. Я не сопротивлялась, лишь осторожно подошла к нему, скользя пальцами по холодному дереву.

Напротив стоял стол, за которым сидели Мирод и несколько матушек. Одна из них прятала лицо под густой вуалью, но я чувствовала её взгляд — пронзительный, будто лезвие между рёбер.

— Почему так долго? — Мирод раздражённо стукнул кулаком по столу. — Мы уже продрогли до костей!

Служительница молча кивнула и вышла, захлопнув за собой дверь.

Игра началась.

Я опустилась на стул, разгладила складки платья и спокойно уставилась на Мирода.

— Думаю, ты знакома с протоколом допроса в этих стенах, — заговорила матушка с каштановой косой, туго стянутой под чёрным платком. Её пухловатое лицо, тронутое первыми морщинами, выдавало в ней женщину лет тридцати пяти, но строгий наряд прибавлял ей возраста. — Говори только правду. Ложь оскверняет…

— Не утруждайте себя. Я правила помню.

Она на миг замерла, поражённая моей наглостью, но тут же взяла себя в руки:

— Ты отлучена от Ордена. Морана больше не примет тебя. Спаси хотя бы душу.

Я усмехнулась:

— Взгляните на меня, матушка. Морана защищает меня куда сильнее, чем вас.

— Довольно пререканий, Аврора. — рявкнул Мирод, — У нас не так много времени, чтобы выслушивать богохульный бред из твоих уст. Зачем ты вернулась?

— Я дала Видбору обет вернуться в Явь. Свою часть исполнила. Теперь собираюсь исполнить и соглашение со Стоумом. Вы ведь этого добивались, когда пытались удержать меня здесь?

— Поэтому ты убила царевича?

Вопрос матушки выбил почти весь воздух из моей груди. Какую же историю им преподнесли Служительницы?

— Я не убивала Видбора.

Воцарилось гнетущее молчание. Матушка, что вела допрос вопросительно бросила взгляд на ту, что все время стояла в тени, пряча лицо под вуалью. Та слегка кивнула, и матушка облегченно выдохнула.

Вот оно что.

Эта матушка была ведущей. Одной из тех сестер, которые в дар получили гораздо больше силы, чем все остальные прислужницы Ордена. Ведущей была и Ирина, которая могла навязывать свою волю людям. Наталья очень любила таких дочерей, ласково называя их дарами и воспитывая отдельно от остальных. Окруженные особым отношением, девочки росли в уединении и никто в Ордене точно не мог сказать, сколько ведущих было в крепости. Наталья тщательно следила за тем, чтобы их дары были тайными. Раньше я думала, что она это делала, чтобы защитить нас, но увы, Наталья использовала эти силы во благо только своим корыстным стремлениям.

Теперь одна из ведущих стояла передо мной. Я не знала, что она умеет: различать ложь, читать мысли или видеть то, чего сама не видела. Пока она только кивнула матушке, и этого хватило, чтобы у меня похолодели пальцы. Следовало быть осторожнее с каждым ответом.

— Вижу, что ты говоришь правду, — снисходительно сказал Мирод, слегка усмехаясь. — Как видишь, Орден не так прост, как тебе хотелось верить.

— Тогда вы уже знаете, что обвиняете не ту.

— Посмотрим. Кто виновен в смерти царевича? Что случилось с Натальей и Ириной?

— Видбор погиб от рук Ирины. Я пыталась ему помочь. Не смогла.

Мне пришлось остановиться и сглотнуть, прежде чем продолжить.

— Наталья хотела забрать мою силу. Она погибла. Ирина тоже не вернулась из Нави.

Я холодно улыбнулась:

— Вы и сами знаете ответы на эти вопросы, Мирод. Ведь вы наверняка знали гораздо больше, чем все матушки Ордена о планах Натальи.

И мой ответ попал точно в цель.

Мирод заёрзал на стуле. Он был хранителем камня, знал Наталью и Варвару. Я не могла утверждать, сколько ему известно о том, что делали со Светочем. Но его беспокойство заметили и матушки. Я решила надавить.

— Вы же помните Варвару, Мирод?

Он побледнел еще сильнее.

— Довольно.

— Вы хотели знать правду, так вот она. Сидит напротив вас. Как вы распорядитесь этой правдой, царь? Я доказательство того, как вы долгие годы обманывали всех, прикрываясь богоугодными намерениями. Что она вам обещала, Мирод? Власть, силу?

Матушка, сидящая с ним рядом, в недоумении переводила взгляд с меня, то на бледного и изрядно вспотевшего Мирода. А я ликовала, но ничем не выдавала своего триумфа. Посеять зерно раздора в Орден, лишь толика того, что я хотела сделать.

— Вы не можете меня спрятать. Не можете просто так меня убить. Если бы могли, то сделали это черное дело сразу, как только моя нога ступила на порог крепости. Вы знаете и вы видите, только пока не можете поверить, что я это…

— Довольно! — взревел Мирод вскакивая со своего стула, — Твои сладкие речи туманят разум, отступница! Отвечай только на те вопросы, что тебе задают и не извергай поганую ложь из своих уст, иначе вновь узнаешь на своей шкуре, что такое Орден.

Отдышавшись от гневной тирады, Мирод поправил свой камзол и вновь сел, жестом приказав Матушке продолжать.

Я перестала понимать, сколько времени прошло. От холода ныли пальцы, от напряжения затекла спина. Когда меня наконец вывели, за узким окном коридора ещё было светло.

Матушки возвращались к одним и тем же вопросам: кто помог мне бежать, где я жила в Нави, как погиб Видбор, откуда узнала о Дале. Я отвечала о себе, обходя военные дела и имена тех, кого могла подставить. Не всегда получалось промолчать: стоило замешкаться, Мирод тут же цеплялся за паузу. Но и он боялся некоторых ответов. Когда речь зашла о Варваре и камне, он прервал матушку и велел вернуться к моему побегу. Ведущая не вмешалась.

Обратно я шла, чувствуя, как подрагивают колени. Никто не пристегнул меня к стулу, и пока это можно было считать удачей. Но облегчение было связано прежде всего с другим: Дал жив. Я видела его своими глазами и теперь хотя бы знала, где искать.

Дал был все еще жив и находился в крепости. Мне необходимо было вытащить его оттуда, пока я была в стенах Ордена.

Мне нужно было увидеть Асю. После разговора за ужином я снова думала о ней — о том, что она знает, что ей рассказали о гибели Видбора. Я не забыла её предательства. Но и она могла до сих пор считать меня убийцей своего жениха. Прежде чем решать, можно ли ей довериться, следовало хотя бы поговорить.

А еще, мне нужен был Яр. Царевич, который изначально догадывался о многом, должен стать отличным союзником.

И все это, тяжким грузом легло на мои плечи.

******

Как только дверь в мою келью захлопнулась, я прислонилась к холодной стене и закрыла глаза, выпуская долгий, дрожащий выдох.

— Получилось…

В умывальне суетились служанки. Среди звона медных тазов и шлепанья мокрых тряпок я едва различала раздражённое бурчание Яны. Наконец-то её допустили ко мне — и это была ещё одна маленькая победа.

Юн, в облике чёрного кота, лениво развалился на кровати. Ярко-жёлтые глаза прищуренно следили за мной, прежде чем он едва заметно кивнул: «Всё в порядке». Потоптался на перине, устроившись поудобнее, и свернулся в тёплый пушистый комок.

— Дал в темнице… — шёпотом бросила я, наклоняясь к нему. — Сходи к нему ночью. Узнай, как он… и принеси еды. Он едва держится.

Кот тихо мурлыкнул в ответ — знак, что понял.

Служанки резко притихли, заметив, что я вышла. Яна, красная от злости, с грохотом поставила таз с бельём и, швырнув на меня колючий взгляд, вернулась скрипеть щёткой по полу.

— Мне нужно помыться. — Чётко произнесла я. — Горячей воды.

Юная прислужница, новичок в свите, испуганно шмыгнула за дверь, торопливо спотыкаясь на ходу.

— О, командовать вздумала? — язвительно процедила Яна, яростно теребя щётку. — Не зазнавайся, пока шея цела.

Я игнорировала её колкость, но шагнула ближе, понизив голос:

— Нам мало времени. Узнай, где сейчас Ася.

— Твоя орденская крыса? — фыркнула она. — И с чего это я должна…

— Она была невестой Видбора, — перебила я. — И знает Орден изнутри. Мне нужно понять, что ей рассказали о его смерти. Она может помочь нам вернуться.

Яна замерла. Щётка со звоном упала в ведро.

— Вернуться? — её голос стал тише, но в нём заплясали нотки надежды. — Это не то, что ты сулила нам раньше… Что ты затеяла, Ава?

— Не сейчас. — Я резко мотнула головой в сторону двери. — Но поверь мне. Хоть раз.

Она закатила глаза, смахнула пот со лба и неодобрительно фыркнула:

— Ладно… попробую, — пробормотала Яна, но в её глазах уже горел знакомый огонь упрямства.

Я подошла к окну, делая вид, что разглядываю закат. На деле считала караульных и смотрела, какие двери они проверяют. Если Юну удастся пройти к Далу, нужно будет понять, сможет ли он вернуться тем же путём. Поднимать тревогу раньше времени мы не могли.

Вода для купания прибыла неожиданно быстро. Маленькая служанка, запыхавшись, втащила медный таз, а следом — в келью вошел Стоум.

Он вошел стремительно, но без обычной для него напускной важности. Его зеленые глаза быстро оценили обстановку: мое напряжение, Яну, склонившуюся над ведром, Юна, притворяющегося обычным котом. Дверь за ним закрылась с глухим стуком.

— Вижу, ты в добром здравии, — раздался за моей спиной знакомый насмешливый голос.

Я не обернулась, продолжая вглядываться в суету на улице сквозь мутное оконное стекло.

— Твоими мольбами, — сквозь зубы бросила я, чувствуя, как от его присутствия воздух в келье стал гуще, тяжелее.

Шаги приблизились. В отражении стекла я видела, как он останавливается в двух шагах от меня, скрестив руки на груди. Его тень накрыла меня, словно предвестник бури.

— Ты как всегда очаровательна, Аврора, — в его голосе играли знакомые нотки язвительности. — Но я пришел не для светских бесед. Допрос прошел… успешно, как мне доложили.

Я резко развернулась к нему, сжав кулаки:

— Более чем успешно. Ты ведь сам все слышал, не так ли?

— Самое время исполнить свои обещания. Обряд проведем завтра на рассвете, а после отправимся в Лыс для венчания.

— Уже завтра? — вырвалось у меня. Я отвернулась к окну, пытаясь скрыть растерянность. На поиски отца, Аси и Яра я рассчитывала потратить больше одного дня.

Его пальцы неожиданно впились в мое плечо, заставляя обернуться. В темных глазах плясали опасные искры:

— Разве не ты твердила, что каждая минута на счету? — его губы растянулись в улыбке, больше похожей на оскал. — Я всего лишь даю тебе возможность заключить мир между нашими мирами… как ты того и хотела.

Он наклонился ближе, и его следующее слово обожгло шею горячим дыханием:

— Моя невеста. Готовься ко встрече со знахарками и не посрами честь моего дома на завтрашнем празднике.

— Послы царских домов не успеют прибыть в крепость к завтрашнему дню. Обряд не будет законным, если его никто не увидит своими глазами, царевич. Поползут слухи.

Стоум лишь усмехнулся, поправляя перстень с фамильным гербом:

— Свидетели уже прибывают. Их известили, пока ты ждала допроса. Матушка-настоятельница распорядилась провести Обряд без промедления. — Он поправил перстень. — Представители домов будут. Не надейся оттянуть этим свадьбу.

Я стиснула край подоконника. Значит, новая глава уже распоряжается подготовкой Обряда, хотя мне до сих пор не назвали даже её имени.

— Кто новая глава? — спросила я.

Стоум медленно обвёл комнату взглядом, будто стены имели уши, затем наклонился так близко, что я почувствовала запах полыни и железа от его одежды:

— Это не имеет никакой разницы. — Его губы искривились в подобии улыбки.

— Достаточно вопросов, — громко произнёс он, внезапно меняя тон на официальный. — Готовься к обряду. Завтра на рассвете.

Он развернулся, плащ взметнулся как крылья ворона, и замер уже в дверях:

— И, Аврора? — голос стал тише шепота, но каждое слово врезалось в сознание. — Не делай глупостей.

Дверь захлопнулась с рокочущим эхом, оставив меня наедине с новой опасностью.

*****

Ближе к вечеру крепость Ордена ожила. Слуги и совсем юные послушницы сновали из одного коридора в другой, готовясь к завтрашнему празднику. Они таскали тюки с парчовыми тканями, большие корзины цветов — на удивление свежих, словно их только что сорвали с куста, носили тяжелые сундуки.

Более старшие, уже полноправные прислужницы, спешно убирали кельи, чтобы встретить завтра — а может, уже и сегодня — свидетелей Великого Обряда.

У меня каждый раз сжималось сердце, когда я наблюдала, как безропотно они выполняли приказы старших сестер и матушек. А если мой взгляд цеплялся за свежие багровые полосы на их запястьях или шеях — я стискивала зубы, чтобы не выдать себя. В Ордене по-прежнему карали за малейшее непослушание. Только теперь делали это тихо, без лишних криков.

После допроса мне разрешили выходить из покоев, и я воспользовалась этой поблажкой, чтобы размять онемевшие ноги — мышцы слабели без ежедневных тренировок. А еще — чтобы заметить все перемены, произошедшие в Ордене за мое отсутствие.

Крепость выглядела прежней, но что-то в ней изменилось.

Что-то, отчего по спине бежал холодок.

Нет, меня не беспокоили презрительные взгляды моих сестер, которые встречали меня по пути, и даже опасливые взгляды молоденьких послушниц никак меня не трогали, но противное чувство тревоги прочно засело в моем сердце. Тонкий запах опасности почувствовал и Марк, беспокойно оглядываясь каждый раз, когда мы преодолевали очередной поворот узких коридоров.

— Так было всегда? — тихо спросил он, подходя ближе, но соблюдая почтительную дистанцию на тот случай, если наши перешептывания заметят послушницы или того хуже Служительницы. — Словно в воздухе скверна.

— Нет. Но я тоже это чувствую.

Я медленно шла по узкому коридору, прислушиваясь к отзвукам шагов и приглушенным голосам за стенами. Воздух был пропитан ароматом воска и сушеных трав — обычный запах крепости, но сегодня в нем угадывалась едва уловимая нотка чего-то тяжелого, почти металлического. Действительно, едва различимо пахло скверной, от чего мое сердце сжалось еще сильнее.

Вдруг из-за поворота донесся резкий шёпот:

— Ты видела? Их снова привезли ночью… Говорят, на этот раз семерых.

— Тише! — оборвала вторая голос. — Если матушка Таисия услышит…

Я резко замерла, прижавшись к холодной стене. Марк встревоженно озирался по сторонам, но тоже прислушался.

«Их». Это слово повторялось в коридорах всё чаще. Кто они — пленники? Жертвы? Или что-то хуже?

— Что-то мне это совсем не нравится, — буркнул он, — Аврора.

Он дёрнул меня за край юбки как раз в тот момент, когда две прислужницы вышли из-за поворота. Девушки вздрогнули от неожиданности, мгновенно замолчав.

— Благого вечера, — прошептала одна из них, опуская голову. Они ускорили шаг и вскоре скрылись в конце коридора.

— Надо предупредить остальных, чтобы были внимательнее.

— Предупредить нужно, — ответила я. — Только без шума. Мы ещё не знаем, что именно они прячут.

— Ты так говоришь, словно тебе всё равно, что готовят эти мерзкие…

Я бросила на Марка холодный взгляд, и он покраснел.

— Прости. Я не хотел тебя обидеть.

— Ничего. Я понимаю, как тебе тяжело находится по ту сторону, — я замолчала, обдумывая следующее слова. Я не хотела задеть Марка, но так же и не хотела, вновь слышать оскорбительные слова в сторону своих сестер. Многие из них даже и не предполагали, что на самом деле делал Орден и на какие ужасы могли пойти их матушки. Как и я когда-то, многие из них наивно верили, что все деяния во славу богине и тех устоев, которые веками жили в Яви, — Но не все они такие ужасные. Я тому отличный пример.

— Ой ли, иногда ты бываешь очень невыносимой, — усмехнулся Марк, но вновь взял себя в руки, получив от меня очередной убийственный взгляд.

Мы почти спустились ко внутреннему двору крепости, где множество купцов, которые приехали к празднику, разгружали свои повозки. Большое количество ящиков с овощами и фруктами вразброс стояли на подтаявшем снеге, пока прислужницы по одному уносили их на кухню.

Я даже улыбнулась, вспоминая эту приятную суету, когда мы с Асей, Ольгой и Светланой убегали с уроков, чтобы выменять у торговцев клюкву с сахаром или бутыль с бражкой. Как же это было давно.

Краем глаза, среди этой суматохи, я заметила далеко стоящую повозку, которая разгружала далеко не ящики с провизией. Несколько мужиков спускали в грязную няшу несколько длинных деревянных ящиков и волокли их под каменистый навес, где ящики позже заносили в крепость. Я знала этот вход, он вел прямиком в башню матушек, где раньше жила Наталья. Но самое страшное — они шевелились. Из-под крышки одного из них сочилась густая тёмная жидкость. Она оставляла на камне следы, которые медленно сворачивались, словно живые.

— Что-то не так сильно они и скрываются, — шикнул мне Марк, — Часто твои сестры притаскивали в крепость скверну?

— Никогда. Мы даже прокаженных лечили совсем в другом корпусе.

— Как по мне, но это достаточный повод сровнять все это поганое место с землей. Я отправлю ворона Павлу.

Где-то в глубине крепости зазвучал колокол. Не праздничный перезвон, а один-единственный удар — низкий, словно стон.

— Погоди, — шепнула я, поймав его за рукав. — Сначала убедимся, что в письме будут факты, а не догадки. Нам нельзя поднимать людей на поход из-за того, чего мы даже не разглядели.

— Аврора!

Ледяная волна прокатилась по спине, когда я узнала этот голос. Сердце буквально остановилось, прежде чем бешено заколотиться где-то в районе горла. Моя «маленькая прогулка» грозила обернуться новым заточением — и на этот раз в каменном мешке подземелий.

Медленно, словно сквозь густой сироп, я повернулась к матушке Таисии. Её тучная фигура перекрывала свет факелов, отбрасывая на меня широкую, как сама смерть, тень. Когда-то она учила нас накладывать повязки и варить успокоительные отвары. Теперь же её пальцы — короткие, с обкусанными ногтями — привычно сжимались в кулак, будто отрабатывая удар.

— Вам не положено бродить здесь в этот час, — её голос напоминал скрип несмазанных дверных петель.

Она сделала шаг вперёд. Запах ладана и чего-то кислого ударил в нос. Ещё шаг — и её заплывшие глазки неизбежно скользнут туда, куда мы с Марком только что смотрели. Туда, где в тени арки тёмное пятно на плитах всё ещё пульсировало, медленно впитываясь в камень.

Мои ладони стали ледяными.

— Прошу прощения, матушка, — голос звучал неестественно ровно, будто принадлежал кому-то другому. — Я… разминала ноги. Слишком долго находилась в уединении.

Последние слова повисли в воздухе слишком сладкой ложью. Таисия медленно приподняла бровь. Где-то в глубине коридора что-то шуршало — будто десяток тонких пальцев скреблось о камень.

— Смирение — одно из главных правил нашего Ордена, Аврора. И повиновение. Я очень разочарована, что ты эти правила так и не усвоила.

Она смерила Марка взглядом полным отвращения, но я нужно отдать должное моему стражнику — он и бровью не повел, демонстративно скрестив руки на груди.

— Особенно меня разочаровывает, что ты разгуливаешь в столь поздний час по крепости в компании мужчины. Я обязательно доложу об этом матушке — настоятельнице.

Боги, она действительно думала, что ее нравоучения самое подходящее, что можно было мне сейчас сказать?

— Я страж Её Величества, матушка, — отозвался Марк. — Сопровождаю королеву. Если вам нужно доложить об этом настоятельнице, доложите.

Я положила руку ему на предплечье, прежде чем он успел добавить ещё что-нибудь. Таисия и без того смотрела на него с отвращением. Нам не хватало только выяснения, как далеко жнецам позволено заходить по крепости.

Щёки Таисии побагровели, как предрассветное небо перед бурей. Казалось, её толстая шея вот-вот лопнет от напряжения.

— Приношу извинения за моего стражника, — мой голос звучал сладко, как отравленный мёд, — Он новичок в наших… традициях. С вашего позволения, я хочу вернуться в свою келью, чтобы отдохнуть перед завтрашним обрядом.

Ее лицо смягчилось, но не достаточно, чтобы я почувствовала себя в безопасности. Боже, как же сложно было взвешивать каждое слово.

— Поторопитесь. Знахарки, уже прибыли в крепость.

Благодарственно кивнув, я развернулась и вместе с Марком, вновь вернулась в черную утробу крепости.

Пекло, что же здесь происходит.

Путь обратно мы проделали в молчании, но в этом была странная утешительность — Марк понимал меня без слов. Его молчаливая солидарность ощущалась почти физически, как тёплая рука на плече в кромешной тьме.

На обратном пути я тихо велела Марку рассказать обо всём Николаю. Пусть запомнят вход в башню и присмотрятся к следующей повозке. Павлу нужно сообщить о ящиках, но так, чтобы письмо не стало поводом немедленно собирать поход за мной.

От этих мыслей виски сдавила стальная тисками боль, а сердце колотилось так бешено, будто пыталось вырваться из клетки рёбер. Я чувствовала себя загнанным зверем — видит ловушку, но не может ни предупредить стаю, ни убежать.

Единственное, что оставалось — наблюдать. Запоминать каждую мелочь. Каждый странный взгляд. Каждый шёпот за спиной.

Стоуму пока говорить не хотелось. Я ещё не знала, имеет ли он отношение к этим повозкам, а он непременно спросит, зачем я интересуюсь башней матушек. Лучше сначала узнать больше у тех, кто разгружал ящики.

Хотя…

Пальцы непроизвольно сжали складки платья, когда в памяти всплыло то самое пульсирующее пятно на стене.

А что, если в этот раз даже Стоум окажется мелкой рыбешкой по сравнению с тем, что привезли в крепость?

******

— Стойте прямо, голубушка, — мягко, но уверенно поправила меня одна из повитух, помогая взобраться на низенькую табуретку посреди комнаты.

Её движения были отточены годами — ловкие пальцы поправили складки моей рубахи, будто укутывая невесомым облаком. Вокруг суетились служанки, растягивая высокие простыни, создавая подобие ширмы. Белые полотнища колыхались, как паруса, скрывая меня от любопытных взглядов присутствующих.

Повитуха — невысокая, сгорбленная не грузом лет, а будто вечно склонённая над колыбелями и родовыми ложами — стояла рядом. Её лицо, морщинистое, как спелая груша, заботливо выдержанная на осеннем солнце, светилось тихим теплом. Глаза, мутные от возраста, но живые, как родниковая вода, смотрели на меня с бездонным пониманием.

— Осторожно, матушка, — прошептала она, подхватывая мой соскользнувший парчовый халат.

В её руках дорогая ткань вдруг стала чем-то хрупким — она уложила её на кровать с той же нежностью, с какой кладут новорождённого в зыбку. Пальцы её, узловатые, как корни старой яблони, потерли друг о друга, согреваясь перед осмотром.

— Худенькая, — пробормотала повитуха, оглядывая меня. — Поесть бы вам как следует, отдохнуть. Коли понесёте, силы понадобятся.

Из-за простыни раздался резкий скрип кресла — Стоум вскочил, нарушив тишину.

— Хватит этих деревенских суеверий! — прогремел его голос, и я почувствовала, как воздух в комнате напрягся, будто перед ударом молнии.

Повитуха не испугалась. Она медленно повернула голову в его сторону, и в её мутных глазах вдруг вспыхнул острый, как серп, блеск.

В камине треснуло полено. На край ковра вылетел уголёк, и потянуло палёной шерстью.

— Батюшка, полно вам, — сказала повитуха, заслоняя меня фартуком. — Осмотреть дайте, не мешайте. И сядьте подальше. При вас она только сжимается вся.

Из угла раздался скрип — вторая повитуха приподнялась со своего стула у двери.

— Верно глаголет, — прошипела она, и её голос скрежетал, будто ржавые петли.

Она была гораздо старше своей спутницы: сухая, сгорбленная, с жёлтой кожей, сквозь которую на висках проступали синие жилки. Редкие седые волосы сбились в колтуны. Но маленькие чёрные глаза смотрели цепко и внимательно.

Старуха придвинулась ближе, опираясь рукой на край стола. На кожаном поясе тихо стукнули друг о друга костяные подвески.

— Молодые нынче, — цыкнула она, огрызаясь на Стоума, — думают, золотом всё купить можно. А глаза-то у тебя, барин, зелёные…

Она прищурилась.

— Нехороший цвет.

Воздух в комнате вдруг стал густым, будто перед грозой.

Стоум дернулся вперёд, лицо исказила гримаса ярости, губы уже раскрылись для новой вспышки…

Но вдруг замолчал.

Его взгляд упал на дымящийся ковёр, где тлели алые искры. Пальцы непроизвольно сжались — он резко наклонился, швырнул на угли свой плащ и придавил его сапогом, грубо растерев тлеющую ткань.

— Чёртовы сказки… — пробормотал он, но голос уже потерял сталь.

Он швырнул смятый плащ на спинку кресла и плюхнулся в него, с неожиданной покорностью.

— Осматривайте, — бросил Стоум, отворачиваясь к камину. Пальцы его забарабанили по подлокотнику.

Старая повитуха фыркнула.

Первая повитуха медленно перевела взгляд на меня. Её пальцы осторожно подцепили край моего нижнего платья. Ткань зашуршала, поднимаясь вверх, обнажая кожу.

Я поежилась от холода, хотя окна были наглухо закрыты.

Вторая повитуха резким движением откинула простыню и придвинулась вплотную. Её глаза — чёрные, как смоль, — скользили по моему телу, выискивая, высчитывая, оценивая.

— Кто ж с тобой так… — первая повитуха аж присвистнула, её мозолистые пальцы дрогнули, коснувшись старых рубцов на моей спине.

— Это были плети.

— Батюшки… — её голос задрожал, будто она представляла каждую кровавую полосу. Она обошла меня, замерла перед животом. — А это… что же тут?

— А тут были серпы.

Вторая повитуха даже не взглянула на шрамы. Её взгляд-клинок сразу вонзился в свежую рану на плече, где брачная руна обжигала своим теплом. Брови сдвинулись, образуя глубокую складку на переносице.

— Барин, вода нужна для осмотра, — крякнула она, даже не глядя на Стоума.

— Так пошлите служанок!

— Спорить будешь? — её голос внезапно зазвенел, как лёд. — Вода нужна с талого снега из-под ивы. Да твоими руками принесённая. Как брат таскал, так и ты потащишь.

Стоум замер. Его лицо подергивалось от ярости, но…

— Пустошь вас побери… — прохрипел он, швырнув на пол перчатку. Развернулся и вышел, хлопнув дверью с такой силой, что стёкла зазвенели, а в камине взметнулось пламя.

Старуха усмехнулась.

— Ну вот… — первая повитуха выдохнула, её руки снова стали тёплыми. — Теперь можно спокойно поговорить.

Но вторая не отрывала глаз от моей раны. Её пальцы вдруг сжали моё плечо — холодные, цепкие.

— Это не серпом… — прошипела я. — Клинком.

— Да знаю я, что это. Можешь не юлить. Горит?

Мой взгляд метнулся к дверям — служанки всё ещё копошились в углу, притворяясь глухими.

— Горит, — прошептала я, чувствуя, как руна на плече пульсирует, будто живой уголь под кожей.

Старуха втянула воздух через зубы.

— Будет жечь, — сказала старуха. — Узы работают. Ты хоть знаешь, что приняла?

Я остолбенела. Язык прилип к нёбу. В комнате слишком много ушей, слишком много глаз, которые не должны видеть, не должны знать…

Молчание затянулось, стало густым, как смола.

Холодный взгляд старухи превратился в ледяной гвоздь, вонзающийся мне в лоб.

— Чую, чем пахнет, — прошипела она, и её длинный нос дрогнул, будто вынюхивая правду из самого воздуха.

— Не дави на девочку, — вмешалась первая повитуха. — Видишь, и без тебя напугана. Дай раны осмотреть.

Но я уже не слышала её.

Весь мир сузился до чёрных глаз старухи, в которых плясали отражения каминных огней — будто там, внутри, горело своё пламя.

Знает.

Откуда?!

— Кто вы такая? — прошептала я сипло.

Старуха медленно подняла руку — её жёлтый ноготь блеснул в свете огня, как коготь.

— Та, что принимала твою мать, — прошептала она. — И её мать тоже.

В камине с грохотом рухнули угли, осыпав нас кровавыми искрами.

— И вижу теперь… — её голос утонул в рёве пламени, — ты пошла по их стопам.

Первая повитуха продолжила осмотр. Я стояла, вцепившись в край ширмы, и пыталась думать о её спокойных руках, а не о том, что только что услышала.

— Не первая ты, — сказала она. — Но можешь стать последней, коли смелости хватит.

Она придвинулась ближе, её дыхание пахло травяной горечью и чем-то гнилым, будто из глубины могилы.

— Мать не смогла… — её голос упал до шёпота, но каждое слово впивалось, как нож. — А ты сможешь? Силёнок-то хватит?

— Хватит!

Старуха усмехнулась — звук, похожий на скрип старого дерева.

— Теперь боль у вас общая, — сказала старуха, снова коснувшись руны. — Одному худо — другой почувствует. И силой поддержит, когда болезнь или рана одолеет. Жизни связали, не просто руки порезали.

Я отвела глаза. Старуха коротко хмыкнула.

— То-то. Узы крепкие, да союз против клятвы. Оттого и грязь на нём.

— Рану подлечим. А узы останутся. Только кровь-то чья в твоём суженом? Чернобог ему благословлял жениться?

Первая повитуха перестала улыбаться. Посмотрела на спутницу, затем снова на меня.

— Ещё увидимся, — сказала она. — Под конец следующей весны.

— Под конец следующей весны, — добавила она, гладя мой живот. — Как раз окрепнешь.

Мысли путались.

Я не могла ухватиться за нить смысла. Кто они?

Две старухи… явно не из Яви — слишком много знали. Но и в Нави я не слышала о таких. Эти недоговорённости напоминали мне разговоры со Стригой. Я посмотрела на старуху внимательнее.

— Стрига? — прошептала я едва слышно, но старуха вздрогнула, её глаза вспыхнули.

— Что ещё за глупости?! — вскрикнула она так громко, что служанки у двери взвизгнули.

И вдруг…

Её лицо изменилось.

— Родит ещё сына, куда денется! — заверещала она, вдруг став добродушной старушкой. — Крепкая девка, хоть и заморили.

Первая повитуха подхватила, улыбаясь во весь рот:

— Хвала богам, именно так и будет, золотце!

Старуха шаркнула к столу, доставая из складок одежды мешочек с травами.

— Отвар специальный пить будешь, — бурчала она, уже как будто ни о чём не подозревая. — Для укрепления сил. И барину давать будешь, чтобы сила и у него была.

Я была в полном замешательстве. Что произошло?

Они… притворялись?

Или что-то заставило их замолчать?

Я посмотрела на дверь.

Стоум стоял там, его лицо было бледным, а в руках он сжимал ведро с водой.

И сердце разом ухнуло вниз от страха, что он все мог слышать.

Но спустя несколько мгновений он переменился. Опустив ведро на пол, он облегченно расслабил плечи и улыбнулся.

— Значит, родит сына?

— Родит, барин, — бросила старуха через плечо. — Не прямо сейчас, не торопись. Пока дай невесте поесть и отдохнуть. А водой утром сполоснёшь.

Она ковыльнула к Стоуму, выставив ладонь:

— Плати. Да больше, чем брат.

Я вздрогнула, будто меня облили ледяной водой.

Я вспомнила ведьму, перед которой Елена стояла на коленях, умоляя сказать, какого ребёнка носит. Та самая, что жила в Пустоши. Вот откуда были знакомы эти повадки.

Легче от этого не стало. Но хотя бы теперь я понимала, кого привёл Стоум. Первая повитуха помогла мне одеться и спуститься с табуретки.

Стоум молча достал кошель, но его глаза бегали между мной и старухой, пытаясь уловить недосказанное.

Старуха швырнула монеты в мешок у пояса и криво ухмыльнулась:

— Ну что, барин, доволен?

Он не ответил.

Она фыркнула и заковыляла к выходу, даже не обернувшись.

— Идем домой, Ласка. Нам тут уже не рады.

Первая повитуха засуетилась, собирая свое добро и прытко последовала за старшей. Когда дверь за ними закрылась, служанки поспешили убрать развешанные простыни.

— На этом все?

Стоум не сводил с меня глаз.

Его взгляд, обычно холодный и расчётливый, сейчас пробивал броню моего равнодушия, заставляя кожу покалывать от непривычного внимания.

Я заметила.

Заметила, как зелень его глаз смягчилась, как в глубине зрачков вспыхнуло что-то давно забытое — то самое, что когда-то заставляло его смеяться без оглядки, а не скалить зубы в вечной готовности к удару.

Это меня встревожило.

Я не хотела этого видеть. Не хотела вспоминать, каким он был до предательства, до Ордена, до той ночи, когда он выбрал сторону ножа, а не мою.

Но ещё больше я не хотела, чтобы он видел мою слабость. Я прикусила губу, чувствуя, как гнев и что-то ещё — что-то опасное, почти жалость — смешиваются в груди.

— Да. Тебе нужно отдохнуть, — тон его голоса смягчился. Что это? Забота?

Стоум кивнул и вышел, впервые за долгое время оставив меня одну на ночь.

Я дождалась, пока стихнут шаги за дверью, и только тогда села на кровать. Коснулась плеча сквозь ткань. Руна всё ещё жгла. Я думала о Данияре, пытаясь понять, не от него ли приходит боль, которую последние дни принимала за собственную усталость.

ГЛАВА 6.И ГРЯНУЛ ГРОМ

АВРОРА

Дым застилал глаза, обжигал лёгкие. Воздух был густым, как смола, пропитанный сладковатым запахом палёной плоти и медной остротой крови. Я поднялась с колен, шатаясь, чувствуя, как дрожат ноги — ватные, бессильные. Земля подо мной была липкой от крови и чёрных подтёков скверны, вязкой, как болото.

Трупы.

Их было слишком много. Они лежали грудами, утопая в тёмных лужах, их лица уже неразличимы — только открытые рты, остекленевшие глаза, перекошенные в последнем крике.

Знамёна — когда-то гордые, золотые и алые — теперь тлели на штандартах, обугленные клочья, уносимые дымом.

Где-то ещё слышались звуки битвы — далёкие крики, лязг металла, но здесь, в этом аду, уже воцарилась тишина.

Я опустила взгляд на свои руки.

По локоть в крови.

Чёрные разводы скверны — жирные, липкие, будто сама тьма впиталась в кожу.

— Данияр!

Мой голос разорвался в горле, хриплый, отчаянный. Я всматривалась в дым, щурилась, цеплялась за каждый силуэт — но ничего.

Только мрак.

— Данияр!

Тишина.

Сердце сжалось, больно, как будто кто-то сжал его в кулаке.

Я бросилась вперёд, спотыкаясь о тела, цепляясь за холодные руки, пустые глаза.

Не может быть.

Не может быть, чтобы его не было.

Не может быть, чтобы я снова осталась одна.

— Добилась своего?

Голос разрезал тишину, знакомый, как нож в спину.

Я обернулась.

— Вся эта кровь на твоих руках! Это ты во всём виновата!

Густой дым разошелся передо мной, открывая жуткую картину минувшей битвы.

Среди множества тел, я разглядела царский, зеленый плащ Лыса. Один из царевичей был мертв. Чуть дальше него, с отрубленной головой лежала одна из служительниц. А рядом с ней…..Рядом с ней, заваленный телами лежал большой, белый волкодав.

Мое сердце пропустило удар, и безудержный крик вырвался из меня, обжигая горло.

— Все это дело твоих рук. — вторил голос, уже ближе ко мне. — Его смерть тоже.

В одно мгновение тела убитых расплылись, оставляя на поле боя только одно.

Черные одежды стали дубяными от запекшейся крови, которая все еще вытекала из огромной раны в груди Данияра.

Я зажала рот рукой, пытаясь заглушить отчаянный крик боли.

Этого не может быть. Не может быть, чтобы они все сложили свои головы из-за меня.

— Но это так. Ты причина их смертей, Аврора!

Я повернулась на звук этого знакомого голоса и обомлела. Девушка, с мечом в руках смотрела на меня сверху вниз. Ее белоснежные волосы струились по плечами до самого пояса. Черные доспехи, заляпанные кровью и скверной, отдавали холодным светом, словно никакая грязь не могла заглушить их блеск.

Она смотрела на меня пронзительными, серыми глазами и самодовольно усмехалась.

— Вот, что ты сделала. — сказала она ледяным голосом, протягивая ко мне свои руки, испещренные шрамами от глубоких порезов, — Вот к чему ты пришла.

Я попятилась, скользя ногами по пропитанной скверной земле, в немом ужасе от увиденного.

Ужас.

Немой, ледяной.

Я знала её.

Это была я.

— Почему? — выдавила я из себя. — ПОЧЕМУ?!

Я резко села на кровати, судорожно хватая ртом воздух. Горло саднило, пальцы сжимали простыню. Несколько мгновений я всё ещё ждала, что сквозь стены проступят дым и тела убитых.

Этот сон.

Он вернулся. Не как тень, а как ножевой удар — свежий, яростный, намеренно болезненный.

Я схватилась за горло, словно могла вырвать из него остатки того отчаянного вопля — имя, которое кричала во сне.

Данияр.

Рыдания накатили волной, сгибая пополам. Я зарылась лицом в ладони, но слёзы текли сквозь пальцы, оставляя солёные тропинки на коже. Всё внутри дрожало — ярость, страх, бессилие.

Сколько это длилось?

Часы? Минуты?

Не знаю.

Когда рыдания стихли, я легла, всё ещё прижимая ладони к лицу. Отнять их было страшно: стоило закрыть глаза, и я снова видела рану в груди Данияра.

За окном небо алело по краю, солнце выползало на горизонт медленно, нехотя, будто и оно не хотело этого дня.

Но день настал.

Уже сегодня.

Я поднялась и подошла к зеркалу у туалетного столика.

В предрассветном свете лицо казалось почти серым. Глаза покраснели, веки опухли, на искусанной губе запеклась кровь.

Волосы, обычно аккуратно уложенные, теперь спутанными прядями прилипли к влажной от слез шее. Кожа на скулах лоснилась от слезных дорожек, а веки опухли, делая взгляд затуманенным, незрячим.

Я медленно провела пальцами по своему отражению, словно проверяя, действительно ли это я. «Так выглядит предательница?» — пронеслось в голове. «Так выглядит убийца?»

Я опустила руку. Ногти оставили на ладони глубокие полумесяцы.

Кровь.

Скверна.

Смерть.

Я потёрла ладони друг о друга, хотя крови на них не было. Кошмар не отпускал.

Данияр. Сердце сжималось каждый раз, когда в памяти всплывал его образ. Как он там?

Смог ли простить?

Или я навсегда потеряла его доверие — то самое, что когда-то грело меня лучше солнца?

Пусть.

Пусть будет навсегда.

Пусть его жизнь будет счастливее, чем моя. Светлее. Чище.

Без меня.

Дверь с тихим скрипом приоткрылась, и в сумерках прошмыгнула тёмная тень.

Юн запрыгнул на кровать и потёрся головой о мою руку. Я опустила ладонь ему на спину, и он замурлыкал. Кот нежно потёрся мордой о мою руку, его шерсть — шёлковая, пахнущая ночной прохладой. Потом сложил лапки под собой, устраиваясь поудобнее, и уставился на меня своими жёлтыми глазами — яркими, почти светящимися в полумраке.

Озабоченными.

— Тебе нужно стать человеком, — прошептала я, почёсывая его за ухом. — Хотя бы на несколько минут.

Но Юн лишь повёл ушами, отказываясь менять облик.

— Долгое пребывание в коте может обернуться боком, — попробовала я ещё раз, но он даже не пошевелился, продолжая наблюдать.

Иногда мне так хотелось, чтобы между нами была такая же нить, как с Данияром. Чтобы я могла просто спросить. Просто услышать ответ.

Юн молчал, и я не знала, как ещё разговорить его.

Моей единственной ниточкой к тому, что осталось от прежней жизни… Я вздохнула, прикрыв глаза, погружаясь в тихое мурчание Юна, пока за окном солнце поднималось всё выше — неумолимое, как и этот день.

— Ты смог пробраться к Далу?

Юн кивнул, его жёлтые глаза сверкнули в полумраке.

— С ним всё хорошо?

Снова кивок.

— Объяснил ему, что мы собираемся сделать?

Кот замешкался, уши дрогнули, но всё же кивнул.

— И он согласился?

Тишина.

Я ждала, но Юн не спешил отвечать.

Юн не двигался, его взгляд стал тяжёлым, неуверенным.

— Юн… — мой голос дрогнул, став почти шёпотом.

Он медленно покачал головой.

— Нет?

Тогда что?

Он не согласился?

Или…

Или что-то пошло не так?

Сердце заколотилось, кровь ударила в виски.

— Юн… — я сжала его шерсть в пальцах, слишком сильно, но он не вырвался.

— Что случилось?

Кот зажмурился, его тело напряглось, хвост дёрнулся.

Юн резко вскочил, вырвался из моих рук и в один прыжок очутился на подоконнике. Его шерсть вздыбилась, а хвост нервно подрагивал.

И вдруг —

— Дал послал меня в пекло.

Голос кота прорвался сипло, после долгих дней молчания, но в нём всё ещё чувствовалось что-то тёплое, родное.

— Сказал, что не сдвинется с места, пока не убедится, что ты в полном порядке.

От сердца отлегло.

Хвала богам, Юна не поймали, но… Упрямство Дала. Это будет сложнее, чем я думала.

— Ава… — Юн приблизился, его жёлтые глаза стали мягче, умоляющими. — Всё ещё есть время уйти отсюда. Мы нашли Дала, знаем, что камень в крепости… Видели Мирода. Нам незачем здесь оставаться.

Я слышала, как трудно ему далась эта просьба.

Я отвернулась к окну. Забрать Дала и уйти — мне хотелось этого не меньше, чем Юну. Но отец ещё сидел за решёткой, а до камня нас только собирались допустить. Уйти сейчас значило отказаться от возможности понять, что со мной происходит. Остаться — рискнуть людьми, которые мне поверили. Я больше не могла делать вид, будто рискую только собой.

Я глубоко вдохнула, ощущая, как холод рассветного воздуха обжигает лёгкие.

— Ты всё ещё его слышишь?

Юн вздрогнул, опешив от моего вопроса. Он беспокойно повертелся на месте, хвост нервно подрагивал, прежде чем он уселся на край окна, поджав его под себя.

— Слышу.

— Спрашивает про меня?

Кот фыркнул, уши прижались на мгновение.

— В основном проклинает всех и вся. — Его голос звучал устало, раздражённо.

— Сложно слушать его брань каждый день, — он усмехнулся, шевеля усами, — Сейчас он перешел к проклятиям Павла, который заставляет его тренировать рекрутов в Горозовом.

Я невольно улыбнулась. Значит, сил ругаться с Павлом ему хватало. Только я спрашивала не об этом. Хотелось услышать, что он ещё ждёт меня, хотя я понимала, что после случившегося такого ответа может не быть.

Юн видел, как я переменилась в лице и на лохматой мордочке отразилась печаль.

— Если бы я знал все твои причины, может, и нашёл бы что сказать, — тихо произнёс Юн. — Но ты молчишь, Ава. А я вижу, что происходит с ним. И не могу сказать, что ты права.

— Я знаю, Юн. Передай ему, что я его люблю.

— Сама скажешь, когда мы вернемся.

Чем дольше я оставалась здесь, тем призрачнее становилась надежда на возвращение.

Отдав Юну последние распоряжения, я нехотя поднялась с кровати, встречая рассвет в ожидании служанок. Они явились быстро — слишком быстро — и следующие мучительные часы превратились в борьбу с ненавистным белым платьем.

Белоснежное. Удушающе прекрасное.

От высокого, стесняющего дыхание воротника, до самого подола — всё было усыпано жемчугом, вышитым в витиеватые узоры, напоминающие змеиные петли. Длинные рукава из тончайшего кружева полностью скрывали руки, будто погребая под собой все следы былых ран.

Я стояла неподвижная, как кукла, пока они затягивали шнуровку на белоснежных сапожках, с каждым рывком словно стирая во мне последние следы той девушки, что когда-то сражалась с клинком в руках.

Я посмотрела в зеркало и с трудом узнала себя в этом наряде.

Мои седые волосы — некогда знак пережитого ужаса, а теперь символ чужой торжественности — служанки быстро, но бережно собрали в тяжелую косу. Их пальцы, привыкшие к подобным церемониям, вплетали алые камни — капли рубина, будто кровь в серебряных прядях.

Заколки тянули кожу, и я осторожно наклонила голову, проверяя, смогу ли так идти.

Венец плотно сел на голову. Я чуть повернулась к зеркалу: белое платье, седая коса, красные камни. Всё было готово к празднику, которого мне совсем не хотелось.

— Прекрасно, — прошептала старшая служанка, поправляя последний камень.

Я промолчала, глядя, как другая служанка снимает с бархатной подушки жемчужную сетку, которую предстояло прикрепить к венцу. От серебряной основы в форме полумесяца расходились тонкие нити с неровными речными жемчужинами. В центре они сплетались в древо жизни, по краям — в двух птиц, соприкасавшихся клювами. Между бусинами поблёскивали голубые камни, а птичьи глаза были выложены красными гранатами.

Служанка осторожно расправила украшение. Подвески на серебряных цепочках тихо звякнули. Я невольно втянула голову в плечи, когда холодные нити коснулись висков и щёк. Одна зацепилась за волосы; служанка высвободила её и поправила у моего лица, внимательно проверяя, ровно ли легли жемчужины.

Я боялась пошевелиться, чтобы не пришлось начинать заново. Им оставалось закрепить застёжки, а мне — дождаться, пока за всей этой красотой окончательно скроют моё нежелание идти к камню.

Как же вычурно все это было. До тошноты.

Я сжала зубы, проглотив ком горькой желчи, подступивший к горлу. Мельком скользнула взглядом по зеркалу — там стояла чужая женщина в белом саване, с глазами-щелями и бледными, как смерть, губами. Жесткий взмах пальцев — и мне набросили на голову покрывало. Холодная ткань упала на плечи, словно первый снег на свежую могилу.

Готова?

Никогда.

За дверью ждали Марк и Николай. Увидев их, я наконец смогла выдохнуть: хотя бы до зала меня доведут свои. Но дальше им придётся остаться в стороне.

Край покрывала цеплялся за волосы. Марк поддержал меня под локоть, а Николай встал с другой стороны, заслонив от служительниц.

— Поздравляем, Ваше Величество, — произнёс Николай с безупречной учтивостью. Затем посмотрел на служительниц за моей спиной. — Надеюсь, ничто не испортит вам этот день.

Одна из Служительниц — высокая блондинка с холодными, как зимнее озеро, глазами — пренебрежительно фыркнула и резким жестом указала идти вперед, её браслеты звякнули, словно кандалы.

— Убийца, — прошипела другая, черноволосая, и я почувствовала, как её дыхание обжигает мне шею, — Морана покарает тебя за предательство.

Марк откинул край плаща, положив ладонь на рукоять меча.

— Дамы, — негромко сказал он, — оставьте угрозы при себе.

Блондинка побледнела. Черноволосая замерла. А Николай… Николай просто улыбался, поправляя перчатку, будто ничего важнее этого жеста в мире не существовало.

— Довольно, — едва подавив усмешку, сказала я спокойно, — Мы все служим одной Истине, сестры. Разве не ради этого света собираемся мы сегодня в священном зале?

Я сделала шаг вперед, и Служительницы невольно расступились.

— Пусть каждый получит по заслугам. В своё время.

Повернувшись к Марку, я едва заметно кивнула — отойди. Затем мягко добавила:

— Пройдёмте. Обряд ждёт. И, верю, для всех нас он станет… просветляющим.

Последнее слово повисло в воздухе многозначительным намёком, пока я шла по коридору, не оглядываясь, но чувствуя на спине их ненавидящие взгляды. Николай шёл рядом, его лёгкая улыбка говорила: «Отлично сыграно».

Где-то впереди, за массивными дверями, мерцал свет главного зала Ордена. Скоро. Очень скоро всё решится.