Бесплатный фрагмент - Консуматорша

Пролог

Станок умер не сразу. Сначала он начал подвывать на высоких оборотах — тонко, почти жалобно, будто внутри корпуса застряла живая мышь и пыталась выбраться, царапая металл изнутри. Потом дрогнул рабочий стол. Доска под руками Виктора Павловича дёрнулась, фреза соскочила с линии и вырвала из дубовой филёнки кривой светлый шрам, похожий на удар молнии. Он успел отдёрнуть руки — острая стружка хлестнула по щеке, оставляя горячую полосу. Виктор Павлович зажмурился, ощутил под глазом жгучую царапину и только потом услышал металлический хруст — короткий, тяжёлый, окончательный. Так ломается хребет, когда уже нечем дышать.

Станок замолчал. В мастерской сразу стало непривычно тихо — та особенная, ватная тишина, которая наступает после грохота, когда уши ещё звенят, а тело помнит вибрацию. Осталась вода, капающая из старого крана в железную раковину, шорох вытяжки и скрип ветки по жестяному отливу. За мутным окном поздняя осень размазывала Павловский Посад серой водой, превращая город в акварельный набросок, который кто-то забыл досушить. По стеклу ползли капли, собираясь в мутные дорожки, в углу у двери темнела куча мокрых опилок, занесённых с ботинок — они пахли прелью и уходящим теплом.

Виктор Павлович не двигался. Перед ним лежала испорченная дверца будущего кухонного гарнитура — та самая, которую он вырезал вчера до полуночи, подгоняя каждый миллиметр, словно от этого зависела его жизнь. Итальянская морилка уже легла первым слоем, дуб покупали в долг у знакомого поставщика, который согласился подождать до Нового года. Ручки заказчики выбрали такие тяжёлые и бронзовые, будто собирались открывать не шкафы, а двери в Кремль. До сдачи оставалось четыре дня.

Он нажал зелёную кнопку — привычное движение, которое повторял тысячи раз. Ничего. Нажал ещё раз, сильнее, словно кнопка могла обидеться на недостаточную настойчивость или решить, что её недостаточно любят. Из корпуса пахнуло горелой изоляцией — резко, сладко-тошнотворно, и этот запах быстро смешался с древесной пылью, лаком и вчерашним табаком, который Коля курил в форточку, прячась от жены. Виктор Павлович выдернул вилку из розетки. Кабель оказался тёплым, почти горячим — будто внутри станка всё ещё текла жизнь, уходящая через проводку.

— Только не сейчас, — сказал он.

Слова прозвучали глупо, как молитва пустому небу. Будто станок мог выбрать другое время и согласиться, будто железо умело слушать и сочувствовать.

Из маленького помещения за перегородкой выглянул его напарник Коля. На нём была ватная жилетка поверх растянутого свитера, а в руке — пластиковая кружка с надписью «Лучший папа». Детей у Коли не было, кружку он нашёл на складе прежних хозяев мастерской, и с тех пор пил из неё чай — чёрный, крепкий, с тремя ложками сахара, который поднимал давление и помогал дотянуть до обеда.

— Чего встал? — спросил Коля, сонно щурясь. Он выглядывал из-за перегородки, и его лицо казалось бледным в жёлтом свете единственной лампочки.

Виктор Павлович молча кивнул на станок. Слова застряли в горле, прилипшие к нёбу, как стружка.

Коля поставил кружку на подоконник, подошёл, несколько раз щёлкнул выключателем. Потом открыл боковую крышку. Изнутри посыпалась чёрная крошка — мелкая, маслянистая, будто внутри у станка что-то сгорело дотла, оставив только этот пепел.

— А-а, — протянул он.

Это «а-а» вместило всё: ремонт, деньги, сроки, сорванные заказы и понимание, что денег на ремонт нет. Коля присел на корточки, сунул голову глубже в корпус, пошарил рукой. Его ватник натянулся на спине, показалась полоса белой майки, истёртой до дыр на плечах.

— Может, ремень, — предположил Коля, не вылезая из станка. Голос его прозвучал глухо, с металлическим эхом.

— Там не ремень, — отозвался Виктор Павлович, даже не повернув головы.

— А что? — спросил Коля, и голос его прозвучал глухо из-за металла.

— Не знаю, — ответил Виктор Павлович, и в голосе его послышалась усталая безнадёжность — та особая тяжесть, которая появляется, когда устаёшь даже надеяться.

— Тогда, может, ремень, — повторил Коля, будто надеялся, что настойчивость заставит железо передумать, что если сказать достаточно раз, то станок оживёт и включится сам.

Виктор Павлович посмотрел на испорченную филёнку. Светлая борозда пересекала дерево по диагонали, оставляя за собой неровный, рваный след. Такую не зашлифовать — слишком глубокая. Придётся делать заново, а дуб, который покупали под этот заказ, был последним. Остатков не хватило бы даже на маленькую полку.

Телефон на верстаке задрожал, разгоняя по столу мелкие шурупы. На экране высветилось: Олег кухня. Виктор Павлович не ответил. Телефон затих, но через несколько секунд снова задрожал — настойчивее, требовательнее, будто заказчик чувствовал, что его игнорируют, и от этого злился ещё сильнее.

— Возьми, — сказал Коля, не вылезая из станка.

— Сам знаю, — буркнул Виктор Павлович.

— Тогда чего не берёшь? — спросил Коля, и в голосе его мелькнула тень раздражения.

Виктор Павлович провёл ладонью по лицу и задел царапину. Защипало. На пальцах осталась тонкая красная полоска — смешанная с древесной пылью и машинным маслом. Он принял вызов, нажав кнопку с такой силой, что экран треснул под пальцем.

— Да, Олег Сергеевич, — произнёс он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, как натянутая струна.

Голос заказчика ворвался без приветствия, без паузы — сразу на высокой ноте:

— Виктор, вы мне скажите прямо: кухня будет в субботу или нет?

Виктор Павлович посмотрел на мёртвый станок. Глаза зацепились за чёрную крошку под открытой крышкой, за выдернутую вилку, за тень Коли, который всё ещё шарил внутри механизма.

— Работа идёт, — ответил он, чувствуя, как слова вязнут в горле, как песок.

— Я не спрашивал, идёт ли работа. Я спрашиваю: кухня будет? — голос в трубке стал жёстче, нетерпеливее.

Коля наконец вытащил голову из корпуса и замер, прислушиваясь. На его щеке остался чёрный мазок смазки, и он не вытер его — просто стоял, глядя на Виктора Павловича.

— Будет, — сказал Виктор Павлович.

Слово вырвалось слишком быстро, слишком уверенно для человека, который сам в это не верил. Оно повисло в воздухе, как фальшивая нота в тишине.

— Точно? — переспросил заказчик.

— Точно, — ответил Виктор Павлович, чувствуя, как под ногтями набивается древесная пыль.

— Потому что жена уже вызвала сборщиков. И техника приедет. И если вы опять перенесёте…

— Не перенесём, — перебил Виктор Павлович, хотя в голосе его не было ни капли уверенности.

— Вы мне это на прошлой неделе говорили, — напомнил заказчик.

— В субботу всё будет, — ответил Виктор Павлович и сжал край верстака так, что побелели костяшки. Старый металл холодно впился в ладонь.

— Я на вас надеюсь, Виктор, — сказал заказчик, и в голосе его послышалась угроза, приправленная усталостью. — Очень надеюсь.

Он отключился прежде, чем заказчик успел продолжить. Положил телефон на верстак. Экран треснул от края до края, и в трещине отражался его собственный глаз — уставший, красный.

Коля посмотрел на него.

— В субботу? — спросил он, и в голосе его прозвучала горькая усмешка.

— Не начинай, — устало ответил Виктор Павлович.

— Я не начинаю. Я уточняю, когда мы научились воскрешать покойников, — сказал Коля и вытер руки о штаны, оставляя на ткани чёрные полосы, и эти следы казались единственным свидетельством того, что он действительно пытался что-то сделать.

Телефон снова задрожал. Теперь звонила женщина, которой они обещали встроенный шкаф в прихожую. Виктор Павлович сбросил вызов. Почти сразу появилось сообщение:

«Если до вечера не подтвердите доставку, требую вернуть аванс полностью».

Он прочёл дважды. Сумма аванса всплыла в памяти сама — восемьдесят тысяч. Деньги давно ушли на дерево, аренду и оплату старого долга. Эти цифры стояли перед глазами каждый раз, когда он просыпался ночью.

Коля закрыл крышку станка. Металл глухо стукнул, разгоняя тишину.

— Надо мастера звать, — сказал он, не глядя на Виктора Павловича.

— Звони Сергею, — ответил тот, и голос его прозвучал глухо, безжизненно.

— Я ему звонил в прошлый раз. Он сказал, этот двигатель проще похоронить, — Коля усмехнулся, но усмешка вышла кривой, безрадостной, словно он пробовал на вкус чужую горечь.

— Пусть приедет и лично выразит соболезнования, — бросил Виктор Павлович, и в голосе его мелькнула горькая ирония.

Коля хмыкнул, но сразу перестал, будто понял, что шутки здесь неуместны, как смех на похоронах.

— Виктор… — начал он, помедлив, и в этом молчании было больше слов, чем в любом разговоре.

— Что? — отозвался Виктор Павлович, не поднимая головы.

— За аренду хозяйка утром писала, — сказал Коля тихо, словно боялся, что слова могут разбиться.

— Я видел, — ответил Виктор Павлович, и голос его стал ещё тяжелее.

— И Пашка трубку не берёт, — добавил Коля, и в голосе его послышалась тревога.

При имени партнёра внутри у Виктора Павловича что-то сжалось. Не больно — плотным, холодным узлом под рёбрами, который появлялся каждый раз, когда он думал о Павле. Он набрал номер. Длинные гудки уходили в пустоту, терялись где-то в безмолвном пространстве. На шестом вызов оборвался. Виктор Павлович позвонил снова.

— Абонент временно недоступен, — сказала спокойная женщина, и голос её был таким же ровным, как приговор.

Он открыл переписку. Последнее сообщение Павла было двухдневной давности: «Разрулю поставку, вечером наберу». Под ним стояли две серые галочки, подтверждающие, что сообщение доставлено, но не прочитано.

— Может, уехал куда, — сказал Коля, пожимая плечами. В голосе его слышалась неуверенность — будто он сам не верил в то, что говорил.

— Куда? — спросил Виктор Павлович, и вопрос прозвучал резче, чем он хотел.

— Не знаю, — ответил Коля, разводя руками. — Поэтому и говорю — куда.

Виктор Павлович набрал ещё раз. Тот же голос сообщил, что абонент недоступен. Он перевёл взгляд на стоявший у стены металлический шкафчик. В нижнем ящике хранилась папка с договорами, квитанциями и распиской Григорию Гургиняну. Расписка лежала там как больной зуб: пока не трогаешь — можно жить, но язык всё равно постоянно находит, и каждый раз больно.

Виктор Павлович снял рабочий фартук. Ткань зацепилась за ручку верстака, он дёрнул сильнее, и на пол упала банка с мелкими гвоздями — они рассыпались по бетону с сухим звоном, как мелкие кости, и раскатились в разные стороны. Коля присел, начал собирать их, и его пальцы замерли над россыпью металла.

— Ты куда? — спросил Коля, не оборачиваясь, пальцы его замерли над россыпью гвоздей.

— К Грише, — ответил Виктор Павлович и потянулся за курткой, висевшей на гвозде у двери.

— Сегодня? — переспросил Коля, поднимая голову. В голосе его послышалось беспокойство.

— А когда? После субботы? — Виктор Павлович усмехнулся, но в усмешке не было веселья — только горечь и безысходность.

— Может, сначала Пашку найдём? — предложил Коля, и голос его стал тише, словно он сам не верил в то, что говорил.

— Найди, — сказал Виктор Павлович, надел куртку. Молния заела на середине. Он рванул её вверх, прищемил кожу на шее и выругался.

— Сергею позвони, — бросил он, направляясь к двери. — И станок больше не включай.

— Постараюсь удержаться, — пообещал Коля и посмотрел на выдернутую вилку, будто прощаясь с железом навсегда.

На улице моросил мелкий холодный дождь — не падал, а висел в воздухе, оседая на ресницах, на воротнике, на волосах, делая их влажными и тяжёлыми. Виктор Павлович пошёл через двор мастерской, обходя лужи между гаражами. Под ногами чавкала смесь глины и опилок — липкая, холодная, вязкая, как грязь, в которой тонут все попытки выбраться. За забором грохотала электричка, и от этого звука на секунду показалось, что работает станок. Он обернулся. Окно мастерской светилось тусклым жёлтым квадратом, и за стеклом двигалась тень Коли — он всё ещё собирал гвозди. Может быть, он делал это, чтобы не смотреть на пустой станок, который больше никогда не включится.

Виктор Павлович сунул руки глубже в карманы и пошёл быстрее, стараясь не думать о том, что его ждёт, и о том, что он скажет Грише.

Гриша Гургинян держал небольшое кафе недалеко от вокзала. В помещении всегда пахло крепким чаем, жареным мясом и сладким тестом — даже утром, когда кухня ещё не начинала работать, этот запах витал в воздухе, как обещание тепла и сытости. Над стойкой висел телевизор без звука. На экране двое мужчин в дорогих костюмах спорили о чём-то государственном, но выглядело это так, будто один обвинял другого в краже табуретки, и от этой нелепости хотелось улыбнуться.

За дальним столиком сидел сам Гриша. Он был в светлой рубашке с закатанными рукавами — аккуратно, по-хозяйски, — и аккуратно резал пахлаву тонким ножом. Не ел — выравнивал края на тарелке, подрезая лишнее, словно каждый кусочек должен был лежать идеально. Рядом лежали телефон, блокнот и связка ключей — его привычные спутники, с которыми он не расставался.

Увидев Виктора Павловича, Гриша поднял глаза.

— Виктор. Садись.

В голосе его не было ни удивления, ни раздражения — будто он ждал этого визита, будто знал, что Виктор Павлович придёт именно сегодня, в этот час.

Виктор Павлович снял мокрую куртку, повесил её на спинку стула и сел напротив. Сразу почувствовал, как промокшая рубашка холодит между лопаток, и холод этот пробрался до костей. Гриша налил чай в маленький стеклянный стакан, пододвинул его к гостю.

— С лимоном? — спросил он, уже протягивая руку к тарелке с нарезанным цитрусом.

— Не надо, — ответил Виктор Павлович, качая головой.

Гриша всё равно положил ломтик в стакан.

— Ты всегда говоришь «не надо», а потом пьёшь, — сказал он с лёгкой усмешкой и подвинул тарелку с пахлавой. — Бери.

— Я не голодный, — возразил Виктор Павлович, отодвигаясь от стола.

— Пахлава не спрашивает, — ответил Гриша, и в голосе его прозвучала мягкая настойчивость.

Виктор Павлович взял кусок, чтобы не спорить. Сироп лип к пальцам — густой, сладкий, и этот вкус казался чуждым в его сухом рту. Есть не хотелось, но он откусил, и сладость забила рот, сделав слова ещё более тяжёлыми. Гриша ждал. Не спрашивал, зачем пришёл. Не торопил. Протирал салфеткой нож, разглаживал бумагу на столе — и от этого спокойного, почти медитативного молчания Виктору Павловичу становилось хуже, чем от любых вопросов.

— Станок сломался, — сказал он наконец.

Гриша кивнул, словно речь шла о погоде. Кивок был коротким, почти незаметным.

— Совсем, — повторил Виктор Павлович, и голос его дрогнул.

— Совсем — это когда мастер сказал или когда ты решил? — уточнил Гриша, не поднимая глаз от пахлавы.

— Он двигатель сжёг, — ответил Виктор Павлович, и каждое слово давалось ему с трудом. — Ремонт тысяч сто пятьдесят. Может, больше.

— У тебя заказ есть, — сказал Гриша, и это прозвучало не как вопрос, а как утверждение.

— Три, — ответил Виктор Павлович.

— Значит, хорошо, — кивнул Гриша, и в голосе его послышалось что-то похожее на одобрение, будто он считал эту ситуацию не катастрофой, а возможностью.

Виктор Павлович посмотрел на него с недоумением.

— Что хорошо? — спросил он, нахмурившись.

— Что не один заказ сорвёшь. Три, — пояснил Гриша, отпивая чай. — Человек должен расти.

У Гриши даже уголок рта не дрогнул. Он снова отпил чай, поставил стакан на блюдце и посмотрел на Виктора Павловича с тем же спокойным, изучающим взглядом — так рассматривают карту перед началом партии.

Виктор Павлович вытер липкие пальцы о салфетку, чувствуя, как под ложечкой нарастает тягучий холод. Он понял, что Гриша не собирается предлагать помощь, не собирается спрашивать о деталях. Он просто ждёт, когда Виктор Павлович сам скажет то, зачем пришёл.

— Мне нужна отсрочка, — сказал он, и голос его прозвучал глуше, чем хотелось бы.

— У тебя уже была, — напомнил Гриша.

— Я знаю, — ответил Виктор Павлович, опуская глаза.

— Потом ещё одна, — продолжил Гриша.

— Знаю, — повторил Виктор Павлович, и в голосе его послышалась усталость.

— Хорошо, что память работает, — сказал Гриша, и в голосе его мелькнула тень иронии. — Хоть что-то в мастерской не сломалось.

Он говорил без нажима. Голос оставался тихим, почти домашним. За стойкой звякнули чашки. Девушка-официантка поставила в витрину поднос с пирожными и поправила ценники — движение было машинальным, будто она делала это сотни раз.

Виктор Павлович почувствовал запах своей куртки — сырой ткани, древесной пыли и машинного масла. Здесь, среди чистых столов и сладостей, этот запах казался особенно бедным.

— Паша пропал, — сказал он, и голос его прозвучал глухо, будто он произносил приговор самому себе.

Гриша слегка приподнял брови, и в его взгляде мелькнуло любопытство.

— Совсем? — спросил он, откладывая нож.

— Трубку не берёт, — ответил Виктор Павлович, чувствуя, как каждое слово даётся с трудом.

— Деньги у него были? — спросил Гриша, и голос его стал спокойнее, деловитее.

Виктор Павлович промолчал, опустив глаза на стол, где между ними лежала стылая пахлава.

— Сколько? — настаивал Гриша.

— Сто двадцать, — выдавил из себя Виктор Павлович.

— Твои? — уточнил Гриша.

— Общие.

— Значит, твои, — заключил Гриша, и в голосе его не было злорадства — только холодная констатация факта.

Гриша взял из блокнота ручку. Колпачок снял медленно, двумя пальцами, будто это был важный ритуал. Посмотрел на Виктора Павловича поверх очков.

— Квартиру продавать не хочешь, — сказал он, не спрашивая, а утверждая.

— Нет, — коротко ответил Виктор Павлович.

— Машину уже продал, — продолжил Гриша.

— Да.

— Оборудование, кроме покойника, кому нужно? — спросил Гриша, и в голосе его послышалась лёгкая насмешка.

— Есть ещё инструмент, — ответил Виктор Павлович, и в голосе его мелькнула слабая надежда.

— Инструмент тебе нужен работать, — сказал Гриша, откладывая ручку и глядя на собеседника в упор. — Я не дурак, Виктор. Без инструмента ты мне точно ничего не отдашь.

Он сделал запись в блокноте. Виктор Павлович не видел цифр, только движение ручки, но от лёгкого шороха бумаги у него свело желудок.

— Дай месяц, — сказал он.

Гриша перестал писать. В кафе хлопнула дверь — с улицы ворвался холодный воздух, качнул салфетки на столе, и Виктор Павлович поёжился, хотя в помещении было тепло.

— Месяц ты просил месяц назад, — сказал Гриша, откладывая ручку.

— Тогда станок работал, — ответил Виктор Павлович, и голос его прозвучал глухо, почти оправдательно.

— Тогда у тебя тоже денег не было, — возразил Гриша, и в голосе его не было упрёка — только спокойная констатация, от которой становилось ещё тяжелее, потому что спорить с ней было невозможно.

— Я отдам, — сказал Виктор Павлович, и слова вырвались сами собой, как заученная молитва, в которую он уже не верил.

— Я верю, — ответил Гриша.

Эти два слова прозвучали хуже отказа. Гриша положил ручку рядом с блокнотом, разгладил страницу ладонью — так разглаживают смятую бумагу, пытаясь вернуть ей форму.

— Я тебе верю уже семь месяцев, — продолжил он, глядя на Виктора Павловича в упор. — Хороший человек — это приятно. Платёжеспособный — полезнее.

Виктор Павлович опустил глаза. На столе осталась крошка пахлавы, и он прижал её пальцем — она распалась на липкие крупинки, оставляя на коже сладкий след.

— Две недели, — сказал Гриша, и голос его прозвучал окончательно, без возможности торга.

— Это ничего не меняет, — ответил Виктор Павлович, чувствуя, как внутри разрастается холодная пустота.

— Тогда зачем просишь срок? — спросил Гриша, и в голосе его послышалось искреннее недоумение.

— За две недели я не сделаю три заказа без станка, — признался Виктор Павлович, и каждое слово давалось ему с трудом.

— Купи другой, — посоветовал Гриша, и голос его стал чуть мягче, будто он давал дружеский совет.

Виктор Павлович резко выдохнул, чувствуя, как в груди поднимается отчаяние, тёплое и липкое, как сироп пахлавы.

— На что? — спросил он, и голос его сорвался на хрип.

Гриша развёл руками, и в этом жесте было столько спокойной уверенности, что Виктору Павловичу захотелось встать и уйти, не дослушав.

— Вот и я спрашиваю: на что ты отдашь долг? — сказал Гриша, и в голосе его не появилось угрозы — только усталая, почти отеческая забота, от которой становилось ещё горше.

Гриша не повысил тон, не наклонился через стол — просто смотрел, и этого было достаточно. Виктор Павлович ощутил, как под рубашкой выступил пот, хотя в кафе было прохладно. Он хотел сказать про заказчиков, про Павла, про двигатель, про то, что всё навалилось в один день — но слова уже звучали бы оправданиями, а оправдания Гриша, похоже, не считал валютой.

— Три недели, — сказал Виктор Павлович.

Гриша посмотрел на часы.

— Две недели. Дружба дружбой, но срок есть срок.

Он подвинул к Виктору Павловичу чай, и тот, не говоря ни слова, взял стакан. Стекло обожгло пальцы, но он не отдёрнул руку — будто хотел, чтобы боль хоть немного отвлекла от того, что происходило внутри. Горячий чай обжёг язык, но он не заметил.

Гриша вздохнул и посмотрел на тарелку с пахлавой, будто долг находился между сладкими ромбами и тоже требовал аккуратно подрезать края.

— Долг как шашлык: если долго держать над огнём, он не становится мягче. Он становится дороже.

Виктор Павлович невольно усмехнулся — коротко, сухо, и смех сразу застрял в горле.

— Ты это всем говоришь? — спросил он.

— Нет. Кто деньги отдаёт вовремя — тот моих шуток не слышит, — ответил Гриша, откидываясь на спинку стула. — Через две недели приносишь хотя бы половину. Тогда говорим дальше. Не приносишь — тоже говорим, но разговор будет короче.

— Что значит «короче»? — нахмурился Виктор Павлович.

Гриша посмотрел на него почти с обидой, будто вопрос был лишним.

— Виктор, зачем ты заставляешь меня портить чай объяснениями? Я же не прошу невозможного.

Виктор Павлович поставил стакан — тот звякнул о блюдце, рука дрогнула, и чай выплеснулся на стол. Гриша тут же промокнул лужицу салфеткой, и движение его было быстрым, почти незаметным.

— Осторожно. Горячий.

Эта забота окончательно добила. Виктор Павлович встал, надел влажную куртку — рукава липли к запястьям, и это ощущение было таким же липким, как чувство вины, которое душило его.

— Две недели, — напомнил Гриша.

— Я понял, — ответил Виктор Павлович.

— И Пашу найди.

— Найду.

— Только сначала проверь, хочет ли он, чтобы его нашли.

Виктор Павлович замер, но Гриша уже взял нож и снова начал выравнивать пахлаву на тарелке, будто разговор был окончен.

На улице дождь усилился. Вода стекала с навеса тонкой непрерывной струёй, и эта струя напоминала слёзы, которые никто не видел. Виктор Павлович стоял у входа, не застёгивая куртку, и смотрел на вокзальную площадь. Люди торопились к электричке, прятали лица в шарфы, перепрыгивали через лужи — у каждого было место, куда нужно успеть, и только у него не было места.

Телефон завибрировал в кармане. Он достал его. Сначала пришло новое сообщение от заказчика: «Жду подтверждение до 18:00. Потом пишу претензию». Следом — от Коли: «Сергей посмотрел фото. Говорит двигатель труп. Новый минимум 180».

Виктор Павлович перечитал цифру. 180 тысяч. Он посмотрел на площадь, на людей, на мокрую брусчатку, и почувствовал, как реальность сжимается вокруг него, становясь тесной и душной. Потом открыл список контактов и снова нажал на имя Павла. Абонент был недоступен. На экране отражалось его лицо — серое, мокрое, с тонкой царапиной под глазом, которая уже начала заживать.

До электрички оставалось три минуты. Над площадью раздался женский голос, объявляющий отправление, и этот голос был таким же равнодушным, как голос, сообщавший о недоступности абонента. Виктор Павлович убрал телефон и пошёл обратно к мастерской.

Две недели. Он повторял эти слова в такт шагам, будто срок можно было растянуть, если произносить медленно. За это время нужно было найти сто восемьдесят тысяч на двигатель, вернуть авансы, заплатить аренду и отдать Грише хотя бы половину долга. Цифры складывались в голове, и каждая новая сумма была больше предыдущей.

В кармане снова зазвонил телефон. На этот раз звонила жена. Виктор Павлович посмотрел на экран, вытер мокрую ладонь о брюки и ответил:

— Да. Всё нормально.

Слова вылетели привычно, без подготовки. Он перешёл дорогу на красный свет, не заметив, как водитель маршрутки ударил по клаксону. Резкий звук прошёл сквозь него, не задержавшись.

— Просто станок барахлит, — сказал Виктор Павлович. — Сегодня задержусь.

Он отключился и ещё несколько секунд держал телефон у уха, слушая гудки, которые уже не означали ничего. Потом опустил руку и пошёл дальше — к мастерской, где лежали три незаконченных заказа и окончательно сломанный станок.

Через месяц станок всё ещё стоял в углу мастерской с открытым боком. С него сняли двигатель, ремни, защитный кожух и часть проводки — он выглядел не сломанным, а разделанным, будто его разобрали не ради ремонта, а чтобы никто больше не ждал, что он когда-нибудь заработает. На железном корпусе оседала мелкая древесная пыль, покрывая его тонким серым налётом, и от этого он казался старым, забытым, никому не нужным.

Виктор Павлович продал торцовочную пилу, компрессор и набор немецких фрез, которые покупал по одной почти десять лет, собирая по крупицам, как коллекцию. Деньги ушли за три дня — растворились, как дым, и даже запаха не оставили. Одному заказчику вернули половину аванса. Второму привезли недоделанные шкафы и договорились, что он сам найдёт сборщика. Третий написал претензию и перестал отвечать на звонки, оставив только сообщения с суммами и ссылками на статьи закона — сухие, юридические, как приговор.

Павел так и не появился. Сначала Виктор Павлович звонил ему каждый день. Потом через день. Потом перестал, потому что каждый гудок отнимал силы, а женский голос, сообщавший о недоступности абонента, уже звучал почти насмешливо. Он хотел верить, что Павел просто не может ответить, что у него уважительная причина. Но в глубине души он знал правду: Павел ушёл, и ушёл навсегда.

Утром хозяйка помещения приклеила на дверь мастерской лист бумаги: «ОСВОБОДИТЬ ДО КОНЦА НЕДЕЛИ». Скотч плохо держался на холодном металле, и нижний край объявления отклеился, шевелясь от сквозняка, как флаг на ветру.

Коля прочёл, снял свою ватную жилетку с гвоздя и долго вытряхивал из карманов шурупы, биты и обломки карандашей — всё, что накопилось за годы работы, всё, что теперь не имело значения.

— Кружку заберёшь? — спросил Виктор Павлович, кивнув на подоконник, где стоял «Лучший папа».

Коля посмотрел на неё, потом на дверь мастерской.

— Оставлю. Может, новый арендатор папой окажется.

Он попытался улыбнуться, но губы только дёрнулись — безрадостно, как вялая улыбка человека, который уже перестал надеяться.

Виктор Павлович достал из ящика папку с документами. Расписка Григорию Гургиняну лежала сверху — на сгибе бумага потемнела от пальцев, истёртая до дыр на складках. Срок вышел две недели назад. Гриша не звонил. От этого становилось хуже. Заказчики звонили, хозяйка писала, банк присылал уведомления — только Гриша молчал, будто долг перестал его интересовать. Виктор Павлович понимал: не перестал. Просто теперь напоминание не требовалось.

Он сложил расписку вчетверо, убрал во внутренний карман куртки и пошёл к вокзалу.

Декабрь в Павловском Посаде выдался бесснежным. На обочинах лежали серые комья старого льда, смешанные с песком и мусором. Машины тащили за собой грязную воду, разбрызгивая её на прохожих. У продуктового магазина женщина в белом пуховике ругалась с водителем доставки, который поставил коробки прямо в лужу — её голос был резким, высоким, и от него хотелось закрыть уши. Возле остановки двое школьников пинали пластиковую бутылку, будто другого мяча в городе не осталось, и этот звук был единственным весёлым на всей улице.

Виктор Павлович шёл медленно, чувствуя, как расписка давит в кармане — бумага почти ничего не весила, но он ощущал её каждым шагом, будто она была гирей, привязанной к его ногам.

У кафе Гриши висела новая гирлянда. Красные и жёлтые лампочки мигали над входом, хотя до вечера оставалось несколько часов, и это мерцание казалось насмешкой над серым днём. На стекле белой краской нарисовали ёлочные ветки, шары и снежинки — одна снежинка расплылась и походила на жирного паука, застывшего в стекле.

Внутри было тепло, и запах жареного мяса сразу облепил одежду, смешиваясь с запахом мокрой куртки. Из кухни доносился стук ножей, шипение масла и армянская музыка — тихая, с протяжным мужским голосом, который пел о чём-то вечном и печальном. За двумя столиками обедали таксисты — один ел суп, не снимая Bluetooth-гарнитуру, второй листал телефон и подбирал лавашом соус, и этот жест был таким привычным, что казался ритуалом.

Гриша стоял за стойкой и спорил с поставщиком по телефону.

— Я тебе говорю: зелень мокрая. Не свежая — мокрая. Это разные достоинства. Рыба тоже мокрая, но в салат я её не кладу.

Он увидел Виктора Павловича и поднял указательный палец — подожди.

— Нет, Артур, не надо мне рассказывать про погоду. Погода у всех одна, а укроп плохой только у тебя.

Гриша отключился, посмотрел на экран и положил телефон рядом с кассой.

— Привезли петрушку, как будто её из озера спасали.

Виктор Павлович не улыбнулся. Гриша изучил его лицо — внимательно, профессионально, как врач осматривает пациента, — потом кивнул в сторону дальнего столика.

— Садись.

На этот раз пахлавы не было. Официантка принесла чайник, два стакана и тарелку с нарезанным лимоном — та же девушка, которую Виктор Павлович видел месяц назад. Теперь она носила красный ободок с маленькими оленьими рожками, и один рог погнулся, смотря в сторону, как уставший олень, потерявший дорогу.

— Покушать будете? — спросила она, поправляя поднос, и взгляд её скользнул по пустому столу.

— Нет, — ответил Виктор Павлович, отворачиваясь к окну, но Гриша перебил:

— Принеси ему суп, — сказал он, не глядя на девушку, и голос его был твёрдым, не терпящим возражений.

— Я не хочу, — возразил Виктор Павлович, и в голосе его послышалась усталая раздражённость.

— Поэтому и принеси, — отрезал Гриша, и официантка, коротко кивнув, вышла.

Гриша взял чайник и налил чай — себе тёмный, почти до краёв, Виктору Павловичу наполовину, потом добавил кипятка. Пар поднялся над стаканами, и Гриша, придерживая рукой край стола, сказал:

— Давление у тебя, — и в голосе его послышалась почти отеческая забота.

— Ты теперь врач? — спросил Виктор Павлович, и усмешка его вышла горькой, сухой, будто он пробовал на вкус чужую иронию.

— Нет. Но должник с инсультом ещё хуже, чем должник без денег, — ответил Гриша, и в голосе его мелькнула лёгкая, почти незаметная усмешка.

Виктор Павлович достал из кармана расписку, развернул её и положил на стол, придавив пальцем край, будто боялся, что бумага улетит. Гриша даже не посмотрел на неё — он смотрел на Виктора Павловича, и этот взгляд был тяжелее любого груза.

— Я пришёл сказать… — начал Виктор Павлович, но Гриша перебил его, откидываясь на спинку стула и складывая руки на груди:

— Что денег нет.

Слова легли между ними быстро и ровно, как приговор. Виктор Павлович сжал пальцы под столом, чувствуя, как под ногтями набивается невидимая пыль.

— Пока нет.

— Мастерская? — спросил Гриша, и в голосе его появилась деловая, спокойная настойчивость.

— Закрывается, — ответил Виктор Павлович, и голос его дрогнул.

— Заказы? — продолжил Гриша, и он взял ручку, но не стал писать — просто держал её, перебирая пальцами.

— Один закончили, — сказал Виктор Павлович, и каждое слово давалось ему с трудом. — Почти без прибыли. По двум возвращаем авансы.

— Паша? — спросил Гриша, поднимая бровь.

— Нет, — ответил Виктор Павлович, и голос его стал глуше.

— Полиция? — спросил Гриша, откладывая ручку.

— Заявление приняли, — сказал Виктор Павлович, и он провёл ладонью по лицу, будто хотел стереть с себя эту усталость.

Гриша кивнул.

— Значит, Паша теперь официально пропал. До заявления был просто занятой человек.

Официантка принесла суп в тяжёлой белой тарелке. От бульона поднимался пар. Пахло кинзой, перцем и варёным мясом. Она поставила ложку, задела рогом висящую над столом лампу и тихо выругалась. Гриша посмотрел на её ободок.

— Лена, сними это, — сказал он, и голос его был спокойным, но с той особенной, хозяйской ноткой, которая не терпела возражений.

Она повернулась к нему, поправляя рожки, и улыбнулась с вызовом.

— У нас Новый год, — ответила она, и в голосе её послышалось лёгкое, почти игривое упрямство.

Гриша взял салфетку, промокнул пальцы — медленно, аккуратно, будто давая ей время подумать, — и сказал, не повышая голоса:

— У нас кафе, а не лес. Люди суп едят, а над ними олень качается. Не для того я плачу за свет, чтобы лампы сбивали посуду.

Она сняла ободок и ушла, поправляя волосы, и в этом жесте было столько раздражения, что Виктор Павлович почувствовал себя лишним.

Виктор Павлович взял ложку. Рука была холодной, и металл обжёг пальцы теплом — он зачерпнул бульон, но ко рту не поднёс.

— Квартиру придётся продавать, — сказал он, и голос его прозвучал глухо, словно он произносил это не для Гриши, а для себя, проверяя, как звучат эти слова в пустоте.

Гриша вздохнул — тяжело, протяжно, будто воздух выходил из него вместе с терпением.

— Не придётся, — ответил он, и в голосе его послышалась та особая, спокойная уверенность, которая не допускала споров.

Виктор Павлович поднял глаза — медленно, будто боялся увидеть в них насмешку или жалость.

— Половина квартиры жены, — сказал он, и в голосе его послышалась горькая усмешка человека, который уже всё перебрал в голове и не нашёл выхода.

— Тем более, — отрезал Гриша, и в голосе его мелькнула лёгкая, почти незаметная тень раздражения от того, что приходится объяснять очевидное.

— Других вариантов нет, — сказал Виктор Павлович, и он положил ложку на стол — не рядом с тарелкой, а поперёк, как ставят крест на чём-то окончательном.

Гриша выдержал паузу. Посмотрел на него — не на расписку, не на чай, не на окно, за которым мокла осень. Прямо в глаза.

— Есть, — сказал он, и голос его стал тише, но от этого только тяжелее.

Виктор Павлович замер, не решаясь поверить.

— Каких? — спросил он, и голос его дрогнул, выдавая надежду, которую он сам в себе ненавидел.

— Нормальных, — ответил Гриша, и он взял салфетку, развернул её, потом снова сложил, будто давая Виктору Павловичу время собраться с мыслями.

— Нормальных для кого? — спросил Виктор Павлович, и он наклонился вперёд, опираясь локтями на стол.

— Для всех, — сказал Гриша, и в голосе его послышалась та спокойная, деловая решимость, которая обычно появляется у людей, когда они уже всё просчитали. — Квартиру оставишь. Долг начнёшь закрывать. Семья на улице не окажется.

Гриша подвинул к себе сахарницу, снял крышку, посмотрел внутрь и закрыл обратно — движение было ненужным, оттягивающим. Виктор Павлович почувствовал, как под рёбрами снова собирается тот холодный узел, который появился месяц назад возле сломанного станка.

— Говори, — сказал Виктор Павлович, и голос его прозвучал сухо, почти резко, и он сам удивился тому, как это слово вырвалось наружу.

— У меня родственники в Москве держат ресторан, — начал Гриша, и он откинулся на спинку стула, будто собирался рассказывать что-то долгое и важное.

— И что? — спросил Виктор Павлович, и в голосе его послышалась настороженность.

— Хорошее место, — продолжил Гриша, и он взял со стола салфетку, развернул её, потом снова сложил, не отрывая взгляда от собеседника. — Не столовая. Люди с деньгами ходят.

— Мне официантом? — спросил Виктор Павлович, и в голосе его мелькнула горькая насмешка, будто он сам не верил в то, что говорил.

Гриша посмотрел на его руки — ногти с чёрной каймой, порез на большом пальце, въевшийся в кожу лак, — и покачал головой, чуть заметно, с лёгкой грустью.

— Тебя туда только мебелью можно поставить, — сказал он, и в голосе его не было пренебрежения — только усталая, почти сочувственная констатация.

Виктор Павлович откинулся на спинку стула, и спинка жалобно скрипнула под его весом.

— Тогда зачем ты про ресторан? — спросил он, и голос его стал глубже, тяжелее, будто он уже начал что-то подозревать, но боялся произнести это вслух.

Гриша отпил чай, поставил стакан на блюдце и, не глядя на Виктора Павловича, сказал:

— Диана у тебя взрослая.

За соседним столиком звякнула ложка. Один из таксистов засмеялся в гарнитуру — громко, нарочито. На кухне кто-то уронил металлическую крышку — она ударилась об пол, закрутилась и долго дребезжала, пока не затихла. Виктор Павлович не сразу понял, что перестал дышать. Он смотрел на Гришу, и слова застревали в горле, не находя выхода.

— При чём здесь Диана? — спросил он, и голос его сорвался на хрип, будто он пытался выдавить из себя что-то, что уже давно сидело внутри.

— Ей девятнадцать, — ответил Гриша, и голос его был ровным, почти будничным, будто он говорил о погоде.

— Я знаю, сколько ей лет, — сказал Виктор Павлович, и он сжал край стола так, что побелели костяшки.

— Красивая девочка, — продолжил Гриша, и он взял салфетку, промокнул губы, хотя они были сухими. — Умная. Не деревенская.

— Она в колледж собиралась, — сказал Виктор Павлович, и голос его стал глуше, будто он сам не верил в то, что говорил, а просто цеплялся за слова как за соломинку.

— Собиралась — это бесплатное занятие, — ответил Гриша, и в голосе его послышалась мягкая, почти отеческая назидательность, от которой становилось ещё труднее дышать.

Гриша говорил без грубости, без давления — именно поэтому каждое слово приходилось слушать до конца, как приговор, который произносили медленно и внятно, чтобы осуждённый точно понял свою вину. Виктор Павлович наклонился к столу, опираясь локтями, и спросил, стараясь, чтобы голос не дрожал:

— Что за работа?

— В зале, — ответил Гриша.

— Какая именно? — уточнил Виктор Павлович, и он сжал пальцы в кулак под столом, чувствуя, как ногти впиваются в кожу.

— С гостями, — сказал Гриша, и он взял ложку, которая лежала рядом с тарелкой, и положил её поперёк блюдца, будто ставил точку.

— Официанткой? — спросил Виктор Павлович, и голос его дрогнул, выдавая надежду, которую он сам в себе ненавидел.

Гриша пожал плечами, и в этом движении было столько спокойной уверенности, что у Виктора Павловича пересохло в горле.

— Не совсем, — ответил он.

— А кем? — спросил Виктор Павлович, и голос его стал тише, будто он боялся услышать ответ.

— Общаться, — сказал Гриша, и он развёл руками, словно показывая масштаб. — Сидеть за столом. Создавать настроение. Люди приходят отдыхать, им нужно внимание. Заказы делают — она получает процент.

Виктор Павлович смотрел на него — долго, не мигая, будто надеялся увидеть в его глазах шутку или намёк, что это проверка. Но Гриша сидел неподвижно, и взгляд его был ясным и спокойным.

Гриша добавил, чуть наклонившись вперёд:

— Ничего незаконного.

— Это ты сейчас зачем сказал? — спросил Виктор Павлович, и голос его стал жёстче, острее, и он сам удивился тому, как резко это прозвучало, будто он наконец нашёл за что зацепиться.

— Чтобы ты не придумал незаконное, — ответил Гриша, и он откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди, будто разговор был окончен, а его роль — просто сообщить факты, не больше.

Суп остывал. На поверхности бульона собирались маленькие круги жира, и запах кинзы ударил в нос Виктору Павловичу так резко, почти до тошноты, что он на секунду зажмурился, пытаясь прогнать навязчивый аромат.

— Мужиков разводить на деньги? — спросил он, и голос его прозвучал глухо, с металлической ноткой, которой он сам не узнавал.

— Какие слова, — сказал Гриша, и он покачал головой, будто сожалея о том, что разговор зашёл так далеко.

— А какие надо? — переспросил Виктор Павлович, и он подался вперёд, опираясь локтями о стол, и взгляд его стал тяжёлым, почти злым.

— Привлекать гостей, — ответил Гриша, и он развёл руками, показывая открытость и доброжелательность, которая не имела ничего общего с тем, что он говорил. — Поддерживать разговор. Помогать ресторану зарабатывать.

— Садиться к ним? — спросил Виктор Павлович, и голос его стал тише, но от этого только острее, будто он проверял каждое слово на прочность.

— Иногда, — признал Гриша, и он взял чайную ложку, покрутил её в пальцах, глядя на отражение в металле.

— Пить с ними? — продолжил Виктор Павлович, и он сжал край стола, чувствуя, как под пальцами скользит гладкая поверхность.

— Если захочет, — ответил Гриша, и голос его оставался ровным, будто он говорил о чём-то совсем обыденном.

— И дальше что? — спросил Виктор Павлович, и голос его дрогнул, потому что он уже знал ответ, но всё ещё надеялся, что ошибся.

Гриша медленно поставил стакан на блюдце, и звук получился сухим, отчётливым, как точка в конце долгого разговора.

— Дальше она идёт домой, — сказал он, и голос его стал спокойным, даже мягким. — Или в квартиру, которую дают девочкам. Там хозяйка строгая. Следит за ними.

— За ними? — переспросил Виктор Павлович, и он почувствовал, как под рёбрами снова затягивается тот холодный узел, который появился месяц назад возле сломанного станка.

— Там не одна Диана будет, — ответил Гриша, и в голосе его послышалась та особенная, почти сочувственная интонация, от которой Виктору Павловичу захотелось встать и уйти, не дослушав.

Виктор Павлович провёл ладонью по столу. Клеёнка была чуть липкой возле сахарницы. В голове возникла дочь в домашней футболке, с собранными на затылке волосами. Утром она стояла у плиты и переворачивала сырники лопаткой. Один развалился — она выругалась, заметила отца и засмеялась. Обычная кухня. Пар на стекле. Мать просит убрать кружку. Диана говорит, что уйдёт через пять минут. В Москву эта картина не помещалась. Ресторан не помещался. Мужчины за столами — тем более.

— Нет, — сказал он, и голос его прозвучал глухо, почти безжизненно, будто он сам не верил в то, что говорил.

Гриша кивнул, и в этом коротком жесте не было ни удивления, ни раздражения — только спокойное принятие.

— Хорошо, — ответил он, и голос его прозвучал слишком легко, слишком просто, будто он заранее знал, что услышит отказ, и уже приготовил следующий ход.

Виктор Павлович ждал продолжения — угроз, намёков, хотя бы тени давления, чтобы было за что зацепиться, чтобы можно было разозлиться и уйти. Но Гриша молчал. Он взял расписку, развернул её и разгладил на столе, проводя ладонью по бумаге, будто стирал с неё пыль.

— Тогда продавай квартиру, — сказал он, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который предлагает единственно возможное решение.

— Я найду другой способ, — ответил Виктор Павлович, и он сжал край стола, чувствуя, как под пальцами скользит гладкая поверхность клеёнки.

— Какой? — спросил Гриша, и он взял ручку, покрутил её в пальцах, глядя на Виктора Павловича с тем же спокойным, выжидающим выражением.

— Работу, — сказал Виктор Павлович, и в голосе его послышалась почти отчаянная уверенность, будто он сам пытался убедить себя в том, что говорил.

— Ты месяц находишь, — напомнил Гриша, и он отложил ручку, будто она больше не была нужна.

— Найду, — повторил Виктор Павлович, и голос его стал тише, но не слабее.

— Дворником? — спросил Гриша, и в голосе его мелькнула лёгкая, почти незаметная усмешка.

— Хоть дворником, — ответил Виктор Павлович, и он сам удивился тому, как эти слова вырвались наружу.

— Сколько платят дворнику? — спросил Гриша, и он посмотрел на Виктора Павловича с тем же спокойным, изучающим взглядом.

Виктор Павлович промолчал. Гриша достал калькулятор из-под блокнота, нажал несколько кнопок, и тихий писк раздался в тишине кафе, где за соседним столиком кто-то громко засмеялся.

— Даже если ты будешь мести весь Павловский Посад лично, — сказал Гриша, и он отложил калькулятор, глядя на Виктора Павловича в упор, — долг быстрее не исчезнет.

— Я отдам, — сказал Виктор Павлович, и голос его стал глуше, будто он сам не верил в то, что говорил.

— Ты всё время говоришь в будущем, — ответил Гриша, и в голосе его послышалась мягкая, почти отеческая усталость. — Очень удобное время. Там человек и богатый, и здоровый, и всё успел.

Виктор Павлович стиснул зубы так, что желваки заходили на скулах.

— Ты специально меня унизить хочешь? — спросил он, и голос его прозвучал резко, почти грубо, и он сам удивился тому, как это вырвалось.

— Нет, — ответил Гриша, и он покачал головой, будто сожалея о том, что разговор зашёл так далеко. — Если бы хотел, позвал бы людей посмотреть.

Он кивнул на пустующие столики, за которыми уже никого не было, и улыбнулся краешком губ.

— Мы сидим тихо. Я предлагаю выход, — сказал он, и голос его стал мягче, почти доверительным.

— Моей дочерью, — сказал Виктор Павлович, и в голосе его послышалась та горечь, которую он не мог скрыть, потому что она была слишком глубокой, чтобы прятать её за словами.

— Работой твоей дочери, — поправил Гриша, и он сложил расписку пополам, потом ещё раз, точно по старым линиям, будто этот жест должен был подчеркнуть важность того, что он говорил.

— Ты сам понимаешь, что предлагаешь? — спросил Виктор Павлович, и голос его дрогнул, потому что он уже знал ответ, но всё ещё надеялся, что ошибся.

— Лучше тебя, — ответил Гриша, и в голосе его не было ни насмешки, ни злорадства — только усталая, почти сочувственная констатация, от которой становилось ещё тяжелее.

Гриша сложил расписку пополам. Потом ещё раз. Точно по старым линиям.

— Я не говорю отдать её кому-то. Не говорю замуж выдать за старика. Не говорю украсть. Она будет работать. Получать деньги. Часть себе, часть в долг.

— Почему именно она?

— Потому что ты не можешь.

Виктор Павлович дёрнулся, будто получил удар. Гриша не отвёл взгляда.

— Это правда. Не хорошая, не плохая. Просто правда.

Он говорил тихо, и Виктору Павловичу хотелось, чтобы тот повысил голос — тогда можно было бы встать, ударить ладонью по столу, опрокинуть чай, уйти. Но Гриша оставлял разговор в рамках обычного обеда.

Виктор Павлович посмотрел в окно. По площади к вокзалу шла молодая девушка в короткой куртке. Она придерживала капюшон рукой, другой тащила чемодан. Ветер разворачивал её, колёса застревали в рыхлой грязи. Рядом мужчина курил под навесом и не помогал.

— Сколько она будет получать? — спросил Виктор Павлович.

Вопрос прозвучал раньше, чем он успел его остановить. Гриша не улыбнулся.

— Зависит от неё, — ответил он, и голос его был ровным, будто он говорил о погоде или о ценах на рынке.

— Сколько? — спросил Виктор Павлович, и он сам удивился тому, как резко это прозвучало, будто он торговался за товар, а не за будущее собственной дочери.

— Хорошие девочки зарабатывают прилично, — сказал Гриша, и он взял салфетку, промокнул губы, хотя они были сухими, и этот жест показался Виктору Павловичу почти издевательским.

— Это не сумма, — сказал Виктор Павлович, и голос его стал глуше, тяжелее, будто каждое слово давалось ему с трудом.

— В первый месяц может сто, может двести, — ответил Гриша, и он отложил салфетку, глядя на Виктора Павловича в упор, не отводя взгляда. — Если научится — больше.

Виктор Павлович почувствовал жар в лице. Сто тысяч. Двести. Он сразу начал считать — не хотел, но цифры сами сложились: долг, проценты, аренда квартиры в Москве, дорога, еда. Если двести, то за несколько месяцев… Он оборвал мысль, как обрывают провод.

— Она не согласится, — сказал Виктор Павлович, и голос его прозвучал глухо, почти безжизненно, будто он сам пытался убедить себя в этом, цепляясь за последнюю соломинку, которая уже начала тонуть вместе с ним.

— Значит, не поедет, — ответил Гриша, и он поднял чайник, налил себе ещё чаю, не глядя на Виктора Павловича, и пар поднялся над стаканом, застилая его лицо белой пеленой.

— А долг? — спросил Виктор Павлович, и он сам удивился тому, как этот вопрос прозвучал — не как вызов, а как признание поражения, как будто он уже знал ответ, но хотел услышать его ещё раз, чтобы убедиться.

— Останется, — ответил Гриша, и он отставил чайник в сторону, взял стакан и подул на горячий чай, будто это был самый важный жест в этом разговоре.

Гриша снова налил чай, на этот раз не себе, а Виктору Павловичу — в тот самый стакан, из которого он уже пил.

— Я никого не заставляю, — сказал он, и в голосе его послышалась та особая, спокойная уверенность человека, который знает, что ему не нужно никого заставлять, потому что обстоятельства уже всё сделали за него. — Ты придёшь домой и расскажешь. Честно.

Виктор Павлович усмехнулся — сухо, горько, и усмешка вышла кривой, как та самая борозда на испорченной филёнке.

— Честно? — переспросил он, и в голосе его послышалась горечь, смешанная с усталостью, которую он не мог больше скрывать.

— Насколько сможешь, — ответил Гриша, и он пододвинул стакан ближе к Виктору Павловичу, будто это было не чаем, а возможностью, которую тот ещё мог принять или отвергнуть.

Виктор Павлович посмотрел на стакан, потом на Гришу, и вопрос вырвался раньше, чем он успел его остановить:

— А ты своей дочери предложил бы? — спросил он, и голос его дрогнул, потому что он уже знал ответ, но всё ещё надеялся, что ошибся, что Гриша скажет что-то, что вернёт ему хотя бы часть веры в то, что он всё ещё был человеком.

Гриша замер. Впервые за весь разговор его лицо изменилось — не сильно, только нижняя челюсть напряглась, а пальцы перестали двигаться.

— Моя дочь живёт на мои деньги, — сказал он. — Потому что я свои долги плачу сам.

Слова ударили точно. Виктор Павлович опустил глаза. Гриша подождал, потом продолжил уже мягче:

— Не надо злиться на меня за арифметику. Это не арифметика. Всё в жизни арифметика, пока не хватает денег. Когда они есть — ты философ. Когда нет — считаешь каждую копейку, даже ту, которой ещё не заработал.

Он взял со стола салфетку, разорвал на две части и положил одну рядом с супом Виктора Павловича — жест был почти ритуальным, будто он делил не бумагу, а их общее будущее.

— У родственницы ресторан. Хозяйку зовут Седа. Она жёсткая, но своих не бросает. Диана будет жить с девочками, не одна. Если не понравится — вернётся.

— И долг? — спросил Виктор Павлович, и голос его дрогнул, потому что он уже знал ответ, но всё ещё надеялся, что ошибся.

— За каждый месяц будешь получать уменьшенную сумму. Всё прозрачно, — ответил Гриша, и он развёл руками, показывая открытость, которая не имела ничего общего с тем, что он предлагал.

— Прозрачно, — повторил Виктор Павлович, и слово это показалось ему грязным, как будто прозрачность была не честностью, а просто удобной упаковкой для того, что нельзя было назвать прямо.

Гриша развёл руками, и в этом жесте была та особая, армянская широта, которая могла означать всё что угодно — от щедрости до равнодушия.

— Красота тоже профессия, — сказал он, и в голосе его послышалась лёгкая, почти философская усмешка. — Просто диплом не выдают, потому что декан завидует.

За соседним столом один из таксистов хмыкнул, услышав фразу, но, заметив взгляд Виктора Павловича, сразу уткнулся в тарелку, будто ничего не слышал.

— Не смешно, — сказал Виктор Павлович, и голос его прозвучал глухо, с металлической ноткой, которую он сам в себе не узнавал.

— Я и не смеюсь, — ответил Гриша, и он достал из кармана визитку, положил её на стол, рядом с разорванной салфеткой, и посмотрел на Виктора Павловича с тем же спокойным, выжидающим выражением, которое было у него с самого начала этого разговора. Визитка была белой, с серебряными буквами, и на ней было написано: «МАНДАРИН & ДЫМ». Ниже — адрес в Москве и номер телефона.

Он положил карточку рядом с распиской.

— Позвонишь, если решите, — сказал Гриша, и голос его был ровным, будто он предлагал не сделку, а чашку чая.

— Мы ничего не решили, — ответил Виктор Павлович, и слова вырвались раньше, чем он успел их остановить, будто он пытался убедить себя в том, что у него ещё есть выбор.

— Поэтому визитка пока лежит, а не звонит сама, — сказал Гриша, и он чуть наклонил голову, рассматривая Виктора Павловича с тем же спокойным, выжидающим вниманием, которое не оставляло сомнений в том, что время работает на него.

Виктор Павлович не брал её. Он смотрел на карточку, на серебряные буквы, на номер телефона, который мог изменить всё, и чувствовал, как пальцы сами собой сжимаются в кулак, будто он пытался удержать то, что уже ускользало из его рук. Гриша пододвинул карточку ближе, и движение было мягким, почти незаметным, но оно сказало больше, чем любые слова.

— Квартиру не продавай, — сказал Гриша, и голос его стал тише, доверительнее, будто он давал совет, а не приказ. — Ты за неё получишь меньше, чем думаешь, и останешься без дома. Банк возьмёт своё, я возьму своё, а ты с женой куда?

— Не твоё дело, — ответил Виктор Павлович, и голос его прозвучал резко, почти грубо, и он сам удивился тому, как это вырвалось, будто он пытался отгородиться от правды, которая уже стояла перед ним, не отводя взгляда.

— Моё, — сказал Гриша, и он откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. — Бездомный должник плохо платит.

Виктор Павлович встал. Стул скрипнул по полу, и звук этот прозвучал слишком громко в тишине кафе, где за соседним столиком кто-то поднял голову, посмотрел на него и снова опустил глаза в тарелку. Несколько человек обернулись — на мгновение, не больше, но Виктор Павлович почувствовал их взгляды на своей спине, и они жгли сильнее, чем холодный воздух, ворвавшийся в кафе, когда хлопнула дверь. Гриша остался сидеть, и в его спокойной позе было больше власти, чем в любой угрозе.

— Расписку забери, — сказал Виктор Павлович, и голос его прозвучал глухо, будто он пытался вернуть себе хотя бы иллюзию контроля.

— Она моя, — ответил Гриша, и он даже не посмотрел на бумагу, которая лежала между ними, как свидетельство того, что всё уже решено.

— Тогда визитку убери, — сказал Виктор Павлович, и в голосе его послышалась усталая безнадёжность.

— Она твоя, — ответил Гриша, и он чуть заметно пожал плечами, будто это было очевидно и не требовало обсуждения.

Они смотрели друг на друга через стол — два человека, которые уже всё сказали, но всё ещё не могли закончить разговор, потому что за ним стояло слишком много того, что нельзя было произнести вслух. Виктор Павлович первым отвёл взгляд, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёплое и липкое, похожее на стыд, смешанный с усталостью. Он натянул куртку, и молния снова заела, как месяц назад, когда он стоял на пороге мастерской и не знал, куда идти. Он дёрнул — сильнее, чем нужно, — и ткань попала между зубцами, застряв намертво. Гриша протянул руку, и в этом жесте не было ни насмешки, ни жалости — только привычная, почти механическая забота человека, который привык решать чужие проблемы.

— Дай, — сказал он.

— Сам, — ответил Виктор Павлович, и голос его прозвучал глухо, с металлической ноткой, которую он сам в себе не узнавал.

— Порвёшь, — сказал Гриша, и он поднялся, освободил ткань и застегнул молнию одним движением, будто делал это сотни раз.

Потом похлопал Виктора Павловича по плечу, стряхивая невидимую пылинку, и в этом жесте было столько спокойной уверенности, что Виктор Павлович на мгновение замер, чувствуя, как рука Гриши лежит на его плече, тёплая и тяжёлая, как напоминание о том, что он здесь не хозяин, а гость, который уже задержался.

— Домой иди. С женой поговори, — сказал Гриша, и голос его был мягким, почти отеческим.

— С Дианой я об этом говорить не буду, — ответил Виктор Павлович, и он отступил на шаг, освобождаясь от чужого прикосновения.

— Тогда жена поговорит, — сказал Гриша, и он снова сел за стол, взял нож и начал выравнивать пахлаву на тарелке, будто разговор был окончен, а его роль — просто ждать, когда решение будет принято.

Виктор Павлович шагнул к выходу. Возле двери остановился. Визитка осталась на столе — маленький белый прямоугольник рядом с нетронутым супом. Он мог уйти. Рука уже лежала на холодной металлической ручке. С кухни донёсся запах свежего лаваша. Кто-то засмеялся. За окном подъехала электричка, двери открылись, и на площадь высыпали люди — с пакетами, сумками, детьми, у каждого своя дорога домой.

Виктор Павлович вернулся к столу. Не посмотрел на Гришу. Взял визитку двумя пальцами и сунул во внутренний карман куртки, туда, где раньше лежала расписка. Картон коснулся груди.

— Я ничего не обещаю, — сказал он, и голос его прозвучал глухо, почти безжизненно, будто он произносил эти слова не для Гриши, а для себя, пытаясь сохранить хотя бы иллюзию контроля.

— Конечно, — ответил Гриша, и в голосе его послышалась та спокойная, почти отеческая уверенность, которая не оставляла сомнений в том, что он уже знал, как всё будет.

— И она сама решит, — добавил Виктор Павлович, и слова вырвались слишком быстро, слишком настойчиво, будто он пытался убедить себя в том, что у него ещё есть выбор.

— Обязательно, — сказал Гриша, и он чуть заметно кивнул, будто соглашаясь с чем-то очевидным, что не требовало обсуждения.

— Если там что-то не так… — начал Виктор Павлович, и голос его дрогнул, потому что он сам не знал, что хотел сказать, и как закончить эту фразу, которая висела в воздухе, не находя завершения.

Гриша поднял ладони — медленно, миролюбиво, будто показывал, что не держит оружия и не собирается нападать.

— Сначала позвони, — сказал он, и в голосе его послышалась та особая, тёплая интонация, которая должна была означать заботу, но на самом деле была просто напоминанием о том, что теперь всё будет по-другому.

Виктор Павлович вышел. Холод ударил в лицо. На площади ветер гнал по асфальту бумажный стаканчик — тот катился, подпрыгивал на трещинах, застревал у бордюра и снова вырывался. Виктор Павлович пошёл к дому. В кармане лежала визитка московского ресторана. Он чувствовал её через рубашку, как чувствовал месяц назад расписку — только теперь долг был уже не бумагой. У него появилось лицо.

Когда отец вернулся, Диана жарила котлеты. Масло на сковороде стреляло мелкими горячими каплями — одна попала ей на запястье, и Диана резко отдёрнула руку, едва не уронив лопатку.

— Да чтоб тебя.

Она поднесла кожу ко рту, подула. На запястье набухла маленькая красная точка.

На кухне запотело окно. За мутным стеклом двор расплывался жёлтыми фонарями и чёрными ветками — мокрыми, тяжёлыми, будто они тоже несли свой груз. По подоконнику тянуло холодом, зато у плиты было жарко. Пахло жареным луком, мясом и дешёвым стиральным порошком — мать развесила над ванной бельё и оставила дверь открытой, чтобы оно быстрее сохло.

На столе стояли три тарелки. Отец задерживался уже почти два часа, но мать всё равно поставила ему ужин, накрыла другой тарелкой и каждые десять минут поправляла полотенце под кастрюлей, будто суп мог простудиться.

Ключ повернулся в замке. Мать, сидевшая у стола с телефоном в руке, сразу поднялась.

— Пришёл.

Она сказала это слишком быстро и громко. Диана обернулась к двери.

Отец вошёл на кухню, не снимая куртки. Вода темнела на плечах, щёки обветрились, под глазами легли серые тени — он выглядел так, будто простоял под дождём несколько часов, хотя прошёл всего несколько кварталов. Он закрыл за собой дверь, остановился у холодильника и посмотрел на них так, словно ошибся квартирой.

— Чего встал? — спросила мать. — Раздевайся. Есть будешь?

Отец провёл ладонью по мокрым волосам.

— Буду.

Но не двигался.

Диана перевернула котлету. Та прилипла к сковороде, верхний слой оторвался и остался на металле — она смотрела на эту разорванную котлету и чувствовала, как внутри нарастает напряжение.

— Отлично, — сказала она. — Даже котлета решила развалиться.

Обычно отец на такие замечания усмехался. Сейчас только расстегнул молнию и медленно снял куртку. Из внутреннего кармана выпала белая карточка — она скользнула по линолеуму и остановилась возле ножки стола.

Отец нагнулся, но Диана оказалась быстрее. Подцепила карточку пальцами. С одной стороны серебряными буквами было написано: «МАНДАРИН & ДЫМ». Ниже — московский адрес и номер телефона.

— Что это? — спросила Диана, и голос её прозвучал настороженно, с той особенной интонацией, которая появляется у людей, когда они уже знают, что ответ им не понравится, но всё ещё надеются, что ошибаются.

Отец выпрямился, и движение его было медленным, будто он собирался с силами, чтобы ответить.

— Дай сюда, — сказал он, и голос его прозвучал глухо, с металлической ноткой, которую Диана слышала раньше только в те моменты, когда он пытался скрыть правду за нарочитой твёрдостью.

Диана перевернула визитку, и на обратной стороне ничего не было — только белый картон, гладкий и пустой, как обещание, которое никто не собирался выполнять.

— Ресторан? — спросила она, и она сжала карточку в пальцах, чувствуя, как края впиваются в кожу, и смотрела на отца, ожидая, что он скажет, что это ошибка, что это не то, что она думает.

— Диана, дай, — повторил отец, и голос его стал жёстче, почти резким, и он сделал шаг к ней, но остановился, наткнувшись на её взгляд.

— Ты в ресторане был? — спросила Диана, и она не отдала визитку, а держала её так, будто это было единственное доказательство, которое у неё было.

Мать посмотрела сначала на карточку, потом на мужа, и в глазах её мелькнул страх, который она пыталась скрыть за привычной строгостью.

— Сядьте оба, — сказала она, и голос её был резким, но в нём слышалась тревога. — Котлеты сгорят.

Диана выключила плиту, и масло ещё несколько секунд шипело на сковороде, потом звук стих, и в кухне стало тихо, только холодильник гудел где-то за спиной, напоминая о том, что жизнь продолжается, даже когда всё рушится. Отец взял визитку из её рук — осторожно, почти не касаясь пальцев, — и положил её на стол надписью вниз, будто это могло изменить её значение.

— Я у Гриши был, — сказал он, и голос его прозвучал глухо, с той особенной усталостью, которая появляется у людей, когда они уже не могут больше врать.

Мать опустилась на стул, и движение получилось таким резким, будто её толкнули сзади, и она не удержала равновесие. Она смотрела на мужа, и в глазах её было всё — и страх, и надежда, и понимание того, что этот разговор изменит их жизнь, какой бы она ни была до этого.

— И? — спросила она, и голос её дрогнул, потому что она уже знала ответ, но всё ещё надеялась, что ошиблась.

Отец снял свитер через голову, и ворот зацепился за ухо, он выругался — коротко, зло, — и под свитером рубашка прилипла к спине, мокрая от пота, который выступил у него на лбу, хотя в кухне было прохладно.

— Разговор был, — сказал он, и он повесил свитер на спинку стула, расправил рукава, потом поправил край скатерти, хотя тот и так лежал ровно, и все эти движения были лишними, но он не мог остановиться, потому что остановиться означало признать, что разговор действительно был, и что он ничего не мог с этим сделать.

— Я вижу, что не танцы, — сказала мать, и голос её стал жёстче, острее, будто она пыталась вернуть контроль над ситуацией, хотя понимала, что уже ничего не контролирует. — Что он сказал?

Отец повесил свитер на спинку стула. Расправил рукава. Потом поправил край скатерти, хотя тот и так лежал ровно.

Диана ждала. Внутри уже начинало подниматься знакомое раздражение. Последний месяц родители разговаривали так постоянно: «положение», «трудности», «надо подумать», «что-нибудь решим». Никто не произносил цифр. Никто не говорил, сколько осталось денег. Только ночью через стену доносились приглушённые голоса, а утром отец уходил раньше, чем Диана просыпалась.

— Сколько времени он дал? — спросила Диана, и она положила визитку на стол, прижав ладонью к гладкой поверхности, будто хотела убедиться, что та не исчезнет.

Отец сел — тяжело, будто ноги больше не держали его, — и он обхватил руками край стула, словно пытаясь удержаться на плаву.

— Нисколько, — ответил он, и голос его прозвучал глухо, с той особенной усталостью, которая появляется у людей, когда они уже перестали бороться.

Мать прижала ладонь ко рту, будто хотела остановить крик, который уже рвался наружу, но она не дала ему выйти, только глаза её стали шире, и в них появилось то выражение, которое появляется у людей, когда они слышат приговор, хотя всё ещё надеются на ошибку.

— То есть как? — спросила она, и голос её дрогнул, срываясь на шёпот.

— Долг надо отдавать, — сказал отец, и он сжал пальцы на коленях, будто пытался удержать себя от того, чтобы не встать и не уйти из этого разговора, который уже был проигран до того, как начался.

— Я понимаю, что не на память он его тебе дал, — ответила мать, и голос её стал жёстче, острее, и она встала, подошла к плите, сняла со сковороды котлеты, и одну разломила лопаткой, проверяя, прожарилась ли внутри, хотя готовила их двадцать лет и никогда раньше так не делала, и этот жест был таким же бессмысленным, как и весь этот разговор.

— Квартиру? — спросила она, не оборачиваясь, и в голосе её послышалась та особая, почти отчаянная надежда, которая появляется у людей, когда они готовы отдать всё, лишь бы не потерять то, что у них есть.

— Пока нет, — ответил отец, и он не смотрел на неё, а смотрел на свои руки, на въевшийся в кожу лак, на порез на большом пальце, будто искал в них ответ, который не мог найти.

— Что значит «пока»? — спросила мать, и она повернулась к нему, и в руке она держала лопатку, на которой ещё дымилась разломленная котлета, и этот предмет вдруг стал самым важным в кухне.

— Он предложил другой вариант, — сказал отец, и слова вырвались у него быстро, будто он боялся, что если не скажет их сейчас, то уже не сможет никогда.

В кухне зашумел холодильник. Старый мотор задрожал, внутри звякнули бутылки, и этот звук, такой привычный, вдруг показался чужим, будто он принадлежал другой жизни, в которой они жили до этого разговора. Диана придвинула к себе визитку, и она смотрела на серебряные буквы, на название ресторана, на номер телефона, и чувствовала, как внутри разрастается холодная пустота, которая не оставляла места для надежды.

— Ресторан? — спросила она, и голос её прозвучал ровно, но в нём не было вопроса — только утверждение, потому что она уже знала ответ, и знала, что он будет хуже, чем она могла себе представить.

Отец не ответил. Мать выключила вытяжку. Без её гула стало слышно, как в комнате работает телевизор. Там кто-то громко смеялся, потом заиграла рекламная музыка.

— Что за вариант? — спросила мать.

Отец взял со стола вилку. Посмотрел на неё, положил обратно.

— У Гриши в Москве родственники, — сказал он, и голос его прозвучал глухо, будто он смотрел не на жену и дочь, а куда-то в пустоту, где не было ни столов, ни котлет, ни привычного уюта, который он сам же и разрушал этим разговором. — Держат ресторан.

— И? — спросила мать, и она села на стул, обхватив себя руками, будто пыталась согреться, хотя в кухне было тепло.

— Им нужны люди, — ответил отец, и он провёл ладонью по столу, собирая невидимые крошки, которые уже давно никто не замечал.

— Какие люди? — спросила мать, и голос её стал тише, напряжённее, будто она уже знала, что услышит, но всё ещё надеялась, что ошибается.

— Для работы, — сказал отец, и он не поднимал глаз, потому что не мог смотреть на них, когда произносил эти слова, которые были хуже любого крика.

Диана усмехнулась — коротко, сухо, будто смех вырвался против её воли, и в нём было столько горечи и усталости, что он казался старше её лет на десять.

— Спасибо, пап, — сказала она, и голос её дрогнул от иронии, которую она не могла скрыть. — А я думала, ресторан набирает космонавтов.

Отец посмотрел на неё тяжело, и в его взгляде была та особенная усталость, которая появляется у людей, когда они уже не могут больше спорить, потому что понимают, что проиграли ещё до начала разговора.

— Не начинай, — сказал он, и голос его стал жёстче, почти резким, но в нём не было силы — только усталая, почти отчаянная мольба.

— Я не начинала, — ответила Диана, и она смотрела на визитку, которая лежала на столе между ними, как свидетельство того, что всё уже решено, даже если никто не хотел это признавать. — Ты уже пришёл с середины разговора.

Мать поставила перед мужем тарелку — тарелку, которую она приготовила для него два часа назад, когда ещё не знала, что этот вечер изменит их жизнь, — и сказала, стараясь, чтобы голос звучал ровно:

— Поешь сначала.

— Не лезет, — ответил отец, и он отодвинул тарелку от себя, будто она была частью того мира, в котором он больше не мог находиться.

— А Гриша, наверное, кормил, — сказала мать, и голос её дрогнул, потому что она знала, что за этим вопросом стоит страх, который она не могла контролировать.

— Чай пил, — ответил отец, и он сжал пальцы на коленях, чувствуя, как под ногтями набивается невидимая пыль.

— Вот, — сказала мать, и она села рядом, обхватив себя руками, и пальцы её дрожали, но голос ещё держался, хотя в нём уже слышалась та особенная хрупкость, которая появляется у людей, когда они понимают, что их мир рушится, и они ничего не могут с этим сделать. — На одном чае нормальные решения не принимают.

— Что за работа? — спросила она, и в голосе её послышалась та особая, почти отчаянная настойчивость, которая появляется у людей, когда они уже знают, что ответ будет хуже, чем они могут себе представить, но всё равно хотят услышать его, чтобы убедиться, что это не сон.

Отец посмотрел на Диану — медленно, будто собирался с силами, — сначала на её руки, сжатые в кулаки на столе, потом на домашнюю футболку, на волосы, собранные резинкой, на лицо, которое было таким же упрямым, как и у него самого, и в этом взгляде было всё: страх, вина, надежда и понимание того, что этот момент изменит их жизнь навсегда. Диана сразу поняла: речь идёт не о нём. Она положила визитку на стол, прижав ладонью к гладкой поверхности, будто хотела убедиться, что та не исчезнет, и сказала:

— Нет.

Отец дёрнулся — резко, будто его ударили, — и в глазах его мелькнула та особенная, почти детская растерянность, которая появляется у людей, когда они понимают, что слова, которые они собирались произнести, уже не нужны, потому что их услышали раньше, чем они успели их сказать.

— Ты ещё ничего не слышала, — сказал он, и голос его дрогнул, будто он пытался убедить не её, а себя самого в том, что у них ещё есть выбор.

— А надо? — спросила Диана, и она смотрела на него не отрываясь, и в глазах её была та особая, упрямая решимость, которую она унаследовала от него же самого.

— Диана… — начал он, но она перебила его, потому что не хотела слушать оправдания, которые только делали бы этот разговор ещё более невыносимым.

— Раз он посмотрел на меня, — сказала она, и голос её стал тише, но от этого только острее, — значит, работа для меня. Правильно?

Мать повернулась к мужу, и в глазах её был тот же страх, который она пыталась скрыть за строгим тоном, но который всё равно пробивался наружу.

— Для Дианы? — спросила она, и голос её дрогнул, будто она боялась услышать ответ, который уже знала.

— Пусть сначала выслушает, — сказал отец, и в голосе его послышалась та особая, почти отчаянная мольба, которую он не мог скрыть, потому что это был последний шанс убедить себя в том, что он делает правильный выбор.

— Для Дианы? — повторила мать, и голос её стал громче, острее, будто она пыталась вернуть контроль над ситуацией, хотя понимала, что уже ничего не контролирует.

Отец провёл ладонями по лицу, и кожа под щетиной зашуршала, будто он пытался стереть с себя усталость, которая уже стала частью его лица. Он смотрел на них — на жену, на дочь, на визитку, которая лежала на столе, как приговор, — и чувствовал, как внутри него всё сжимается, потому что он знал, что скажет дальше, и знал, что это будет хуже, чем они могли себе представить.

— В зале, — сказал он, и голос его прозвучал глухо, почти безжизненно, будто он произносил приговор самому себе. — С гостями.

Диана не отводила глаз, и в них была та особенная, почти вызывающая решимость, которая появляется у людей, когда они уже знают, что собираются сказать, и готовы принять последствия.

— Официанткой? — спросила она, и голос её прозвучал ровно, но в нём не было вопроса — только утверждение, потому что она уже знала ответ, и знала, что он будет хуже, чем она могла себе представить.

Пауза затянулась. За стеной соседи передвигали мебель. Что-то тяжёлое протащили по полу, потом ударили о стену.

— Не совсем, — сказал отец.

Мать медленно положила руки на стол.

— А кем?

Отец стал объяснять. Он говорил теми же словами, которые, видимо, услышал в кафе: общаться, поддерживать разговор, привлекать гостей, получать процент от заказов. Слова были гладкими, чужими. Отец произносил их осторожно, будто переносил через кухню полную кастрюлю и боялся расплескать.

Диана слушала и видела, как он не смотрит ей в лицо.

— То есть садиться за столы к мужчинам, — сказала она, и голос её прозвучал ровно, почти спокойно, но в нём была та особенная, стальная нотка, которую отец слышал раньше только в самые тяжёлые моменты.

— Не обязательно мужчинам, — ответил он, и он сжал пальцы на коленях, чувствуя, как под ногтями набивается невидимая пыль.

— К женщинам тоже? — Диана усмехнулась, и усмешка вышла горькой, сухой, будто она пробовала на вкус чужую иронию. — Отлично. Очень современно.

— Не ёрничай, — сказал отец, и голос его стал резче, но в нём не было силы — только усталость и страх, который он не мог скрыть.

— А что мне делать? — спросила Диана, и она откинулась на спинку стула, скрестив руки на груди, и этот жест был не столько вызовом, сколько защитой. — Радоваться карьерной возможности?

— Я не говорю, что ты должна ехать, — сказал отец, и слова вырвались у него быстро, будто он боялся, что если не скажет их сейчас, то уже не сможет никогда.

— Но визитку принёс, — ответила Диана, и она посмотрела на белый прямоугольник, который лежал на столе между ними, как свидетельство того, что всё уже решено, даже если никто не хотел это признавать.

Отец сжал губы, и на его лице появилось то выражение, которое появляется у людей, когда они знают, что проиграли спор, но всё ещё пытаются сохранить хотя бы иллюзию контроля.

— Потому что надо было принести, — сказал он, и голос его стал глуше, будто он сам не верил в то, что говорил.

— Кто сказал? — спросила Диана, и она смотрела на него не отрываясь, и в глазах её была та особая, упрямая решимость, которую она унаследовала от него же самого.

— Никто, — ответил отец, и он отвёл взгляд, потому что не мог смотреть на неё, когда произносил эту ложь.

— Гриша сказал, — сказала Диана, и голос её стал тише, но от этого только острее.

— Он предложил, — поправил отец, и он провёл ладонью по столу, собирая невидимые крошки, которые уже давно никто не замечал.

— А ты взял, — сказала Диана, и она сжала пальцы в кулак под столом, чувствуя, как ногти впиваются в кожу, и этот жест был единственным способом сохранить контроль над тем, что происходило внутри неё.

Мать всхлипнула. Не громко, почти беззвучно. Одной рукой она накрыла лицо, другой продолжала держать край стола. Диана посмотрела на неё, и злость на секунду сбилась.

— Мам, — сказала Диана, и голос её стал мягче, почти неуверенным, и она протянула руку к матери, но не коснулась её, потому что не знала, как это сделать, чтобы не сделать больно ещё больше.

Мать убрала руку от лица, и слёзы уже текли по её щекам, оставляя влажные дорожки, которые она быстро вытерла ладонями, стараясь, чтобы движения были незаметными, но они были слишком резкими, слишком быстрыми.

— Нет, ничего, — сказала она, и голос её дрогнул, но она попыталась сделать его ровным, будто хотела убедить всех, что это просто случайность, что она не плачет, что всё в порядке, хотя всё уже давно было не в порядке. — Просто лук.

Диана посмотрела на стол, где лежала луковая шелуха, засохшая и хрустящая, и сказала:

— Лук уже час назад нарезали.

— Значит, сильный попался, — ответила мать, и она усмехнулась сквозь слёзы, и в этой усмешке было столько боли и силы одновременно, что Диана почувствовала, как внутри неё что-то сжимается, потому что она узнала эту усмешку — она принадлежала ей самой, когда она пыталась казаться сильнее, чем была на самом деле.

Мать встала и открыла холодильник, и холодный свет лёг на её лицо, делая его бледным и бесконечно уставшим. Она долго смотрела внутрь, хотя искать там было нечего — она знала каждую полку, каждую банку, каждую упаковку, но ей нужно было время, чтобы собраться, чтобы не расплакаться снова, чтобы продолжать делать то, что она всегда делала: заботиться о семье, даже когда её собственный мир рушился на части. Потом она достала контейнер с котлетами, которые приготовила на завтра, и поставила его на стол, и в этом движении было столько привычной, механической решимости, что Диана почувствовала, как внутри неё поднимается тревога.

— Зачем? — спросила Диана, и голос её дрогнул, потому что она уже знала, что мать собирается делать, но не хотела верить в это.

— Ничего, — ответила мать, и она уже доставала из шкафа пищевую плёнку, разрывая её зубами, потому что руки дрожали, и не слушались.

— Мам, ты что делаешь? — спросила Диана, и она встала, подошла к матери, но не знала, что сказать, как остановить её, как вернуть её в этот момент, где они должны были говорить о чём-то важном, а не заворачивать котлеты, которые никто не будет есть.

— Ничего не делаю, — ответила мать

Она завернула контейнер в два слоя плёнки, потом в пакет. Руки двигались быстро, деловито. Слёзы продолжали течь, но мать будто их не замечала.

Отец смотрел в тарелку.

— Никто никуда ещё не едет, — сказал он.

Мать открыла нижний ящик кухонного дивана и вытащила дорожную сумку. Тёмно-синюю, с красными ручками. Её брали на море, когда Диане было двенадцать. На боку до сих пор белело пятно от крема для загара. Сумка тяжело упала на табурет.

— Мам, — позвала Диана, глядя на мать, которая уже заворачивала контейнер с котлетами в плёнку.

— Что? — спросила мать, не поднимая головы.

— Ты слышала папу? Никто никуда не едет.

— Я слышала, — ответила мать, кладя внутрь сумки контейнер с котлетами.

— Тогда зачем ты собираешь сумку? — спросила Диана, и голос её дрогнул.

— А если поедешь, ночью будем собирать? — мать наконец подняла глаза, и в них стояли слёзы.

— Я не сказала, что поеду, — сказала Диана, и она сжала пальцы в кулак.

— И не сказала, что не поедешь, — ответила мать, и руки её дрожали, но она продолжала укладывать вещи.

Мать ушла в комнату и через несколько секунд вернулась с пачкой новых носков, следом принесла старый шерстяной свитер, свернула его и прижала сверху котлеты.

Диана посмотрела на отца.

— Скажи ей.

— Что?

— Что я не поеду.

Он поднял голову. Его лицо дрогнуло. Губы разомкнулись, но нужного слова не появилось. «Не поедешь». Два простых слова. Он мог произнести их, и сумка снова ушла бы под диван. Котлеты вернулись бы в холодильник. Но отец молчал.

— Понятно, — сказала Диана, и голос её прозвучал глухо.

— Что тебе понятно? — спросил он, не поднимая глаз.

— Всё.

— Мне не нравится этот вариант, — сказал отец, и он провёл ладонью по лицу.

— Но другого нет, — ответила Диана.

— Я этого не сказал.

— Ты вообще ничего не сказал, — сказала она, и в голосе её послышалась горечь.

Отец резко встал, и стул с глухим стуком ударился о стену.

— Думаешь, мне легко? — спросил он, и голос его дрогнул.

— Не знаю, — ответила Диана. — Ты мне ничего не рассказываешь.

— Потому что я не обязан на тебя всё вываливать, — сказал он, и он сжал пальцы в кулак.

— Уже вывалил, — ответила она. — Просто молча.

Мать вернулась в кухню и высыпала лекарства на стол: обезболивающее, таблетки от живота, пластырь, йод, средство от простуды, какие-то капли с истёкшей этикеткой.

— Это зачем? — спросила Диана, глядя на рассыпанные пачки.

— В Москве аптеки ночью закрываются, — ответила мать, и голос её звучал ровно, будто она говорила о чём-то обыденном.

— Там круглосуточные есть, — возразила Диана.

— А ты знаешь, где? — спросила мать, и она взяла пластырь, проверила срок годности.

— Найду, — сказала Диана.

— Вот и будешь больная искать, — ответила мать, проверяя сроки годности и складывая пачки в боковой карман сумки. Диана смотрела на её руки. Короткие ногти, потрескавшаяся кожа возле большого пальца. Мать всё время чем-то занималась: мыла, складывала, кормила, штопала. Даже сейчас не могла просто сесть и признать, что они отправляют дочь в неизвестный московский ресторан, потому что у отца сломался станок, исчез партнёр и вырос долг.

— Сколько мы должны? — спросила Диана.

Отец замер: — Это неважно.

— Сколько? — спросила Диана. — Я должна ехать зарабатывать, но сумма неважна?

Мать застыла с пластырем в руке. Отец посмотрел на окно и ответил: — Восемьсот сорок.

— Тысяч? — переспросила Диана.

Он кивнул. Диана ждала, что цифра ударит. Но она просто легла внутри тяжёлым предметом. Восемьсот сорок тысяч. Она мысленно перебрала всё, что было в квартире: телевизор, холодильник, старый ноутбук, украшения матери, инструменты отца. Даже если вынести всё на улицу и продать, долг останется.

— А квартира сколько стоит? — спросила она.

Мать с шумом втянула воздух. — Квартиру не продадим. — Я не спрашиваю, продадим или нет. — Не продадим. — Если не поеду?

Отец упёрся ладонями в стол.

— Гриша не сказал, что сразу заберёт квартиру, — произнёс он, и голос его прозвучал глухо.

— А когда? — спросила Диана, и она подалась вперёд, вглядываясь в его лицо.

— Не знаю, — ответил отец, и он опустил глаза, будто не хотел видеть её взгляд.

— Он угрожал? — спросила Диана.

— Нет, — сказал отец, и он сжал пальцы на краю стола.

— Тем хуже, — сказала Диана, и она откинулась на спинку стула, чувствуя, как внутри разрастается холодная пустота.

Отец вскинул голову. Диана видела, как у него дёргается мышца на щеке. Он постарел за месяц. Не красиво и не постепенно — будто кто-то грубо провёл по лицу ластиком, стёр прежнюю уверенность и оставил одни складки.

Ей стало его жалко. И почти сразу она разозлилась ещё сильнее. Жалость не отменяла того, что это он принёс визитку.

— Что там надо делать конкретно? — спросила Диана, и она сжала пальцы в кулак, чувствуя, как под кожей пульсирует злость.

— Я уже сказал, — ответил отец, и он не поднимал глаз, будто пытался спрятаться за пустотой в своей тарелке.

— Нет, — сказала Диана, и голос её стал резче, острее. — Ты сказал, как это называется для налоговой. А я спрашиваю — что там происходит на самом деле?

Отец сел обратно, тяжело, будто каждое движение давалось ему с трудом.

— Девушки знакомятся с гостями, — начал он, и голос его звучал глухо, почти безжизненно. — Приводят в ресторан. Сидят с ними. Те делают заказы.

— Дорогие? — перебила Диана, и она наклонилась вперёд, вглядываясь в его лицо, пытаясь найти там хоть намёк на то, что он сам не верил в то, что говорит.

— Наверное, — ответил отец, и он пожал плечами, не глядя на неё.

— И мне процент, — сказала Диана, и это прозвучало не как вопрос, а как утверждение.

— Да, — сказал отец, и голос его стал ещё тише.

— А если мужчина захочет продолжения? — спросила Диана, и она смотрела на него не отрываясь, ожидая ответа, который уже знала, но хотела услышать, чтобы убедиться.

Мать уронила пачку таблеток, и они рассыпались по полу с сухим стуком. Отец побледнел и сжал край стола, будто искал опору.

— Никакого продолжения, — сказал он, и голос его дрогнул.

— Откуда ты знаешь? — спросила Диана, и в голосе её послышалась та особеная, холодная насмешка, которую она сама в себе не узнавала.

— Гриша сказал, — ответил отец, и он отвёл взгляд, потому что не мог смотреть на неё.

— Гриша ещё сказал, что станок можно спасти? — спросила Диана, и она сжала губы, чувствуя, как внутри поднимается горечь.

— При чём здесь станок? — спросил отец, и в голосе его послышалась растерянность.

— Всё при нём, — сказала Диана, и она поднялась, подошла к окну. Провела ладонью по запотевшему стеклу. В прозрачной полосе появился двор: мокрые машины, детская площадка, одинокая женщина с собакой.

Москва была в часе езды. Она ездила туда с матерью несколько раз — в театр, на Красную площадь, в торговый центр у вокзала. Всегда возвращалась вечером. Москва оставалась декорацией: свет, метро, витрины, люди, которые двигались быстрее, чем в Посаде. Теперь ей предлагали остаться внутри этой декорации одной. Жить с незнакомыми девушками. Садиться за столы к мужчинам. Улыбаться. Следить, сколько они заказали. Делать вид, что ей интересно.

Живот свело. Она представила, как кто-то кладёт ладонь ей на колено. Как придётся убрать её спокойно, не устроив скандала. Как незнакомец смотрит на неё и считает, что уже заплатил за право смотреть.

Диана прижала ладонь к животу.

Можно не ехать. Отец устроится на склад. Мать возьмёт ещё уборки. Квартиру, возможно, продадут. Снимут комнату. Гриша станет приходить или звонить. Долг будет жить с ними за столом, спать в комнате, смотреть телевизор. Год. Два. Пять. Отец будет говорить, что всё нормально, пока у него не останется ни инструментов, ни мастерской, ни лица. Мать будет складывать продукты в пакеты и плакать над луком. А Диана каждый день станет видеть, как они оба медленно исчезают, продолжая уверять её, что взрослые сами разберутся.

— Там можно отказаться? — спросила она, не оборачиваясь от окна.

— Конечно, — быстро сказал отец. Слишком быстро.

— Если я приеду и мне не понравится, — сказала Диана, и голос её звучал ровно, хотя внутри всё дрожало.

— Вернёшься, — ответил отец.

— А Гриша? — спросила она, и она наконец повернулась к нему.

— Долг останется, — сказал отец тише, и он опустил глаза.

Диана закрыла глаза на секунду. Вот оно. Не «иди». Не «не ходи». Просто долг останется. Он всё решил за них, не произнеся ни одного приказа. Она повернулась к матери, которая стояла у сумки, прижимая к груди шерстяные носки. Отец сидел, опустив голову. На столе между ними лежала визитка ресторана.

— Я съезжу, — сказала Диана, и голос её прозвучал твёрже, чем она ожидала.

Мать сразу замотала головой. — Нет.

— Ты уже котлеты положила, — сказала Диана, кивнув на сумку.

— Я достану, — ответила мать, и она уже потянулась к контейнеру.

— Мам.

— Не надо. Мы что-нибудь придумаем, — сказала мать, и голос её дрожал.

— Что? — спросила Диана.

— Не знаю. Придумаем.

— Месяц придумывали, — сказала Диана, и она посмотрела на отца.

Отец поднялся. — Диана, ты не обязана.

Она посмотрела на него. — Тогда скажи: «Не езжай».

Он молчал. В кухне снова включился холодильник. Мотор заурчал, задребезжала посуда. Диана кивнула.

— Вот и всё.

— Я не хочу тебя заставлять, — сказал отец.

— Поэтому заставляешь так, чтобы самому не слышать, — ответила она.

Отец отступил, будто она толкнула его. Мать заплакала уже открыто. Села на табурет, закрыла лицо носками. Диана подошла, опустилась перед ней на корточки.

— Я не навсегда, — сказала она тихо.

— Ты не знаешь, — ответила мать сквозь слёзы.

— Не знаю, — признала Диана.

— Москва большая, — сказала мать.

— Я тоже не совсем маленькая, — ответила Диана.

Мать покачала головой. — Девятнадцать лет — это не возраст.

— Для кредита, наверное, да. Для работы подходит, — сказала Диана, и она попыталась улыбнуться.

— Не шути, — сказала мать.

— Я не шучу, — ответила Диана, и она взяла её за запястья, осторожно отвела руки от лица. — Я съезжу. Посмотрю. Не понравится — вернусь. Никто меня там к батарее не привяжет.

Отец отвернулся. Диана заметила это и поняла: он тоже думает о том, что может произойти. Просто не выдерживает собственного воображения.

— Позвони сейчас, — сказала она, глядя на него.

Он обернулся. — Кому?

— В ресторан.

— Сейчас поздно, — ответил отец, и он посмотрел на часы.

— Восемь вечера, — сказала Диана.

— Можно завтра, — сказал отец.

— Завтра ты снова весь день будешь думать, как мне это объяснить. Уже объяснил, — сказала она и взяла визитку, положила перед ним.

Отец долго смотрел на номер. Потом достал телефон.

— Что сказать? — спросил он, и голос его дрогнул.

— Правду, — ответила Диана.

Он горько усмехнулся. — Какую часть?

— Что я согласна приехать и поговорить, — сказала Диана.

— Ты не согласна работать? — спросил он, и в голосе его послышалась неуверенность.

— Я ещё ничего не видела, — ответила Диана.

Отец набрал номер. Пока шли гудки, мать снова встала и продолжила собирать сумку. Теперь движения стали ещё быстрее. Она принесла из кладовки банку огурцов, завернула её в полотенце и уложила между свитером и аптечкой. Потом вторую. Третью.

Диана наблюдала молча. Отец вышел с телефоном в коридор. Говорил тихо, но отдельные слова долетали до кухни: «дочь», «девятнадцать», «да, сама», «может приехать». Мать положила четвёртую банку — помидоры. Пятую — лечо. Когда она достала шестую, с маринованными грибами, Диана не выдержала:

— Я в Москву или на зимовку? — спросила она, и голос её прозвучал с той особенной, горькой иронией, которая появляется, когда уже невозможно плакать.

Мать всхлипнула и прижала банку к груди, будто та могла защитить её от всего, что происходило вокруг.

— В Москве людей много, а кормить тебя некому, — ответила мать, и голос её дрожал, но она пыталась улыбнуться.

Диана рассмеялась — неожиданно, почти болезненно. Мать посмотрела на неё и тоже улыбнулась сквозь слёзы. На секунду они обе стояли посреди кухни — одна с банкой грибов, другая с обожжённым запястьем — и всё происходящее стало таким нелепым, что иначе оставалось только кричать.

Отец вернулся в кухню, и лицо его было напряжённым.

— Завтра к десяти утра надо быть на Казанском вокзале, — сказал он, и голос его прозвучал глухо. — Тебя встретят.

Мать перестала улыбаться. Диана почувствовала, как страх мгновенно поднялся от живота к горлу. Завтра. Не через неделю. Не после праздников. Не когда она привыкнет к мысли. Завтра утром она сядет в электричку с сумкой котлет, носков и солений и поедет в ресторан, о котором ещё час назад ничего не знала.

— Кто встретит? — спросила Диана, и голос её дрогнул.

— Седа, — ответил отец. — Хозяйка.

— Фамилия? — спросила Диана.

— Не сказал, — ответил отец, и он опустил глаза.

— Отлично, — сказала Диана, и она взяла со стола телефон, открыла расписание электричек. Пальцы плохо слушались, она несколько раз нажала не туда, прежде чем нашла нужное время. — Есть в восемь двенадцать, — сказала она. — На вокзале буду в девять сорок семь.

Мать уже заворачивала шестую банку в кухонное полотенце.

— Мам, грибы оставь, — сказала Диана, глядя на неё.

— Возьмёшь, — ответила мать, не останавливаясь.

— Они тяжёлые, — возразила Диана.

— Зато домашние, — сказала мать, и в голосе её послышалась та особая, упрямая забота, которую невозможно было переспорить.

Диана хотела спорить, но не стала. Она знала, что это бесполезно.

Отец сел у стола. Котлеты перед ним окончательно остыли, и он разрезал одну вилкой, поднёс кусок ко рту, но положил обратно, не откусив.

— Диана… — начал он, и голос его дрогнул.

Она подняла взгляд. Его губы дрогнули. Может быть, сейчас он всё-таки скажет: не езжай. Пусть продают квартиру. Пусть забирают мастерскую. Мы найдём другой выход.

— Там будь осторожнее, — произнёс он.

— Хорошо, — ответила Диана.

Она вышла из кухни, чтобы собрать вещи, но в коридоре остановилась. Прижалась спиной к стене. Краска холодила лопатки через тонкую футболку.

Из кухни доносился шёпот матери:

— Как ты мог принести это домой?

Отец ответил не сразу:

— А что мне надо было принести? Деньги?

Диана закрыла глаза. Страх никуда не исчез. Он стоял внутри, тяжёлый и холодный. Но под ним уже появилось другое чувство — злое, упрямое. Она сама согласилась. Пусть потому, что взрослые оставили ей только два плохих варианта. Пусть потому, что отец не сумел сказать «иди», а мать не смогла сказать «останься».

Завтра в электричку сядет она. Не долг. Не Гриша. Не отец. Она.

Электричка тронулась в восемь двенадцать. Сначала медленно, с металлическим скрежетом под полом — колёса цеплялись за рельсы, будто не хотели отпускать станцию, — потом быстрее. Платформа поплыла назад: серые столбы, ларёк с кофе, люди под зонтами, отец возле лестницы. Он стоял, засунув руки в карманы куртки, и не махал. Диана тоже не махала.

Она сидела у окна, прижав колени к дорожной сумке. Та не помещалась под сиденье и торчала в проход, мешая пассажирам, и каждый раз, когда кто-то задевал её ботинком, внутри глухо звякали банки.

Напротив устроилась пожилая женщина в пуховом берете. Она дважды посмотрела на сумку, потом на Диану.

— Стекло? — спросила женщина, кивнув на дорожную сумку, из которой доносился глухой звон.

— Огурцы, — ответила Диана, и она поправила лямку на плече.

— Много? — поинтересовалась женщина, и брови её слегка приподнялись.

— Уже не уверена, — сказала Диана, и она усмехнулась уголком губ.

Женщина кивнула так, будто получила исчерпывающий ответ.

За окном тянулись мокрые гаражи, частные дома, склады. Позднее утро ещё не стало светлым. Небо лежало низко, дым из труб расползался по крышам. На пустых огородах чернели каркасы теплиц, похожие на скелеты. Между рельсами лежал грязный снег, который не таял и не становился белее.

Диана достала телефон. От матери пришло четыре сообщения.

«Котлеты съешь сегодня. Таблетки в боковом кармане. Позвони, как встретят.» Через минуту: «Грибы не открывай в поезде.»

Диана улыбнулась и сразу перестала. Написала: «Еду. Всё нормально».

Ответ появился почти мгновенно: «Нормально — это не ответ. Ты тепло одета?»

Диана выключила экран и сунула телефон в карман.

В вагоне пахло мокрой одеждой, железом и растворимым кофе. Где-то ближе к тамбуру ребёнок ныл, что хочет домой, хотя поезд ещё не успел толком отъехать — его голос был тонким, настойчивым, и Диана слышала в нём то же, что чувствовала сама. Мужчина через ряд спал, прижав к животу рюкзак. Его голова дёргалась на стыках рельсов.

Диана коснулась ладонью внутреннего кармана пальто. Там лежала визитка ресторана. Она проверяла её уже третий раз с момента посадки. Карточка никуда не исчезла, адрес не изменился, серебряные буквы не потускнели. «МАНДАРИН & ДЫМ». Название звучало так, будто внутри подавали десерты и жгли мебель.

Отец утром говорил мало. Помог донести сумку до платформы. Купил билет. Дважды спросил, заряжен ли телефон. Перед посадкой сунул Диане пять тысяч рублей, сложенных вчетверо.

— На первое время, — сказал он, и голос его прозвучал глухо, будто он боялся, что если скажет громче, то не сможет сдержать дрожь.

Диана знала, что это почти всё, что оставалось дома наличными. Она посмотрела на деньги, потом на отца.

— Оставьте, — сказала она, протягивая их обратно.

— Возьми, — ответил он, не принимая купюры.

— Вам нужнее, — сказала Диана, и голос её дрогнул.

— Диана, — произнёс он тем голосом, которым раньше останавливал её у дороги или заставлял надеть шапку. В нём была та особая, отцовская твёрдость, которую невозможно было переспорить.

Диана сжала деньги в ладони и убрала их в карман.

Потом объявили посадку. Отец коснулся её плеча, но не обнял. Может быть, боялся, что она почувствует, как у него дрожат руки.

Теперь он остался на платформе, а она ехала в Москву. Один час. Раньше этот час ничего не значил. Поездка в торговый центр, в музей, на концерт. Можно было утром уехать, вечером вернуться и жаловаться матери на толпу в метро. Сегодня расстояние стало другим. Чем ближе Москва, тем меньше оставалось возможностей сказать, что она передумала.

Диана смотрела на отражение в окне. Мать заставила надеть лучшее пальто — тёмно-синее, приталенное, купленное три года назад. Теперь рукава казались коротковатыми. На ногах были чёрные ботильоны с невысоким каблуком. Диана предпочла бы кроссовки, но мать сказала, что в ресторан нельзя приезжать «как на картошку». Волосы она выпрямила утюжком. Под глазами нанесла консилер, хотя почти не спала. Отражение выглядело взрослее, чем она себя чувствовала.

Она отвернулась. Телефон завибрировал. Незнакомый номер.

— Да? — спросила Диана, и голос её прозвучал настороженно.

Женский голос в трубке — низкий, быстрый, без приветствия — спросил:

— Диана?

— Да, — ответила она.

— Ты где? — спросила женщина.

— В электричке, — сказала Диана.

— Это хорошо. Если бы сказала «дома», разговор был бы короче, — ответила женщина, и в голосе её послышалась лёгкая, почти незаметная усмешка.

— Мы скоро приедем, — сказала Диана.

— Мы — это кто? — переспросила женщина.

Диана посмотрела на сумку, стоявшую у её ног.

— Я и соленья, — ответила она.

В трубке повисла короткая пауза.

— Уже боюсь твою мать, — сказала женщина, и голос её стал чуть мягче. — На Казанском выходи к началу платформы. Не в подземный переход. Я буду в сером пальто и с плохим настроением.

— А как я пойму, что это вы? — спросила Диана.

— Поймёшь, — ответила женщина, и связь оборвалась.

Диана ещё секунду держала телефон у уха, потом убрала его в карман. Пожилая женщина напротив посмотрела на неё и спросила:

— Родственница?

— Наверное, — ответила Диана, и она пожала плечами.

— Не знаешь? — удивилась женщина.

— Сегодня узнаю, — сказала Диана.

В Москву электричка вошла почти незаметно. Сначала за окном стало больше путей. Потом появились платформы, заборы, стеклянные здания, старые кирпичные стены, исписанные краской. Поезд замедлился, вагон наполнился шорохом курток и застёгивающихся сумок.

Когда двери открылись, внутрь ударил холодный воздух и вокзальный шум. Люди поднялись одновременно. Мужчина с рюкзаком проснулся и сразу встал, будто всё это время только притворялся. Женщина в пуховом берете подхватила два пакета. Диана потянула сумку за ручки. Та не сдвинулась.

— Зацепилась, — сказала женщина, обернувшись.

— Вижу, — ответила Диана и наклонилась. Ремень сумки обмотался вокруг ножки сиденья.

За спиной уже начинали раздражённо вздыхать. Кто-то спросил:

— Девушка, вы выходите?

— Нет, я решила здесь жить, — ответила Диана, не поднимая головы.

Кто-то хмыкнул. Диана освободила ремень, дёрнула сумку на себя. Банки внутри звякнули так громко, что ближайшие пассажиры обернулись.

— Осторожнее, — сказала женщина в берете. — Приданое разобьёшь.

Диана вышла на платформу последней.

Казанский вокзал встретил её гулом, запахом кофе, мокрого камня и железнодорожных тормозов. Над головой повторялись объявления. Голоса сливались. Люди шли в обе стороны, обтекая Диану и её сумку, как вода обтекает плохо поставленный камень. Она остановилась возле колонны и посмотрела вперёд. Серых пальто было много. С плохим настроением — ещё больше.

Диана достала телефон, собираясь перезвонить, но в этот момент заметила женщину, которая шла прямо к ней. Невысокая. Лет сорока пяти, может быть, пятидесяти. Серое пальто сидело безупречно, хотя сама женщина двигалась быстро, почти резко. Тёмные волосы были уложены назад. На шее — тонкий шарф цвета красного вина. В одной руке она держала телефон, в другой — ключи от машины. Не улыбалась. Смотрела не в лицо Диане, а ниже. Сначала на пальто. Потом на ботильоны. Потом на сумку. И только после этого — в глаза.

Диана сразу поняла, что это Седа — та самая женщина, которая встретила её на вокзале.

— Ты одна? — спросила Седа, оглядывая её с ног до головы.

— Да, — ответила Диана, и она поправила лямку сумки на плече.

Седа кивнула на сумку: — А там?

— Моя мать считает, что Москва не производит еду, — сказала Диана, и в голосе её послышалась лёгкая усмешка.

— Умная женщина, — ответила Седа, и она протянула руку.

Диана решила, что для приветствия, и подала свою, но Седа посмотрела на неё и сказала:

— Сумку давай.

— Я сама, — возразила Диана.

— Я вижу, — ответила Седа. — Поэтому уже пять человек тебя обошло через соседнюю платформу.

Седа взялась за одну ручку, Диана — за другую, и вместе они подняли сумку. Внутри снова зазвенело стекло. Седа остановилась и спросила:

— Это деньги?

— Огурцы, — ответила Диана.

— Жаль, — сказала Седа, и они пошли к выходу.

Седа двигалась так, будто вокзал принадлежал ей, а все остальные временно мешали пройти. Не толкалась, не ругалась, но люди сами отступали. Диана старалась держать её темп. Каблуки скользили по мокрым плитам. Рука быстро устала от тяжести.

У входа Седа резко свернула к парковке.

— Ты часто на каблуках ходишь? — спросила Седа, бросив взгляд на ноги Дианы.

— Иногда, — ответила Диана.

— Сейчас видно, что только иногда, — сказала Седа, и она чуть заметно покачала головой.

Диана почувствовала, как вспыхнули щёки.

— Могу переобуться, — сказала она.

— В дороге? — спросила Седа, приподняв бровь.

— У меня есть кроссовки, — ответила Диана.

— Хорошо. Значит, мать собрала не только урожай, — сказала Седа, и в голосе её послышалась лёгкая усмешка.

Машина оказалась чёрной, небольшой, но дорогой на вид. Седа открыла багажник, и они подняли сумку, с трудом втиснув её между коробкой воды и сложенным детским креслом. Диана посмотрела на кресло, и Седа заметила её взгляд.

— Внук брата, — сказала Седа.

— Я ничего не спросила, — ответила Диана.

— Но подумала громко, — сказала Седа, и она захлопнула багажник.

В салоне пахло кожей, кофе и резким восточным парфюмом. На панели лежали две пачки салфеток, зарядные провода и чек из супермаркета. На заднем сиденье валялся один детский носок с изображением динозавра. Седа села за руль, пристегнулась и посмотрела на Диану.

— Ремень, — сказала она.

Диана пристегнулась.

Машина выехала с парковки. Москва за стеклом двигалась быстро и равнодушно. Автобусы, такси, мокрые фасады, вывески, люди у переходов. Диана смотрела на улицы, стараясь запомнить дорогу, но уже через два поворота перестала понимать, где находится вокзал.

Седа вела одной рукой. Второй переключала радио, пока не нашла станцию без разговоров.

— Что тебе отец рассказал? — спросила она, не глядя на Диану.

Диана перевела взгляд с витрин на профиль женщины.

— Что надо работать в зале, — ответила она. — Общаться с гостями. Привлекать их. Получать процент с заказов.

— И всё? — спросила Седа, приподняв бровь.

— Вроде да, — сказала Диана.

Седа коротко выдохнула через нос.

— Гриша любит говорить так, чтобы человек понял всё после того, как уже приехал. Отец, видимо, пересказал ровно то, что услышал, — сказала Седа.

— А вы сейчас объясните? — спросила Диана.

— Объясню, — ответила Седа и перестроилась в соседний ряд. Водитель белой машины посигналил, но она даже не повернула головы.

— Ты знакомишься с мужчиной. В приложении, на улице, иногда уже в зале. Он думает, что понравился тебе. Ты приводишь его в ресторан. Он заказывает еду, вино, что хочет. Чем больше счёт, тем больше твой процент. Но это только половина дела.

— А вторая? — спросила Диана, нахмурившись.

— Твоя задача — не просто сидеть и ждать, пока он сам решит, что заказать. Ты должна сделать так, чтобы он захотел потратить как можно больше. Не просить напрямую — это сразу отпугнёт. А подталкивать: спросить, пробовал ли он это блюдо, сказать, что здесь лучшие устрицы, заметить, как хорошо это вино подходит к мясу. Мужчины хотят казаться щедрыми, особенно когда рядом красивая девушка. Ты даёшь им повод быть щедрыми. Они сами предлагают — ты только соглашаешься и хвалишь выбор. Если колеблется — мягко направляешь: «Этот десерт здесь просто невероятный», «Коньяк после ужина — обязательно». Чем больше он закажет, тем выше счёт. Чем выше счёт, тем больше твой процент. И тем быстрее решается вопрос с долгом.

Диана сжала пальцы на ремне сумки, которой уже не было рядом. Рука всё ещё помнила тяжесть.

— А если он не захочет тратиться? — спросила она.

— Тогда ты ошиблась в мужчине, — ответила Седа, и голос её был ровным, без тени сочувствия. — Бывает. Отсаживаешься, заканчиваешь ужин и не подписываешь чек. Следующий будет щедрее. Но если он уже сел за стол с тобой — он уже хочет произвести впечатление. Твоя работа — не дать ему остыть.

— И сколько я должна с него снять? — спросила Диана.

Седа усмехнулась и покачала головой:

— Не «снять», а «помочь ему почувствовать себя мужчиной». Сумма зависит от него. Но если после ужина он не удивлён счётом — значит, ты плохо старалась.

Диана посмотрела в окно. Москва проплывала мимо: свет, витрины, люди, которых она никогда не узнает.

— Я поняла, — сказала она тихо.

— Хорошо, — ответила Седа. — Остальное покажу на месте.

Они остановились на светофоре. Справа у тротуара мужчина в костюме курил под прозрачным зонтом. Он заметил Диану через стекло и задержал взгляд. Диана машинально улыбнулась, но Седа сразу сказала:

— Нет.

— Что? — переспросила Диана.

— Не улыбайся первой, — сказала Седа, и голос её стал жёстче.

Диана перестала улыбаться. Светофор переключился, машина тронулась.

— Это первое правило, — сказала Седа. — Мужчина должен решить, что он добился твоего внимания. Если улыбаешься первой, он считает, что уже всё получил. Потом его сложно раскручивать даже на салат.

— А если человек просто посмотрел? — спросила Диана.

— Пусть смотрит бесплатно, — ответила Седа. — У нас пока воздух в счёт не включён.

Диана отвернулась к окну. Первое правило оказалось несложным. Не улыбаться она умела. Седа проехала перекрёсток и продолжила:

— Второе: не показывай страх.

— А если мне страшно? — спросила Диана.

— Тогда особенно, — ответила Седа.

— Очень удобно, — сказала Диана, и в голосе её послышалась горечь.

— Я не обещала удобно, — сказала Седа, и она постучала ногтем по рулю. — Они чувствуют страх. Не все, но те, кого надо бояться, чувствуют. Начнёшь оправдываться, суетиться, говорить слишком много — поймут, что можно давить.

— И что делать? — спросила Диана.

— Дышать, — ответила Седа. — Смотреть в глаза. Позвать официанта. Встать из-за стола. Улыбаться можно потом, когда он уже знает цену бутылки.

— А если я не справлюсь? — спросила Диана.

— Справишься не сразу, — сказала Седа, и голос её был спокойным, без утешения.

В её голосе не было ни веры, ни сомнения. Только факт: сначала Диана будет ошибаться.

— Первые дни будешь смотреть, как работают другие, — продолжила Седа, и она чуть притормозила перед поворотом. — Потом сядешь с гостем под наблюдением. Одна не останешься.

Диана повернулась к ней. — Гриша сказал, что у вас своих не бросают.

— Гриша много говорит, — ответила Седа, и в голосе её послышалась лёгкая усмешка.

— Это неправда? — спросила Диана, и она вглядывалась в профиль женщины, пытаясь понять, что скрывается за её словами.

Седа пожала плечом. — Своих не бросаю. Но сначала человек должен стать своим. Родственник Гриши — это ещё не документ.

Диана почувствовала укол раздражения. — Я и не прошу особого отношения.

— Хорошо, — сказала Седа, и она свернула с широкой улицы в переулок. — Те, кто не просят, обычно дольше держатся.

Дома стали ближе, витрины ярче. У одного входа курили официанты в белых рубашках. Возле другого выгружали ящики с фруктами. Седа замедлила машину и сказала чуть тише:

— Третье правило. Не принимай подарки, цену которых не понимаешь.

Диана посмотрела на неё. — В смысле?

— В прямом, — ответила Седа. — Телефон, серьги, платье, часы, поездка. Если не можешь сама купить такую вещь, сначала выясни, зачем её дают.

— А если просто подарок? — спросила Диана.

— Просто подарки дарят дети в детском саду, — сказала Седа. — И то потом хотят твою конфету.

— Можно отказаться, — сказала Диана.

— Нужно отказаться, если не понимаешь цену, — ответила Седа.

— А если человек обидится? — спросила Диана.

Седа усмехнулась и покачала головой. — Тогда это был не подарок.

Машина остановилась у тротуара. Седа заглушила двигатель и повернулась к Диане. — Запомнила?

— Не улыбаться первой, — начала Диана, перебирая в голове. — Не показывать страх. Не брать подарки, цену которых не понимаешь.

— Хорошо, — сказала Седа.

— А если я нарушу? — спросила Диана, и в голосе её послышался вызов.

Седа открыла дверь. — Значит, заплатишь больше, чем собиралась.

Диана посмотрела на неё, но Седа уже открыла дверь.

Ресторан располагался на первом этаже старого здания с высокими окнами. Днём вывеска почти не светилась, и серебряные буквы казались блеклыми. У входа стояли две кадки с мандариновыми деревьями. На одном висели три настоящих плода, второй был пластиковым. Седа заметила, куда смотрит Диана.

— Настоящий замёрз, — сказала Седа, проследив за её взглядом.

— А этот? — спросила Диана, кивнув на второе дерево.

— Этот не жалуется, — ответила Седа и усмехнулась краешком губ.

Они подошли к багажнику. Седа открыла его и крикнула в сторону служебной двери:

— Армен!

Дверь распахнулась. На улицу вышел мужчина лет сорока с небольшим — невысокий, плотный, в чёрной рубашке с закатанными рукавами. На груди висела золотая цепочка, в одной руке он держал телефон, в другой — связку салфеток.

— Что? — спросил он, оглядываясь.

— Помоги, — сказала Седа, кивнув на багажник.

Он посмотрел на Диану, потом на сумку.

— Это она? — спросил Армен, приподняв бровь.

— Нет, это сумка, — ответила Седа. — Диана рядом.

Армен сунул телефон в карман и протянул руку Диане.

— Армен, — представился он.

— Диана, — ответила она, пожимая его ладонь.

Он улыбнулся и повернулся к Седе:

— Хорошо. Значит, Гриша прислал человека, а не очередную проблему.

Седа захлопнула дверцу машины и покачала головой:

— Не спеши. Человек ещё может стать проблемой.

Армен взял сумку за ручки и дёрнул вверх. Она не поднялась. Его улыбка исчезла. Он упёрся ногой в бампер, потянул сильнее. Сумка сдвинулась на несколько сантиметров, и внутри глухо ударились банки. Армен замер и повернулся к Диане:

— Там что?

— Вещи, — сказала Диана.

— Вещи не звенят, — возразил он.

— У меня звенят, — ответила Диана.

Армен снова потянул — сумка наконец вышла из багажника и ударила его по колену. Он охнул: — Ай!

Седа закрыла машину и с усмешкой сказала:

— Не урони. Там семейный бюджет в огурцах.

Армен поставил сумку на землю, распрямился и поморщился.

— Ты привезла вещи или весь Павловский Посад? — спросил он, растирая ушибленное колено.

— Только съедобную часть, — ответила Диана.

Он взял сумку двумя руками — внутри снова зазвенело.

— Если там ещё и кастрюля, — сказал Армен, — я оформляю эту сумку отдельным сотрудником.

— Кастрюлю мама не положила, — улыбнулась Диана.

— Умная женщина, — заметил Армен.

— Потому что не влезла, — добавила Диана.

Армен посмотрел на Седу:

— Гриша предупреждал?

— Гриша ничего не предупреждает, — ответила Седа. — Он любит сюрпризы, когда таскают другие.

Они вошли через служебную дверь. Внутри пахло мандариновой цедрой, жареным мясом, кофе и каким-то сладким дымом. Диана не сразу поняла, откуда он идёт. На кухне шипели сковороды. Кто-то выкрикивал заказ. В коридоре официант пронёс поднос с бокалами и едва не столкнулся с Арменом.

— Смотри куда идёшь, — сказал Армен, и голос его прозвучал раздражённо.

— Я смотрю, — ответил официант, перехватывая поднос, чтобы бокалы не зазвенели.

— Тогда начинай видеть, — бросил Армен и двинулся дальше.

Диана шла за ними и старалась не вертеть головой.

Ресторан оказался больше, чем представлялся с улицы. Основной зал уходил в глубину. Тёмные стены, мягкие диваны, золотистые светильники. На столах уже стояли бокалы, свечи и маленькие тарелки с мандаринами. Бармен протирал стойку. Две девушки в коротких чёрных платьях спорили возле зеркала, кому достанется стол у окна. Одна из них увидела Диану.

— Новая? — спросила она, и взгляд её скользнул по Диане с ног до головы.

— Пока да, — ответила Седа, поправляя воротник куртки.

— А потом? — не унималась девушка, приподняв бровь.

— Потом посмотрим, — коротко ответила Седа и перевела взгляд на Диану.

Девушка оценила пальто Дианы, ботильоны и волосы почти так же быстро, как Седа на вокзале, и представилась:

— Лала, — сказала она, чуть склонив голову.

Вторая девушка подняла руку, не отрываясь от телефона: — Зарина, — бросила она, даже не взглянув на Диану.

— Диана, — ответила та, чувствуя на себе изучающий взгляд Лалы.

— Из Посада? — спросила Лала, и уголки её губ тронула усмешка.

— Откуда знаешь? — спросила Диана, и в голосе её послышалось удивление.

Лала кивнула на сумку, которую Армен с трудом тащил по коридору: — По объёму гуманитарной помощи, — сказала она, и в голосе её послышалась лёгкая насмешка.

Армен остановился возле двери с табличкой «ПЕРСОНАЛ» и обернулся к Седе: — Куда её?

— В гримёрку, — ответила Седа, кивнув на дверь.

— Сумку или девушку? — спросил Армен, перехватывая сумку поудобнее.

— Сначала сумку, — ответила Седа, и в голосе её послышалась усмешка. — Она тяжелее.

Гримёрка оказалась тесной и яркой. Вдоль стены тянулось большое зеркало, окружённое круглыми лампочками. На столе лежали кисти, косметички, флаконы духов, зарядные устройства и две пустые чашки. На спинках стульев висели платья. В углу стояла ширма.

Армен поставил сумку на пол. Точнее, уронил последние несколько сантиметров. Банки внутри звякнули. Все замерли.

— Целы? — спросила Диана.

Армен прижал ладонь к пояснице.

— Я — нет.

Седа открыла сумку. Сверху лежал шерстяной свитер, под ним контейнер с котлетами, завёрнутый в два пакета. Рядом — носки, аптечка и полотенца, в которых мать упаковала банки. Седа достала одну. Маринованные помидоры. Поднесла к свету.

— Хорошие?

— Мама сама делает, — ответила Диана, и в голосе её послышалась лёгкая гордость.

Седа вернула банку в сумку и, бросив взгляд в сторону двери, сказала:

— Тогда не отдавай Армену. Он домашнее уважает только до первой рюмки.

Из коридора донёсся голос Армена:

— Я всё слышу!

— Поэтому говорю чётко, — ответила Седа, не повышая голоса.

Он вышел, продолжая растирать спину. Седа закрыла дверь. Шум ресторана стал тише, но не исчез. За стеной двигали стулья, звенели приборы, кто-то смеялся в зале.

Диана сняла пальто. Под ним была простая чёрная водолазка и тёмная юбка до колена. Мать решила, что это выглядит «прилично и по-московски». Теперь рядом с короткими платьями на спинках стульев Диана чувствовала себя секретарём на собеседовании.

Седа обошла её кругом. Не торопясь. Поправила ворот водолазки. Подняла Диане подбородок двумя пальцами. Посмотрела на лицо в профиль.

— Красишься сама? — спросила она, вглядываясь в скулы.

— Да, — ответила Диана, и голос её прозвучал напряжённо.

— Плохо, — сказала Седа, и в голосе её не было осуждения — только констатация.

Диана дёрнула головой, освобождаясь от её пальцев.

— Спасибо, — сказала она, и в голосе её послышалась горечь.

— Не обижайся, — ответила Седа, и она открыла ящик стола, доставая косметичку. — Здесь за обиду не платят.

Она поставила косметичку на стол и повернулась к Диане:

— Сегодня работать не будешь. Смотришь. Слушаешь. Запоминаешь.

— А завтра? — спросила Диана.

— Завтра тоже посмотрим, — ответила Седа, и она встретилась с ней взглядом в зеркале.

— Я приехала не смотреть, — сказала Диана, и голос её стал твёрже.

— Именно поэтому сначала будешь смотреть, — ответила Седа, и в голосе её послышалась сталь.

Диана сжала губы и отвела взгляд. Седа посмотрела на неё в зеркало и спросила:

— Злишься?

— Нет, — ответила Диана, но голос её дрогнул.

— Уже нарушаешь второе правило, — сказала Седа, и она чуть заметно покачала головой.

— Я не боюсь, — ответила Диана, и она подняла глаза, встречая её взгляд.

— Страх не всегда дрожит, — сказала Седа, и голос её стал мягче, но не потерял остроты. — Иногда он дерзит.

Диана хотела ответить, но промолчала. Седа кивнула и сказала:

— Вот. Уже учишься.

Она достала из шкафа чёрное платье на вешалке — простое, без блёсток, с длинными рукавами — и протянула Диане:

— Примерь.

— Здесь? — спросила Диана, оглядываясь на узкую комнату.

— За ширмой, — ответила Седа. — Или на Красной площади, если там свет лучше.

Диана взяла платье. Ткань была гладкой и тяжёлой. Совсем не такой, как вещи из её шкафа. Она ушла за ширму. Сняла водолазку, юбку. На коже выступили мурашки. Из зала донёсся мужской смех. Громкий, уверенный, будто человек смеялся не потому, что ему смешно, а потому что все обязаны услышать.

Диана замерла с платьем в руках. В животе снова сжалось. Один час езды. Всего один час до дома. Она могла сейчас надеть свою одежду, забрать сумку, дотащить её до вокзала и вечером есть те же котлеты на той же кухне. Долг никуда не исчезнет. Отец снова будет говорить, что всё нормально. Мать станет собирать ей еду уже не в дорогу, а потому что на продукты не хватит.

Диана просунула руки в рукава платья. Молния находилась на спине. Она попыталась застегнуть сама, но не дотянулась.

— Седа.

Ширма отодвинулась. Седа подошла и застегнула молнию быстрым движением. Ткань плотно легла по телу. Диана вышла к зеркалу.

Платье меняло её. Не превращало в другого человека — просто убирало всё случайное. Домашнюю девочку, вчерашнюю кухню, плохо выбранную юбку. В зеркале стояла молодая женщина, которая выглядела так, будто сама решила сюда прийти.

Только руки выдавали. Диана держала их слишком близко к телу. Седа заметила.

— Не прячься, — сказала она и, взяв Диану за руки, развела локти чуть в стороны, открывая плечи.

— Я не прячусь, — ответила Диана, и голос её прозвучал глухо.

— Тогда занимай место, — продолжила Седа, выпрямляя Диане плечи и касаясь её подбородка. — Подбородок выше. Не сильно. Ты не королева. Королева здесь одна, и сегодня у неё болит спина после твоих огурцов.

Диана невольно улыбнулась — коротко, но тепло, и Седа тут же подняла палец:

— Первая не улыбайся, — пригрозила она, но в голосе её послышалась лёгкая усмешка.

— Здесь никого нет, — возразила Диана, оглядывая пустую гримёрку.

— Ты есть, — ответила Седа. — Тренируйся на себе.

Из зала донёсся голос, зовущий Седу. Она направилась к двери, но остановилась уже на пороге и обернулась:

— Через десять минут выходи. Сядешь у бара. Ничего не заказывай. Ни с кем не знакомься. Просто смотри, кто как входит, куда смотрит, что заказывает и когда начинает врать.

— А как я пойму, что врёт? — спросила Диана.

Седа открыла дверь и, обернувшись на прощание, улыбнулась краешком губ:

— Мужчина приходит в ресторан — уже что-нибудь врёт.

Она вышла.

Диана осталась одна. Лампочки вокруг зеркала нагревали воздух. На столе лежала чужая помада без колпачка. В углу темнела её дорожная сумка. Из бокового кармана торчала пачка лекарств, а между свитерами угадывались округлые края банок.

Диана подошла к сумке, застегнула молнию. Телефон снова завибрировал. На экране высветилось: Мама.

Она ответила, прижимая аппарат к уху:

— Да, — сказала Диана, и голос её прозвучал тихо.

— Встретили? — спросила мать, и в голосе её слышалась тревога.

— Да, — ответила Диана.

— Какая она? — спросила мать, и в трубке послышалось лёгкое шуршание — будто она перекладывала что-то на кухне.

Диана посмотрела на своё отражение в чёрном платье, которое сидело на ней, как вторая кожа, и сказала:

— Маленькая.

— Хорошая? — спросила мать, и голос её дрогнул.

За дверью кто-то рассмеялся, зазвенели бокалы. Мужской голос потребовал принести другую бутылку, потому что эта «не того года».

— Пока не знаю, — ответила Диана, и она отвела взгляд от зеркала.

— Тебе комнату показали? — спросила мать.

— Ещё нет, — сказала Диана.

— Поела? — спросила мать, и в голосе её послышалась та особая, материнская настойчивость, которую невозможно было переспорить.

Диана посмотрела на контейнер с котлетами, который стоял на столе, и сказала:

— Мам, я только приехала.

— Это не ответ, — ответила мать.

— Потом поем, — сказала Диана.

Мать замолчала. Из трубки доносилось домашнее шуршание — наверное, она стояла на той же кухне, перекладывала вещи или мыла уже чистую чашку, потому что не могла сидеть без дела, когда дочь была в чужом городе.

— Диана… — начала мать, и голос её стал мягче.

— Что? — спросила Диана, и она сжала телефон в руке.

— Если что-то не понравится, сразу домой, — сказала мать.

Диана закрыла глаза на секунду.

— Хорошо, — ответила она.

— Не терпи, — сказала мать.

— Хорошо, — повторила Диана.

— И грибы не открывай сразу, — добавила мать. — Они ещё должны постоять.

— Ты их зачем тогда положила? — спросила Диана, и голос её дрогнул от сдерживаемой улыбки.

— Чтобы были, — ответила мать, и в голосе её послышалась та особая, тёплая простота, которая была сильнее любых слов.

Диана улыбнулась уже открыто, чувствуя, как внутри разливается тепло.

— Я позвоню вечером, — сказала она.

— Обязательно, — ответила мать.

Она отключилась. Несколько секунд смотрела на тёмный экран. Потом убрала телефон в сумку, поправила платье и подошла к двери. Из коридора в гримёрку пробился оранжевый свет. Диана вышла.

В основном зале зажигались лампы. Бармен выставлял бутылки. Официанты занимали позиции. Лала поправляла серьгу у зеркала, Зарина уже печатала кому-то сообщение. Снаружи вспыхнула неоновая вывеска. Красные буквы «МАНДАРИН» отразились в окнах. Следом зажёгся белый дымчатый знак «& ДЫМ». На секунду всё помещение окрасилось мягким оранжево-красным светом.

Седа стояла у входа в зал и разговаривала с Арменом. Увидев Диану, она коротко кивнула на свободный стул возле бара. Диана пошла туда. Первый шаг получился осторожным. Второй — увереннее.

До Павловского Посада оставался час езды. Но назад она уже не ехала.

Глава 1. Смена

Через три месяца Диана научилась красить ресницы, не переставая врать мужчине по переписке. Одной рукой она держала щёточку, второй печатала: Люблю спокойных взрослых мужчин. С ними надёжно. На экране телефона мужчина по имени Сергей, сорок два года, прислал фотографию возле чёрного внедорожника. Машина занимала почти весь кадр. Сам Сергей стоял у дальнего крыла, маленький и блестящий, в расстёгнутом пальто. Диана приблизила снимок двумя пальцами. На заднем стекле машины висел ценник. Она допечатала: У тебя такой уверенный взгляд. Отправила, закрыла один глаз и провела щёточкой по ресницам.

В гримёрке пахло горячей пудрой, лаком для волос, кофе и вчерашними духами. Воздух под круглыми лампами нагрелся так, будто смена уже шла несколько часов, хотя зал ещё не открылся. На столе перед зеркалом лежали телефоны, кисти, салфетки, зарядные провода, два открытых блеска для губ и надкусанное яблоко, которое никто не признавал своим. Под столом гудел маленький тепловентилятор. Он дул Диане прямо в щиколотки и время от времени проглатывал пыль, после чего начинал пахнуть горелым волосом.

Лала сидела слева в одном чёрном чулке. Второй она держала в руке, а телефон зажала между плечом и щекой.

— Нет, конечно, я не модель, — произнесла она в трубку голосом, который использовала только для мужчин. — Просто фотограф любит красивые лица.

На экране перед ней была открыта анкета с фотографиями, снятыми профессиональным фотографом ресторана. На первой Лала стояла у окна в белой рубашке. На второй смеялась над пустой чашкой кофе. На третьей смотрела в сторону, будто заметила там лучшую жизнь и пока решала, подходить ли ближе. Диана знала, как делали этот кадр. За окном стоял мусорный контейнер, а Лала смотрела не на горизонт, а на Армена, который кричал, чтобы она втянула живот.

— Сегодня? — продолжала Лала, приподнимая бровь, хотя собеседник её не видел. — Не знаю. Я после работы очень устаю. Где работаю? В сфере красоты.

Зарина фыркнула. Она сидела справа, поджав одну ногу под себя, и рисовала стрелку. Оттянула веко пальцем, провела тонкую чёрную линию, посмотрела на телефон.

— Он спросил, визажистка ли ты? — спросила Зарина, не отрываясь от стрелки, и усмехнулась.

— Нет. Он спросил, делаю ли я массаж, — ответила Лала, прикрывая микрофон ладонью.

— Скажи, только моральный, — посоветовала Зарина, подводя второй глаз.

Лала убрала ладонь от трубки и снова заговорила своим «мужским» голосом:

— Нет, массаж не делаю. Но умею хорошо слушать.

Мужчина в трубке что-то ответил. Лала закатила глаза и, повернувшись к Зарине, прошептала:

— Нет, руками не слушаю.

Она сбросила вызов и бросила телефон на стол.

— Рыба тупая, — сказала она, откидываясь на спинку стула.

— Какая именно? — спросила Диана, не поднимая глаз от ресниц.

— Та, которая с сауной, — ответила Лала, беря яблоко.

— Это не рыба, это лягушка, — заметила Диана, усмехнувшись. — Он уже неделю зовёт тебя в воду.

Лала откусила яблоко и тут же поморщилась, выплюнула кусочек в салфетку.

— Чьё? — спросила она, разглядывая надкусанный плод.

— Теперь твоё, — сказала Зарина, закончив стрелку и поворачиваясь к ней.

За дверью гримёрки прокатили тележку с посудой. Бокалы звякнули, кто-то выругался. Из кухни потянуло жареным чесноком и сладким перцем. Через пять минут запах впитается в волосы, через час — в одежду, а к концу смены Диане будет казаться, что чеснок живёт у неё под кожей.

Она посмотрела на себя в зеркало. Под глазами снова проступала усталость, сколько ни клади консилера. В девятнадцать лет она уже знала, что лицо можно сделать свежим только для тех, кто не смотрит внимательно.

Телефон завибрировал. Сергей ответил: Это не взгляд. Это опыт. Диана напечатала: Опыт обычно чувствуется. Он прислал улыбающийся смайлик и почти сразу: Ты сегодня свободна?

Диана посмотрела на время. Восемнадцать двадцать.

— Седа где? — спросила она, не оборачиваясь.

— Считает Армену вчерашнюю храбрость, — сказала Зарина, рассматривая свою стрелку в зеркале.

— Что он сделал? — поинтересовалась Диана, откладывая телефон.

— Заказал новые бокалы, не спросив её, — пояснила Зарина.

— Живой? — спросила Лала, откусывая яблоко с другой стороны.

— Пока прячется у бара, — ответила Зарина, пожав плечами.

Диана открыла соседний чат. Андрей, тридцать семь лет. Кредитный менеджер. На первой фотографии — за рулём. На второй — в рубашке с бокалом. На третьей — на фоне моря, но по линии горизонта было видно, что море вставили позже. Он написал: Я не люблю меркантильных. Диана ответила: Я тоже. Они портят настроение нормальным людям. Через десять секунд Андрей спросил: Как относишься к хорошим ресторанам?

Она задержала палец над экраном. Раньше такие фразы злили. Теперь раздражение не успевало подняться. Она видела не мужчину, а схему: боится показаться бедным, заранее проверяет реакцию, сам предложит дорогое место, если правильно не спорить. Диана напечатала: Главное не место, а человек. Но хорошая кухня помогает человеку раскрыться. Отправила.

Зарина заглянула через её плечо.

— «Раскрыться»? — переспросила она, приподняв бровь.

— Он кредитный менеджер, — ответила Диана, поворачивая телефон к ней.

— И что? — спросила Зарина.

— Они любят раскрывать всё. Лимиты, счета, страхование жизни, — усмехнулась Диана.

— У меня ипотечник был, — сказала Зарина, наклоняясь к зеркалу, чтобы поправить стрелку. — Три часа рассказывал про процентную ставку и ни разу не спросил, как меня зовут.

— Зато честно. Для него ты была ежемесячным платежом, — заметила Диана и отложила телефон.

Дверь распахнулась. Седа вошла без стука, прижимая к уху телефон. На ней было чёрное платье до колен, тёмные колготки и туфли с таким низким каблуком, будто она заранее планировала много ходить и кого-нибудь догонять. Волосы собраны. На шее — тонкая золотая цепочка. В руках — планшет и три распечатанных анкеты.

— Я тебе ещё раз объясняю, Армен: бокал — это стекло. Если он стоит как курица, он должен хотя бы нести яйца, — сказала она в трубку резко, но без крика. Выслушала ответ, коротко хмыкнула и отключилась. Бросила аппарат на стол и остановилась посреди гримёрки.

Седа посмотрела на яблоко у Лалы.

— Почему ешь? — спросила она, приподняв бровь.

— Витамины, — ответила Лала, пряча яблоко за спину.

— Перед сменой? — уточнила Седа, сложив руки на груди.

— А когда? — возразила Лала, но голос её дрогнул.

— После. До смены ты должна быть голодная и злая. Это профессиональное состояние, — отрезала Седа.

Лала положила яблоко обратно на стол.

— Оно всё равно кислое, — буркнула она.

Седа перевела взгляд на Диану.

— Сколько? — спросила она, кивнув на телефон Дианы.

— Двое почти готовы. Третий думает, — ответила Диана, поднимая аппарат.

— Кто думает? — спросила Седа, приближаясь.

Диана повернула телефон экраном к ней.

— Сергей, сорок два. Пишет, что предприниматель. Машина с ценником, пальто напрокат или чужое. Хочет сегодня, — сказала она.

Седа пробежала глазами переписку.

— Машина не его, — заметила она, покачав головой.

— Я знаю, — кивнула Диана.

— Откуда? — спросила Седа, взглянув на неё.

— Он стоит возле пассажирской двери. Хозяева всегда встают у водительской, — пояснила Диана.

Седа коротко кивнула.

— Хорошо. Когда? — спросила она, беря планшет.

— Можно на семь пятнадцать, — предложила Диана.

— Нет. На восемь сорок, — сказала Седа, делая пометку.

— Почему? — удивилась Диана.

— В семь сорок придёт Заринин стоматолог. Они оба с машиной и оба будут рассказывать, что ненавидят пробки. Посадим рядом — начнут сравнивать страховки и поймут, что мир маленький, — ответила Седа, не поднимая глаз от планшета.

Зарина, не отрываясь от стрелки, сказала:

— Мой стоматолог без машины.

— В анкете у него «Мерседес», — напомнила Седа, взглянув на неё.

— Это бывшей жены, — призналась Зарина, пожав плечами.

— Мужчины разводятся, машины остаются в профиле, — отрезала Седа и положила одну распечатку перед Зариной. — Твой — в семь сорок. Сажаешь у окна. Не говоришь, что любишь зубы. В прошлый раз ты перегнула.

— Я сказала, что ценю красивые улыбки, — возразила Зарина, но голос её стал неуверенным.

— Он двадцать минут показывал тебе импланты, — напомнила Седа.

— Зато заказал шампанское, — парировала Зарина.

— И просил скидку как медицинский работник, — закончила Седа и повернулась к Лале. — У тебя кто?

Лала подхватила телефон.

— Олег, сорок пять. Владелец строительной компании. Рыбалка, баня, внедорожники, православные цитаты, — перечислила она, пролистывая анкету.

— Женат? — спросила Седа, прищурившись.

— Пишет, что в разводе, — ответила Лала.

— Значит, женат, — отрезала Седа.

— Почему? — удивилась Лала.

— У разведённых мужчин фото из суда. У женатых — с рыбалки, — пояснила Седа. Лала пролистала анкету дальше.

— Тут ещё тигр, — сказала она и показала экран. На фотографии Олег стоял рядом с молодым тигром, держа ладонь у него на голове. Тигр смотрел в камеру спокойнее мужчины.

— Вот, — сказала Лала, увеличивая снимок. — Нормальный человек зачем фотографируется с тигром?

Седа мельком взглянула.

— Если мужчина держит тигра, значит, больше держать ему нечего, — сказала она с лёгкой усмешкой.

Зарина дёрнулась, и стрелка ушла к виску.

— Седа! — воскликнула она, хватаясь за салфетку.

— Руку надо твёрдую иметь, — заметила Седа, не оборачиваясь.

Лала увеличила фотографию.

— Может, тигр настоящий, — предположила она.

— Мужчина — нет, — сказала Седа. — Время?

— Он может в восемь, — ответила Лала.

— Ставь на девять двадцать, — распорядилась Седа.

— Почему так поздно? — спросила Лала, нахмурившись.

— Тигры любят, когда их ждут, — ответила Седа, забирая у неё телефон. Она быстро пролистала чат и добавила: — Ты ему зачем написала, что любишь природу?

— Он спросил, — пожала плечами Лала.

— Скажи, что особенно природу в центре Москвы с парковкой, — посоветовала Седа, возвращая аппарат. — И не садись с ним за стол номер семь.

— Почему? — удивилась Лала.

— В девять тридцать там будет жена владельца цветочного салона, — пояснила Седа.

— Какая связь? — спросила Лала, ещё больше нахмурившись.

— Она тоже у него в переписке, — коротко ответила Седа.

Лала открыла рот.

— Он и к ней идёт? — переспросила она.

— Нет. Она приходит с подругами. Но если увидит тигра, узнает клетку, — сказала Седа и перевела взгляд на Диану.

Диана тихо рассмеялась. Седа тут же посмотрела на неё.

— У тебя второй кто? — спросила она.

— Андрей, тридцать семь. Кредитный менеджер. Сам спросил про хороший ресторан. Боится меркантильных, — ответила Диана.

— Значит, деньги считает, — заключила Седа.

— Поэтому будет тратить, — возразила Диана.

— Если захочет доказать, что не считает, — уточнила Седа.

Диана показала переписку. Седа прочитала несколько сообщений, постучала ногтем по экрану.

— Его на семь десять, — сказала она.

— У меня Сергей на восемь сорок, — напомнила Диана.

— Андрей быстро не уйдёт. Он будет проверять счёт, вспоминать курс евро и рассказывать, что его трудно удивить, — сказала Седа.

— Тогда семь, — предложила Диана.

— В семь ресторан пустой, — покачала головой Седа.

— Он увидит, что столы свободны, — заметила Диана.

— И? — приподняла бровь Седа.

— Подумает, что место не престижное, — ответила Диана.

Седа посмотрела на неё чуть дольше. Диана не отвела взгляд. Три месяца назад она бы решила, что сейчас её отругают. Теперь знала: Седа не злится на возражения, если они приносят деньги.

— Семь двадцать, — сказала Седа. — К этому времени посадим пару из зала и включим музыку громче.

Она сделала пометку в планшете.

— Третий? — спросила она.

Диана открыла последний чат. Илья, тридцать девять. Разведён, один ребёнок, работает «в международной компании». На фотографиях — деловой центр, аэропорт, ресторан, часы крупным планом. На вопрос о работе ответил: «Логистика и инвестиции». На вопрос о любимой еде — «мясо, если правильно приготовлено».

— Этот пока не решился, — сказала Диана. — Спрашивает, не фейк ли я.

— Правильно спрашивает, — кивнула Седа.

— Что ответить? — спросила Диана.

— Ничего, — сказала Седа.

— Он уйдёт, — возразила Диана.

— Вернётся, — уверенно ответила Седа.

Диана посмотрела на чат. Илья уже напечатал новое сообщение: Ты пропала? Седа увидела.

— Вот, — сказала она, указав на экран.

Диана написала: Просто не люблю доказывать, что я настоящая. Настоящих это обычно унижает. Илья прочитал сразу. Три точки появились, исчезли, снова появились.

— Он теперь объяснит, что просто осторожный, — сказала Диана, усмехнувшись.

Сообщение пришло: Я просто осторожный. Сейчас много обмана.

Лала фыркнула, закатывая глаза.

— Они все пишут одно и то же? — спросила она.

— Нет, — ответила Диана, не отрываясь от экрана. — Некоторые с ошибками.

Она ответила: Тогда выбери место сам, чтобы чувствовать себя спокойно. Илья набирал долго. Седа стояла за её плечом и ждала. Наконец пришло: Есть один ресторан. «Мандарин & Дым». Знаешь?

Диана не изменилась в лице. Только указательный палец замер над экраном.

— Сам предложил, — сказала Зарина, выглядывая из-за её плеча.

— Хорошая рыба, — заметила Лала, одобрительно кивнув.

Седа взяла телефон, перечитала переписку с самого начала.

— Он уже был здесь? — спросила она.

— В базе нет, — ответила Диана.

— Фото покажи, — попросила Седа.

Диана открыла фотографии. Седа приблизила лицо Ильи.

— Не помню, — сказала она и передала телефон обратно. — Назначай на десять.

— У меня Сергей на восемь сорок, — напомнила Диана.

— Сергей к десяти либо уже заплатит, либо расскажет, что ему срочно к ребёнку, — отмахнулась Седа.

Диана написала: Слышала. Давай там в десять. Илья ответил почти сразу: Договорились. Я буду в сером пиджаке.

— Все трое, — сказала Диана, поднимая глаза.

Седа отметила время в планшете.

— Повтори, — приказала она.

— Андрей, кредитный менеджер, семь двадцать. Окно не давать — будет считать прохожих и думать. Сергей с машиной, восемь сорок, лучше второй зал. Илья, логистика, десять, сам выбрал ресторан, — перечислила Диана.

— Легенды? — спросила Седа.

Диана взяла тональный крем, выдавила каплю на тыльную сторону ладони.

— Для Андрея я администратор в частной клинике. Он любит стабильных женщин и боится расходов — медицина покажется надёжной, — начала она.

— Не говори название клиники, — перебила Седа.

— Не скажу, — кивнула Диана. — Сергей? Учусь на дизайнера интерьеров. Он сфотографирован возле чужой машины, значит, будет говорить про статус. Дизайнеру можно показывать часы, квартиры и ремонт.

— Только не спрашивай метраж. В прошлый раз мужчина испугался собственного однокомнатного, — напомнила Седа.

— Илья — переводчик на удалёнке. Международная компания, аэропорты, логистика. Он захочет найти общие темы, — закончила Диана.

Седа кивнула.

— Нельзя сводить за один стол Сергея и Андрея. Почему? — спросила она, проверяя.

— Оба будут соревноваться в деньгах. Один начнёт заказывать для вида, второй поймёт, что его ведут по той же схеме, — ответила Диана.

— Сергея и Илью? — продолжила Седа.

Диана подумала.

— Можно, если ненадолго. Илья сам выбрал ресторан, Сергей будет занят собой, — сказала она.

— Нельзя, — отрезала Седа. — Они оба на фото в одной и той же бизнес-школе. Разные годы, один баннер.

Диана быстро открыла анкеты. На снимке Сергея за спиной действительно виднелся синий угол стенда. У Ильи — тот же логотип, только крупнее.

— Не заметила, — призналась она.

— Поэтому я ещё жива и стою здесь, — сказала Седа и закрыла планшет. — Лалу с Андреем тоже не сажать рядом.

— Почему? — спросила Лала, насторожившись.

— Ты вчера писала ему с другой анкеты, — пояснила Седа.

Лала нахмурилась.

— Не помню, — сказала она.

— Он помнит. Ты сказала, что работаешь флористом и любишь Бали, — напомнила Седа.

— Я много чего люблю, — пожала плечами Лала.

— Поэтому телефоны подписывай, — посоветовала Седа.

Она взяла со стола красную помаду и сунула в свою косметичку.

— Это чья? — спросила она, обведя взглядом всех троих.

Все промолчали.

— Значит, моя, — сказала Седа и направилась к двери. У порога обернулась. — Сегодня работаем чисто. Без глупостей. Если мужчина сам заказывает дорогое — не останавливаем. Если спрашивает цену — отвечаем. Если говорит «потом разберёмся» — официант повторяет сумму. Никто никого не тащит, не пугает, телефоны из рук не вырывает.

— А если отказывается платить? — спросила Зарина, отрываясь от зеркала.

— Зовёшь Армена, — ответила Седа.

— А если Армен опять герой? — уточнила Зарина.

— Зовёшь меня, — отрезала Седа.

Из коридора донёсся голос Армена:

— Я всё слышу!

Седа приоткрыла дверь и, не повышая голоса, сказала:

— Тогда запоминай!

Она вышла.

Лала подождала, пока шаги стихнут, и прошептала:

— У неё слух как у налоговой.

— Налоговая хотя бы предупреждение присылает, — заметила Зарина, закатывая глаза.

Диана закончила растушёвывать тон. На телефоне появилось сообщение от Андрея: Надеюсь, ты не из тех девушек, которые специально выбирают самое дорогое. Она посмотрела на его фотографию. Белая рубашка. Бокал. Часы выставлены к камере. На столе меню лежало закрытым. Диана написала: Я вообще мало ем. Возьму что-нибудь лёгкое. Андрей ответил: Я не жадный. Заказывай что хочешь. Диана заблокировала экран и положила телефон рядом с кистями.

— Первый готов, — сказала она.

— Как ты их так быстро? — спросила Лала, с любопытством глядя на неё.

Диана пожала плечами.

— Не спорю с тем, кем они хотят казаться, — ответила она.

Она открыла шкаф и достала чёрное платье. Не то, первое, которое Седа дала ей в день приезда. Другое — короче, с узкими рукавами и плотной тканью. У каждого платья была своя работа. Это не выглядело вызывающе, но заставляло мужчину придвинуться ближе, если он хотел рассмотреть.

Диана сняла футболку. На боку осталась красная полоса от резинки. Она провела по ней пальцами, поморщилась. Всё тело просило не платье, свет и музыку, а горячий душ и кровать.

Лала встала рядом у зеркала и поправила грудь в декольте.

— Я вчера пришла домой и уснула с одним сапогом, — сказала она, рассматривая своё отражение.

— Почему с одним? — спросила Диана, натягивая платье.

— Второй не нашла, — призналась Лала.

— Утром? — уточнила Диана.

— Утром поняла, что он был на ноге, — ответила Лала, усмехнувшись.

Зарина прыснула и испортила вторую стрелку.

— Вы специально? — воскликнула она, хватаясь за салфетку.

Диана натянула платье, застегнула молнию сбоку. В зеркале снова появилась девушка из ресторана — собранная, спокойная, чуть холодная. Она знала, как сесть, чтобы мужчина видел колено, но не думал, что ему разрешено коснуться. Знала, когда убрать телефон со стола, чтобы он почувствовал себя важным. Знала, как слушать рассказ о работе, не слушая слов, и в нужный момент спросить: «И ты один всё это контролируешь?» После этого почти каждый мужчина расправлял плечи и заказывал что-нибудь дороже.

Никакого волшебства. Усталость, память и точный расчёт.

Диана взяла серьги. Пальцы на секунду дрожали. Не от страха — от кофе и недосыпа. Она попала застёжкой в мочку только со второго раза.

Зарина заметила.

— Ела сегодня? — спросила она, вытирая испорченную стрелку.

— Да, — коротко ответила Диана.

— Что? — настаивала Зарина.

Диана вспомнила половину булки у метро.

— Нормально ела, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал убедительно.

Лала посмотрела на неё через зеркало.

— Ты матери так же отвечаешь? — спросила она с лёгкой усмешкой.

Диана застегнула вторую серьгу и, не оборачиваясь, ответила:

— Матери я говорю, что работаю официанткой.

Никто не засмеялся.

Из зала донеслась первая музыка. Глухой бас прошёл по полу и отозвался в ножках стульев. За дверью официанты занимали места. Бармен раскладывал салфетки. Армен кому-то объяснял, что стол номер пять нельзя двигать, потому что «он стоит здесь дольше половины персонала».

Седа снова заглянула в гримёрку.

— Через пять минут открываем, — сказала она, окинув всех быстрым взглядом.

Она посмотрела на девушек. Лала уже улыбалась своему отражению. Зарина дорисовала стрелки и стала похожа на человека, который никому ничего не должен. Диана проверяла переписки. Андрей написал: Буду вовремя. Люблю пунктуальность. Сергей: Немного задержусь. Важная встреча. Илья: До вечера. Надеюсь, вживую ты такая же. Диана ответила каждому разным голосом. Андрею: Я тоже. Буду ждать. Сергею: Не торопись. Важные люди всегда заняты. Илье: Вживую я обычно молчу больше. Она убрала телефон в маленькую сумку.

— Три рыбы, — сказала Седа, стоя в дверях. — Не перепутайте крючки.

— У меня тигр, — напомнила Лала, поправляя серьгу.

— Тигр тоже рыба, если платит за вино, — ответила Седа и распахнула дверь. В коридор хлынул тёплый свет зала, запах мяса, цитрусов и дорогого алкоголя. Диана встала. Колени от долгого сидения затекли. Она выпрямила ноги, разгладила платье и шагнула к двери.

Через двадцать минут придёт Андрей, который боялся меркантильных женщин и сам предложил заказать всё, что она захочет. Через час с лишним появится Сергей возле чужой машины. Позже — осторожный Илья, сам выбравший ресторан, где его уже ждали. Диана знала их порядок, слабые места, легенды и предполагаемый счёт. Она не чувствовала ни азарта, ни стыда. Только привычную усталость перед длинной сменой и желание, чтобы хотя бы одна из трёх рыб сегодня не начала доказывать, что умеет плавать против течения.

Андрей пришёл в семь двадцать восемь. На восемь минут позже, чем обещал, и с таким лицом, будто задержал не он, а весь ресторан. Диана увидела его ещё у входа. Он остановился под неоновой вывеской, посмотрел на часы, потом на стеклянные двери. Несколько секунд стоял, проверяя отражение: поправил воротник рубашки, втянул живот, провёл пальцами по волосам. Только после этого вошёл.

Фотография почти не обманула. Белая рубашка была та же. Часы — тоже. Только вживую Андрей оказался ниже, а плечи уже. Он держал их приподнятыми, словно всё время ждал, что его попросят доказать право находиться здесь.

Хостес приняла пальто. Андрей не сразу выпустил рукав.

— Аккуратнее, пожалуйста. Там ткань сложная, — сказал он, оглядывая вешалку.

Хостес посмотрела на обычное тёмно-синее пальто и ответила ровным голосом:

— Конечно.

Диана поднялась из-за столика. Первое правило Седы она помнила: не улыбаться первой. Андрей заметил её и улыбнулся сам — широко, слишком старательно.

— Диана? — спросил он, приближаясь.

— Андрей? — ответила она, слегка наклонив голову.

Он подошёл, протянул руку, потом в последний момент решил обнять. Диана успела повернуться боком, и его ладонь легла ей чуть выше локтя.

— Ты вживую совсем другая, — сказал он, отстраняясь.

— Хуже? — спросила Диана, приподняв бровь.

— Нет. Лучше. Фотографии тебя упрощают, — произнёс он тоном профессионального заключения.

Диана улыбнулась ровно настолько, чтобы поблагодарить, но не обрадоваться.

— Ты тоже похож, — сказала она.

Андрей ждал продолжения. Она не добавила.

Он сел напротив и сразу положил на стол телефон, ключи и картхолдер. Разместил их аккуратно, в одну линию. Часы повернул циферблатом наружу. Официант принёс меню. Андрей открыл его не с начала, а с середины, быстро пролистал несколько страниц и спросил:

— Ты часто здесь бываешь?

— Иногда, — ответила Диана, беря свою карту.

— Место неплохое, — сказал он, оглядывая зал.

К этому времени за соседними столами уже сидели две пары, которых Седа попросила пересадить ближе к окну. У бара разговаривали трое мужчин в костюмах. Музыка играла достаточно громко, чтобы ресторан не казался пустым, и достаточно тихо, чтобы Андрей мог рассказывать о себе.

Он посмотрел на люстру.

— Интерьер немного перегружен, — заметил он.

— Ты разбираешься? — спросила Диана, слегка наклонив голову.

— Я много где бываю, — ответил он с лёгким пренебрежением.

Диана опустила глаза к меню.

— Тогда выбирай ты, — сказала она.

Это сработало сразу. Андрей расправил плечи.

— Что ты любишь? — спросил он, открывая карту.

— Я вообще мало ем, — ответила она, отодвигая меню.

— Да ладно. На свидании можно расслабиться, — усмехнулся он.

— Не хочу заказывать лишнего, — возразила она, чуть покачав головой.

— Лишнего не бывает, — произнёс он громче, чем требовалось, и мельком посмотрел на соседний стол. Рядом мужчина в сером пиджаке наливал женщине вино. Андрей подозвал официанта.

— У вас устрицы свежие? — спросил он, не глядя в меню.

— Сегодняшняя поставка, — ответил официант.

— Какие есть? — уточнил Андрей.

Официант перечислил. Андрей кивнул так, будто проверял не меню, а отчёт подчинённого.

— Возьмём дюжину, — сказал он.

Диана слегка подняла брови.

— Может, шесть? — мягко предложила она.

Андрей повернулся к ней.

— Почему шесть? — спросил он, удивлённо приподняв бровь.

— Я не уверена, что съем, — ответила Диана.

— Ничего. Попробуешь, — отмахнулся он.

— Они дорогие, — добавила она, понизив голос.

Он усмехнулся.

— Диана, я же не школьник, — сказал он и снова посмотрел в сторону соседнего стола. Официант записал заказ.

— Вино? — спросил он.

Андрей открыл винную карту. На этот раз листал медленнее. Диана видела, как его взгляд цепляется за цены. Пальцы остановились на одной строке, потом быстро перелистнули дальше.

— Что предпочитаешь? — спросил он, не поднимая глаз.

— Белое, — ответила Диана.

— Сухое? — уточнил он.

— Да.

— Франция? — спросил он, всё ещё вглядываясь в карту.

— Я не настолько разбираюсь, — честно призналась она.

Андрей закрыл карту, будто решение уже принял.

— Тогда французское. Хорошее, — сказал он официанту.

Официант назвал несколько вариантов. На третьем Андрей спросил:

— Сколько?

— Двадцать четыре тысячи, — ответил официант.

Диана опустила взгляд. Андрей заметил.

— Нормально, — сказал он. — Его и берём.

Официант ушёл. Диана положила ладонь на край стола.

— Можно было проще, — тихо сказала она.

— Я не люблю экономить на впечатлении, — ответил он, откидываясь на спинку.

— А на чём любишь? — спросила она с лёгкой усмешкой.

Он не сразу понял, что это шутка. Потом рассмеялся — громко, с задержкой.

— На людях, которые этого не ценят, — сказал он.

— А как определить заранее? — спросила она.

— По уровню, — ответил он.

— Какому? — уточнила Диана.

— По общению. По кругозору. По тому, как человек себя держит, — пояснил он и начал рассказывать о работе. Кредитный отдел крупного банка. Корпоративные клиенты. Решения на большие суммы. Люди, которые утром говорят одно, а вечером просят пересмотреть условия. Диана слушала. Точнее, следила за ритмом. Когда Андрей говорил о начальстве, у него поджимались губы. Когда о клиентах — появлялась снисходительность. Когда называл суммы, голос становился ниже.

— И ты один всё это контролируешь? — спросила она в нужный момент.

Андрей перестал крутить картхолдер.

— Не один, конечно. Но ключевые решения проходят через меня, — ответил он, расправляя плечи.

— Наверное, тяжело, — заметила Диана.

— Ответственность, — кивнул он.

— Не все выдерживают, — добавила она.

— Именно, — сказал он с удовлетворением.

Подошёл официант с вином. Показал бутылку. Андрей взглянул на этикетку, будто узнал старого знакомого.

— Да, — сказал он, кивнув.

Официант открыл вино, налил немного в бокал. Андрей покрутил его, вдохнул, пригубил. Диана смотрела, как он старается не поморщиться.

— Хорошее, — сказал он, ставя бокал.

— Оставляем? — уточнил официант.

— Конечно, — ответил Андрей.

Когда официант отошёл, Диана спросила:

— Не понравилось?

Андрей удивился.

— Почему? — переспросил он.

— Ты сделал лицо, как будто вспомнил пароль от старой почты, — пояснила она с лёгкой усмешкой.

— Просто вкус сложный, — ответил он, пожав плечами.

— Понятно, — кивнула она.

Устрицы принесли на льду. Блюдо заняло почти половину стола. Андрей подвинул его к Диане.

— Пробуй, — сказал он.

Она взяла одну. За три месяца Диана научилась есть устрицы, не проливая сок на платье и не показывая, что больше любит мамины маринованные грибы. Андрей наблюдал.

— Ну? — спросил он.

— Вкусно, — ответила она.

— Я часто беру именно такие, — сказал он, беря вторую.

Диана не стала спрашивать где. На фотографии с морем он держал пластиковый стакан пива. Он съел две подряд, потом добавил:

— Хотя в Ницце, конечно, вкус другой.

— Ты был в Ницце? — спросила она, подняв глаза.

Пауза оказалась едва заметной.

— Проездом, — сказал он.

— По работе? — уточнила она.

— И по работе тоже, — ответил он и отпил вина.

Диана поняла: не был. Но спорить не требовалось. Мужчинам вроде Андрея было важно не столько обладать вещью, сколько не быть пойманными на её отсутствии. Она чуть наклонилась к нему.

— Мне всегда казалось, что в таких местах люди чувствуют себя увереннее, — сказала она.

— Где? — спросил он.

— В Ницце. В дорогих ресторанах. Там не нужно никому ничего доказывать, — ответила она.

Андрей посмотрел на неё внимательнее.

— Уверенному человеку нигде не нужно, — сказал он.

— Повезло тебе, — тихо сказала она.

Он улыбнулся. Крючок вошёл.

Официант убирал пустые раковины.

— Что дальше? — спросил Андрей.

— Мне хватит, — сказала Диана.

— Мы только начали, — возразил он.

— Правда, я мало ем, — повторила она.

— Стейк будешь? — спросил он, открывая меню.

Диана посмотрела в карту.

— Не знаю. Здесь есть один, но он огромный, — сказала она, указывая на самую дорогую позицию.

Андрей прочёл название, потом цену. На лице ничего не изменилось, только большой палец сильнее прижал край меню.

— Два, — сказал он официанту.

— Мне можно один на двоих, — мягко возразила Диана.

Андрей закрыл меню.

— Я не люблю делить еду, — отрезал он.

— Принято, — сказала она, слегка кивнув.

— Степень прожарки? — спросил официант.

— Medium rare, — сказал Андрей.

— Мне medium, — сказала Диана.

— Две разные, — уточнил официант.

Андрей кивнул.

Когда официант ушёл, он спросил:

— Ты всегда такая осторожная?

— Какая? — спросила Диана.

— Всё время пытаешься заказать дешевле, — пояснил он, прищурившись.

— Ты же писал, что не любишь меркантильных, — напомнила она.

— Это не значит, что я считаю каждую копейку, — возразил он.

— Я и не думала, — ответила она спокойно.

— Просто некоторые девушки сразу начинают… — он сделал неопределённое движение рукой.

— Пользоваться? — подсказала она.

— Да, — кивнул он.

— Неприятно, — сказала она.

— Очень, — подтвердил он.

— Ты не такая, — добавил он, глядя на неё.

Диана улыбнулась. Теперь можно было.

— Мы знакомы сорок минут, — заметила она.

— Людей видно сразу, — сказал он.

— Это твоя работа? — спросила она.

— Опыт, — ответил он, повторив фразу из собственной анкеты, не заметив.

Диана отпила вина. Оно было кислым, холодным и действительно сложным. Сложность заключалась в том, что бутылка стоила больше, чем мать тратила на продукты за месяц. Из-за плеча Андрея она увидела Седу. Та стояла у бара, просматривала планшет. На Диану не смотрела. Только постучала пальцем по экрану два раза.

Всё шло по графику.

В семь пятьдесят должна была появиться Зарина со стоматологом. Их посадят в другой части зала. В восемь сорок придёт Сергей. До этого Андрей должен был закончить.

Стейки принесли на деревянных досках. Масло шипело. Пахло перцем, мясом и розмарином. Андрей сразу взял нож, разрезал стейк и нахмурился.

— Это medium rare? — спросил он официанта.

Официант наклонился.

— Да, — ответил он.

— Слишком много крови, — сказал Андрей, указав ножом на тарелку.

— Это сок мяса, — пояснил официант.

— Я знаю, что это, — отрезал Андрей, повышая голос.

Диана видела, как его лицо меняется. Пока всё было дорого и красиво, Андрей чувствовал себя хозяином вечера. Теперь ему понадобился повод показать требовательность.

— Можем довести прожарку, — предложил официант.

Андрей посмотрел на Диану. Она спокойно резала свой стейк.

— А твой? — спросил он.

— Нормальный, — ответила она, не поднимая глаз.

— У тебя medium, — заметил он.

— Я так и заказала, — сказала она, откусывая кусочек.

Андрей нахмурился сильнее.

— Нет, оставьте, — сказал он официанту. — Просто передайте повару, что надо внимательнее.

— Конечно, — сказал официант и отошёл.

Андрей отрезал кусок и съел.

— Нормально, — сказал он через несколько секунд.

— Я рада, — ответила Диана.

— Ты смеёшься? — спросил он, прищурившись.

— Нет, — сказала она.

— Просто тон такой, — настаивал он.

— Какой? — спросила она.

Он не нашёл ответа и занялся мясом.

Диана ела медленно. Голод, который она весь вечер не замечала, вдруг проснулся. Половины стейка оказалось достаточно, чтобы стало тяжело. Остальное можно было завернуть персоналу, но при Андрее она оставила на доске. Он доел всё.

Вино закончилось. Официант подошёл снова.

— Десерты предложить? — спросил он.

— Мне нет, — сказала Диана.

Андрей положил салфетку рядом с тарелкой.

— Что у вас лучшее? — спросил он.

Официант перечислил. Диана услышала знакомое слово — шоколадный фондан.

— Ты любишь шоколад? — спросил Андрей.

— Иногда, — ответила она.

— Два фондана, — сказал он официанту.

— Один, — перебила Диана. — Я попробую у тебя.

Андрей усмехнулся.

— Боишься потолстеть? — спросил он.

— Боюсь, что ты решишь, будто я пользуюсь, — ответила она с той же лёгкой усмешкой.

На секунду он напрягся. Потом рассмеялся.

— Ладно. Два, — сказал он официанту.

К десерту заказал коньяк. Сам. Диана даже не предлагала. Официант назвал марку и стоимость порции.

— Двойной, — сказал Андрей.

— Мне не надо, — сказала Диана.

— Ты совсем не пьёшь? — спросил он, удивлённо приподняв бровь.

— Мне ещё завтра работать, — ответила она.

— В клинике? — спросил он.

— Да, — кивнула она.

— Кем ты там? — спросил он, наклоняясь вперёд.

Диана не моргнула.

— Администратор, — ответила она.

— А конкретно? — настаивал он.

— Работаю с пациентами, документами, расписанием, — перечислила она.

— Частная? — спросил он.

— Да, — сказала она.

— Какая? — не унимался он.

Седа предупреждала: не называть. Диана взяла ложку. Фондан разломился, изнутри потёк горячий шоколад.

— Небольшая. В центре, — сказала она.

— Название? — спросил он, глядя на неё.

Она подняла глаза.

— Ты меня проверяешь? — спросила она с лёгким вызовом.

Андрей тут же откинулся назад.

— Нет. Просто интересуюсь, — сказал он, но голос его дрогнул.

— Звучало как собеседование, — заметила она.

— Профессиональная привычка, — оправдался он.

— У меня тоже есть профессиональные привычки, — сказала она.

— Какие? — спросил он.

Диана положила ложку.

— Не обсуждать пациентов и работу с человеком, которого вижу первый раз, — ответила она.

Он помолчал. Потом кивнул.

— Правильно, — сказал он.

Опасность прошла. Не потому, что он поверил. Потому что она дала ему возможность почувствовать себя этичным.

В восемь тридцать Андрей попросил счёт. Сделал это сам. Громко:

— Молодой человек, рассчитайте нас, — сказал он, подзывая официанта.

Официант принёс кожаную папку и положил рядом с его рукой. Андрей не открыл сразу. Сначала допил коньяк. Посмотрел на Диану.

— Хороший вечер, — сказал он.

— Да, — ответила она.

— Повторим? — спросил он.

— Посмотрим, — ответила она.

Он улыбнулся.

— Женщина должна оставлять интригу? — спросил он.

— Иногда женщина просто не знает расписание на следующую неделю, — ответила она.

Андрей открыл папку. Диана увидела момент, когда цифра дошла до него. Лицо не побледнело, как в кино. Просто перестало двигаться. Восемьдесят семь тысяч четыреста рублей. Андрей посмотрел на первую строку. Потом на последнюю. Перевернул чек, будто с обратной стороны могла быть другая сумма.

— Это что? — спросил он, поднимая глаза на Диану.

— Счёт, — спокойно ответила она.

— Я вижу, — сказал он, и голос его стал жёстче.

Официант стоял в двух шагах. Андрей подозвал его пальцем.

— Здесь ошибка, — сказал он.

— Какая именно? — спросил официант.

— Сумма, — ответил Андрей.

Официант наклонился к чеку.

— Устрицы, вино, два стейка, два десерта, коньяк, — перечислил он.

— Вино не может стоить двадцать четыре тысячи, — сказал Андрей.

— Может. Вы выбрали эту бутылку после того, как я назвал стоимость, — ответил официант ровно.

Андрей оглянулся на Диану.

— Ты слышала? — спросил он.

— Да, — ответила она.

— И ничего не сказала? — спросил он с упрёком.

— Я сказала, что можно проще, — напомнила она.

Он снова посмотрел в чек.

— Две порции стейка по одиннадцать? — спросил он.

— Да, — подтвердил официант.

— Почему так дорого? — спросил Андрей.

Официант раскрыл меню на нужной странице и показал цену. Андрей не прикоснулся к меню.

— Это развод, — сказал он, и голос его стал громче.

За соседним столом женщина повернула голову. Диана почувствовала, как внутри медленно сжимается знакомая пружина. До этого момента вечер был работой. Теперь начиналась его неприятная часть.

— Андрей, ты сам всё заказывал, — сказала она.

— Я не видел цен, — возразил он.

— Тебе их называли, — сказала она.

— Не на всё, — отрезал он.

— На вино точно, — напомнила она.

— Ты специально меня подталкивала, — сказал он, глядя на неё.

— Я дважды просила заказать меньше, — ответила она.

Он выпрямился.

— Значит, знала, что счёт ненормальный, — сказал он.

— Я знала цены, — ответила она.

— И молчала, — обвинил он.

— Здесь меню, — сказала она, указав на него.

Он толкнул папку к краю стола.

— Я это оплачивать не буду, — сказал он.

Официант не изменился в лице.

— Пригласить администратора? — спросил он.

— Пригласите владельца. И полицию заодно, — сказал Андрей, повышая голос.

Несколько человек уже смотрели. Диана увидела у бара Армена. Он медленно поставил чашку и подошёл. На нём была чёрная рубашка, рукава закатаны до локтей. Лицо спокойное. Только между бровями появилась складка.

— Добрый вечер, — сказал он. — Какая проблема?

Андрей повернулся к нему всем корпусом.

— Проблема в том, что вы выставили счёт на восемьдесят семь тысяч за обычный ужин, — сказал он.

Армен взял чек. Пробежал глазами строки. Посмотрел на пустую бутылку, раковины от устриц, доски из-под стейков и два блюдца с остатками шоколада. Вздохнул.

— Человек пришёл показать характер, а показал только лимит карты, — сказал он негромко.

Андрей резко встал. Стул отъехал назад.

— Вы сейчас меня оскорбили? — спросил он.

— Нет. Я изучаю финансовый документ, — ответил Армен.

— Я вызову полицию, — пригрозил Андрей.

— Вызывайте, — спокойно сказал Армен.

Ответ оказался слишком спокойным. Андрей ожидал другого. Он достал телефон, но не набрал номер. Держал в руке, словно уже одного аппарата было достаточно, чтобы все испугались.

— Вы заманиваете людей через сайты знакомств, — сказал он. — Девушки раскручивают на заказы, потом выставляете завышенный счёт.

Диана почувствовала, как у неё горят уши. Не от разоблачения. От того, что он произнёс всё вслух, при людях, и часть сказанного была правдой. Армен посмотрел на неё. Коротко. Не обвиняя. Потом снова на Андрея.

— Вы знакомились с рестораном или с девушкой? — спросил он.

— Какая разница? — спросил Андрей.

— Большая. Девушка не заставляла вас заказывать вино, — ответил Армен.

— Она намекала, — сказал Андрей.

— На что? — спросил Армен.

Андрей открыл рот. Закрыл. Армен повернулся к официанту.

— Цены называли? — спросил он.

— На вино — вслух. Остальное в меню, — ответил официант.

— Камеры работают? — спросил Армен.

— Да, — сказал официант.

Армен кивнул.

— Тогда давайте спокойно посмотрим, — сказал он.

— Я никуда с вами не пойду, — сказал Андрей.

К ним подошёл Арам. Высокий, широкоплечий, в тёмном костюме. Он двигался медленно, будто заранее знал, что торопиться не придётся.

— Всё нормально? — спросил он.

— Нет. Меня пытаются ограбить, — сказал Андрей, но голос его дрогнул.

— Тогда надо разобраться, — сказал Арам.

— Здесь, — настаивал Андрей.

— Здесь люди ужинают, — спокойно ответил Арам и указал в сторону служебного коридора. — Пройдёмте в кабинет. Там спокойно.

— Я не обязан, — сказал Андрей.

— Не обязаны, — согласился Арам, отступив на полшага, освобождая проход. Он не коснулся его, не угрожал. Просто стоял рядом.

Андрей посмотрел на окружающих. Теперь ему было важно не выглядеть испуганным.

— Хорошо, — сказал он. — Но только чтобы зафиксировать нарушение.

Он взял телефон и пошёл первым.

Диана осталась у стола. Армен задержался.

— Ты с ним закончила? — спросил он тихо.

— Да, — ответила она.

— Тогда сиди здесь, — сказал он.

— Я могу объяснить, — начала она.

— Уже объяснила достаточно, — отрезал он и пошёл вслед за Арамом.

Диана смотрела на пустой стул. Сердце билось быстрее, хотя конфликт происходил уже не рядом. Руки стали холодными. Она спрятала их под столом.

За соседним столиком женщина снова повернулась к своему спутнику и заговорила тише. Официант начал убирать посуду.

— Оставь, — сказала Диана.

— Почему? — спросил он.

— Вдруг понадобится, — ответила она.

Он кивнул и отошёл. Диана посмотрела на время. Восемь тридцать пять. Через пять минут должен был прийти Сергей.

Она открыла телефон. От него уже было сообщение: Паркуюсь. Диана написала: Я немного задерживаюсь. Подожди у бара. Палец завис над кнопкой отправки.

В подсобке Армен включил запись с камер. Экран висел на стене над старым металлическим столом. На нём без звука шёл их вечер: Андрей садится, раскрывает меню, сам подзывает официанта, показывает пальцем на вино.

— Звук есть? — спросил Андрей, глядя на экран.

— На этой камере нет, — сказал Армен.

— Очень удобно, — хмыкнул Андрей.

Арам стоял у двери, сложив руки перед собой. Не запирал её. Не приближался. Армен переключил запись с другой камеры. Там был звук.

Голос официанта: — Двадцать четыре тысячи. Ответ Андрея: — Нормально. Его и берём.

В подсобке стало тихо. Андрей посмотрел на экран.

— Это ничего не доказывает, — сказал он.

— Доказывает, что цену назвали, — ответил Армен.

— Меня ввели в заблуждение общим контекстом, — настаивал Андрей.

— Каким? — спросил Армен.

— Девушка создала впечатление… — он запнулся.

Армен подождал.

— Какое впечатление? — спросил он.

— Что это обычный заказ, — ответил Андрей.

— Он и есть обычный. Просто дорогой, — сказал Армен.

Андрей посмотрел на дверь.

— Я могу уйти, — сказал он.

— Можете, — согласился Армен.

— Без оплаты, — добавил Андрей.

— Нет, — коротко ответил Армен.

— Удерживать меня вы не имеете права, — сказал Андрей.

— Мы вас не удерживаем, — сказал Армен, указав на дверь. — Выход там. Счёт остаётся здесь. Камеры тоже. Паспортные данные можно получить через заявление. Дальше суд, исполнительное производство, звонки по месту работы. Вы кредитный менеджер, правильно?

Андрей посмотрел на него резко.

— Откуда вы знаете? — спросил он.

— Вы сами рассказали девушке, — ответил Армен.

— Она передала вам мои данные? — возмутился Андрей.

— Вы пришли в ресторан, а не в монастырь. Здесь персонал разговаривает, — сказал Армен. Он положил перед ним чек. — Есть несколько вариантов. Карта. Перевод. Оплата частями с оформлением расписки. Можно вызвать полицию и объяснить, что вы сознательно заказали блюда, съели их и решили не платить.

— Это мошенническая схема, — сказал Андрей, но голос его дрогнул.

— Тогда вызывайте, — предложил Армен.

Арам достал телефон и положил на стол экраном вверх.

— Номер назвать? — спросил он.

Андрей посмотрел на обоих. Плечи у него опустились. Совсем немного.

— У меня лимит на карте, — признался он.

— Какой? — спросил Армен.

— Пятьдесят, — ответил Андрей.

— Переводом остальное, — сказал Армен.

— У меня нет столько на счёте, — сказал Андрей.

— Тогда частями, — предложил Армен.

— Я не буду подписывать расписку, — отказался Андрей.

— Хорошо. Полиция, — сказал Армен без нажима, даже устало.

Андрей сел на стул.

— Вы понимаете, что я подам жалобу? — спросил он.

— Подавайте, — сказал Армен.

— В Роспотребнадзор, — пригрозил Андрей.

— Адрес написать? — спросил Армен.

— В прокуратуру, — добавил Андрей.

— Тоже рядом, — пожал плечами Армен.

— Вы очень уверенные, — сказал Андрей.

— Мы просто сохранили меню и камеры, — ответил Армен.

Андрей открыл банковское приложение. Пальцы двигались медленно. Он перевёл пятьдесят тысяч с одной карты. Терминал пискнул. Остаток отправил через приложение двумя переводами. Последний платёж долго не проходил. Он несколько раз обновил экран. Арам не шевелился. Армен смотрел не на мужчину, а на часы.

— Есть, — сказал Андрей и показал экран.

Армен сверил сумму с телефоном ресторана и кивнул.

— Оплачено, — сказал он.

Андрей встал. Лицо у него снова стало собранным.

— Я сделал это только потому, что не хочу тратить время, — сказал он.

— Конечно, — ответил Армен.

— И не потому, что вы правы, — добавил Андрей.

— Разумеется, — сказал Армен.

— Жалоба всё равно будет, — пообещал Андрей.

— Обязательно, — кивнул Армен и открыл дверь.

Андрей остановился у порога.

— Девушка тоже участвует? — спросил он.

— Девушка с вами ужинала, — ответил Армен.

— Она специально… — начал Андрей.

— Она просила заказать меньше. Это тоже есть на камере, — перебил Армен.

Андрей замолчал. Арам чуть отступил, давая пройти.

— Ваше пальто у входа, — сказал он.

Они вернулись в зал. Диана сидела за столом, но уже не одна. Напротив неё стоял Сергей — с огромным букетом белых роз. Вживую он оказался ещё меньше, чем на фотографии, зато цветы выглядели так, будто он нёс их через весь город. Увидев Андрея, Диана поднялась. На секунду мужчины посмотрели друг на друга. Андрей — на букет. Сергей — на пустую бутылку и счёт. Армен сразу встал между линиями их взглядов.

— Андрей, ваше пальто готово, — сказал он.

Андрей повернулся к Диане. Она ждала. Он мог устроить новую сцену. Назвать её мошенницей. Предупредить Сергея. Показать чек. Но тогда пришлось бы признать перед другим мужчиной, что его заставили заплатить.

Андрей поправил манжету.

— Спасибо за вечер, — сказал он, и голос его звучал ровно.

— Спасибо, что пришёл, — ответила Диана.

— Созвонимся, — сказал он.

— Конечно, — ответила она.

Они оба знали, что нет. Андрей прошёл к гардеробу. Сергей проводил его взглядом.

— Знакомый? — спросил он, поворачиваясь к Диане.

— Коллега по клинике, — сказала Диана. Легенда возникла сама.

— Тоже врач? — спросил Сергей.

— Финансовый отдел, — ответила она.

— Финансисты всегда грустные, — заметил Сергей и протянул букет. — Это тебе.

Диана посмотрела на цветы. Белые розы. Дорогие на вид. Но цену она понимала — не больше счёта Андрея. Она приняла букет.

У входа Андрей надел пальто, аккуратно расправил воротник и вышел, не оборачиваясь. Только за стеклянной дверью его лицо изменилось. Он остановился под вывеской, достал телефон, посмотрел на экран банковского приложения и сжал губы. Потом выпрямился и пошёл к метро тем же быстрым шагом, каким вошёл.

В ресторане официант убрал чек на восемьдесят семь тысяч. Армен передал его Седе. Она проверила оплату и сложила бумагу в папку.

— Без шума? — спросила она, поднимая глаза.

— Почти, — сказал Армен.

— Руками не трогали? — уточнила она.

— Нет, — ответил он.

— Вообще? — спросила Седа, посмотрев на Арама.

— Даже пальто не поправил, — подтвердил Арам.

— Хорошо, — сказала она и перевела взгляд на Диану, которая уже садилась с Сергеем за чистый стол. — Просила его остановиться?

— Дважды, — ответил Армен.

Седа кивнула.

— Значит, сам пришёл, сам заказал, сам испугался, — сказала она и закрыла папку.

В зале снова заиграла музыка. Официант принёс Сергею меню. Тот открыл его и сразу спросил:

— Что здесь самое лучшее?

Диана посмотрела на него спокойно. Усталость уже тянула шею и плечи, но лицо оставалось свежим.

— Смотря что ты любишь, — ответила она.

Сергей расправил пальто на спинке стула.

— Я люблю хорошее, — сказал он.

Диана улыбнулась. Смена продолжалась.

Айтишник пришёл подготовленным. Не просто вовремя — за девять минут до встречи. Встал у входа, не раздеваясь, открыл на телефоне сайт ресторана и ещё раз пролистал меню, хотя наверняка выучил цены по дороге. Лала увидела его через зеркало возле бара.

— Мой, — сказала она.

Диана проследила за её взглядом. Мужчина лет тридцати пяти, худой, в тёмном пуховике и серой толстовке. Короткая стрижка, рюкзак на одном плече, очки с тонкой чёрной оправой. Он не осматривал интерьер, не искал Лалу глазами. Смотрел на табличку у гардероба, на камеру над входом, на официанта с планшетом. Считал. Не деньги — пока ещё нет. Выходы.

Лала поправила платье.

— На фото он был симпатичнее, — сказала она, вздыхая.

— На фото все молчат, — заметила Зарина, заканчивая свою стрелку.

— Он пишет, что работает в IT-безопасности, — добавила Лала.

— Значит, сейчас проверит пожарную сигнализацию и наши пароли, — усмехнулась Зарина.

Лала взяла со стола маленькую сумку, посмотрела в зеркало, улыбнулась своему отражению и сразу убрала улыбку. Первое правило.

— Как меня зовут? — спросила она, оборачиваясь к Диане.

— Ты серьёзно? — удивилась Диана.

— У меня сегодня две анкеты, — пояснила Лала.

— Для него ты Алина. Работаешь менеджером в фитнес-клубе. Любишь путешествия, но давно никуда не ездила, — сказала Диана.

— Почему? — спросила Лала.

— Чтобы он предложил рассказать, где был сам, — ответила Диана.

— А если он нигде не был? — спросила Лала.

— Тогда расскажет, почему принципиально не путешествует, — сказала Диана.

Лала направилась в зал. Айтишник заметил её, когда она подошла почти вплотную.

— Максим? — спросила она.

Он посмотрел на неё, потом на фотографию в телефоне. Сравнил.

— Алина? — переспросил он.

— Надеюсь, — ответила она с лёгкой улыбкой.

Он не улыбнулся.

— На фото волосы светлее, — заметил он.

— Лето было, — ответила она.

— Фотографии сделаны в помещении, — возразил он.

Лала замерла на полшага.

— Ты всегда так знакомишься? — спросила она, приподняв бровь.

— Я просто наблюдательный, — ответил он.

— Это хорошо. Значит, заметишь, если мне станет скучно, — сказала она.

Максим поправил рюкзак.

— Здесь будем сидеть? — спросил он.

— А тебе не нравится? — спросила она.

Он ещё раз посмотрел в зал.

— Я посмотрел отзывы, — сказал он.

— До встречи? — уточнила она.

— Я всегда проверяю места заранее, — ответил он.

Лала склонила голову.

— И людей? — спросила она.

— Людей сложнее, — признался он.

— Тогда начни с места, — сказала она и повела его к столу.

Диана вернулась к Сергею. Тот уже успел поставить букет в вазу, снять пальто и сообщить официанту, что предпочитает виски «без сладких нот». Теперь он листал меню, держа его низко, чтобы не закрывать собой часы.

— Ты говорила, что работаешь дизайнером, — сказал он, не поднимая глаз.

— Учусь, — ответила Диана.

— Где? — спросил он.

Диана назвала выдуманный частный институт.

— Дорого? — спросил он.

— Для кого как, — сказала она.

— Я просто интересуюсь, — сказал он.

— Конечно, — ответила она.

Он кивнул, приняв ответ за флирт. После Андрея разговаривать с ним было легче. Сергей не проверял. Он демонстрировал. Рассказывал про ремонт загородного дома, не называя площадь. Про машину, не называя модель. Про бизнес, не объясняя, чем занимается. Диана слушала, задавала короткие вопросы и краем глаза наблюдала за столом Лалы.

Максим не взял меню в руки. Он положил телефон рядом с тарелкой и открыл сайт ресторана.

— Здесь устрицы стоят четыре тысячи восемьсот, — сказал он.

— Наверное, — ответила Лала.

— Ты их любишь? — спросил он.

— Иногда, — сказала она.

— А в переписке говорила, что любишь простую еду, — заметил он.

— Устрицы простые. Их даже не готовят, — ответила она.

Максим посмотрел на неё поверх очков.

— Хорошая шутка, — сказал он.

— Спасибо, — сказала она.

— Но я серьёзно, — добавил он.

— Я тоже, — ответила она.

Официант подошёл к столу.

— Добрый вечер. Могу предложить аперитив? — спросил он.

Максим закрыл сайт.

— Воду, — сказал он.

— Газированную или без газа? — уточнил официант.

— Обычную, — ответил Максим.

— У нас бутилированная, — сказал официант.

— Тогда без газа, — сказал Максим.

— Для вас? — официант посмотрел на Лалу.

— Бокал белого, — сказала она.

Максим повернулся к ней.

— Какого? — спросил он.

— Не знаю. Лёгкого, — ответила она.

Официант назвал два варианта. Лала выбрала более дешёвый. Максим открыл винную карту и проверил.

— Хорошо, — сказал он, но не официанту, а себе.

Диана заметила, как Лала пошевелила плечами. Едва заметно. Для неё такие мужчины были хуже хвастунов. Хвастуна можно было вести за его тщеславием. Осторожный клиент всё время смотрел не на девушку, а на механизм.

Сергей подозвал официанта.

— Что из мяса? — спросил он.

Диана снова повернулась к нему.

— Ты же говорил, что любишь хорошее, — напомнила она.

— Люблю. Поэтому спрашиваю, — ответил он.

Он выбрал каре ягнёнка и салат. Вино заказал после короткой паузы, уже не самое дорогое. Счёт Андрея ещё будто оставался в воздухе, и Диана не стала давить. На сегодня хватало. Она чувствовала усталость в пояснице. Туфли давили на пальцы. От духов, вина и запаха горячего мяса начинала болеть голова.

Сергей говорил о том, как трудно найти честных людей. Диана кивала.

— Сейчас все хотят выгоду, — сказала она.

— Почти все, — согласился он.

— Вот ты, например, не похожа, — сказал он, глядя на неё.

— Мы знакомы двадцать минут, — напомнила она.

— Людей видно, — сказал он.

Она чуть не рассмеялась. Андрей говорил то же самое.

За столом Лалы принесли воду и вино. Максим дождался, пока официант поставит бокал, и спросил:

— Почему в приложении ты предложила именно этот ресторан?

Лала провела пальцем по ножке бокала.

— Мне здесь нравится, — ответила она.

— Почему? — спросил он.

— Красиво, — сказала она.

— Есть красивее, — заметил он.

— Наверное, — согласилась она.

— И дешевле, — добавил он.

Лала посмотрела на него.

— Тогда зачем пришёл? — спросила она.

— Хотел проверить, — ответил он.

— Что? — спросила она.

— Совпадение, — сказал он.

— Какое? — спросила она.

— В отзывах пишут, что девушки знакомятся с мужчинами в приложениях и приводят их сюда. Потом заказывают дорогие блюда, — пояснил он.

Лала не изменилась в лице. Только пальцы перестали двигаться по бокалу.

— И ты решил, что я одна из них? — спросила она.

— Я ничего не решил, — ответил он.

— Уже проверил цены, отзывы, мои фотографии, — перечислила она.

— Потому и не решил, — сказал он.

— Очень романтично, — усмехнулась она.

Максим наклонился к столу.

— Давай честно. Ты здесь работаешь? — спросил он.

Официант находился у соседнего столика, но услышал. Его плечи чуть напряглись. Лала отпила вино.

— Сейчас я сижу с тобой, — сказала она.

— Это не ответ, — сказал он.

— А ты пришёл на свидание или проводить аудит? — спросила она.

— Я пришёл понять, настоящий ли человек по ту сторону анкеты, — ответил он.

— И как? — спросила она.

— Пока не уверен, — сказал он.

Лала медленно поставила бокал.

— Тогда вода твоя, вино моё. Можем закончить, — сказала она.

Максим посмотрел на неё с неожиданным раздражением.

— Вот. Как только задаёшь прямой вопрос, начинается давление, — сказал он.

— Какое давление? — спросила она.

— Эмоциональное, — ответил он.

— Ты пришёл в ресторан разоблачать женщину, а теперь боишься эмоций? — спросила она, чуть повышая голос.

За соседним столом обернулась пара. Диана услышала повышение голосов, но Сергей продолжал говорить о подрядчиках.

— Они все воруют, — сказал он. — Если не контролировать, вынесут даже то, что ещё не купил.

— Извини, — сказала Диана. — Я на минуту.

— Куда? — спросил Сергей.

— В дамскую комнату, — ответила она.

— Я подожду, — сказал он.

— Было бы странно, если бы ты ушёл вместе со мной, — сказала она.

Сергей улыбнулся, не поняв, шутка это или приглашение.

Диана прошла мимо стола Лалы. Максим уже держал телефон в руке.

— Я сейчас включил запись, — сказал он.

Лала откинулась на спинку дивана.

— Поздравляю, — сказала она.

— Ты подтверждаешь, что работаешь здесь? — спросил он.

— Я подтверждаю, что ты портишь мне вечер, — ответила она.

— В отзывах ровно так и описывают схему. Девушка уходит от ответа, потом подходят охранники, — сказал он.

Диана остановилась рядом.

— Всё нормально? — спросила она.

Максим повернул камеру на неё.

— А вы кто? — спросил он.

— Подруга, — ответила Диана.

— Тоже случайно здесь оказались? — спросил он.

— В Москве вообще много случайностей, — сказала она.

Лала бросила на неё короткий взгляд: не вмешивайся. Но поздно. Максим поднялся.

— Значит, так. Я заранее посмотрел меню. Ничего заказывать не собираюсь, кроме воды. И предупреждаю: любая попытка навязать мне счёт будет зафиксирована, — сказал он громко.

Голос разнёсся по залу. Музыка продолжала играть, но разговоры вокруг стали тише. Армен у бара обернулся. Седа вышла из служебного коридора. Максим заметил внимание и заговорил ещё громче:

— Это заведение разводит мужчин через приложения знакомств. Девушки создают фальшивые анкеты, заманивают сюда, потом раскручивают на дорогие заказы.

Лала встала. Первым делом сняла одну серьгу. Потом вторую. Аккуратно положила в сумку. Диана уставилась на неё.

— Ты что делаешь? — спросила она.

— Не хочу потерять, — ответила Лала.

— В чём? — не поняла Диана.

— В принципиальном разговоре, — пояснила Лала.

Максим навёл телефон на неё.

— Вот, видите? Она уже готовится к агрессии, — сказал он.

— Я готовлюсь не потерять серьги, — сказала Лала. — Они мои. В отличие от твоей смелости, которую ты взял из отзывов.

— Не оскорбляйте меня, — сказал Максим.

— Ты пришёл сюда с камерой, — напомнила она.

— Потому что знаю, как вы работаете, — ответил он.

К столу подошёл Жорик. Он был массивным, широким, с тяжёлым спокойным лицом. Чёрный пиджак сидел на нём так, будто ткань тоже старалась не провоцировать.

— Добрый вечер, — сказал он.

Максим сразу повернул камеру.

— Вот охрана. Всё по схеме, — сказал он.

Жорик посмотрел в объектив.

— Красиво снимает? — спросил он.

— Запись идёт в облако, — сказал Максим.

— Там место есть? — спросил Жорик.

Максим не понял.

— Что? — переспросил он.

— Видео длинное будет. Вдруг облако маленькое, — пояснил Жорик.

Кто-то за соседним столом тихо засмеялся. Максим покраснел.

— Вы пытаетесь превратить всё в шутку, — сказал он.

— Нет. Я прошу вас говорить тише, — ответил Жорик.

— Я имею право предупредить людей, — сказал Максим.

— Предупредили, — сказал Жорик.

— Это мошенничество, — настаивал Максим.

— Тогда вызывайте полицию, — предложил Жорик.

— Вызову, — сказал Максим.

— Вызовите на улице, — сказал Жорик, указав на выход.

Максим выпрямился.

— Вы меня выгоняете? — спросил он.

— Да, — ответил Жорик.

— За что? — спросил Максим.

— За то, что мешаете другим гостям, — ответил Жорик.

— Я ничего не нарушил, — возразил Максим.

— Кричите, снимаете людей без разрешения, обвиняете сотрудников, — перечислил Жорик.

— Съёмка в общественном месте разрешена, — сказал Максим.

— Ресторан не улица, — сказал Жорик.

— Вы не имеете права применять силу, — сказал Максим.

Жорик спокойно развёл руки.

— Я вас не трогаю, — сказал он.

— Тогда я останусь, — сказал Максим.

— Нет, — сказал Жорик.

Максим посмотрел на Лалу, на Диану, на Седу возле бара. Ждал, что кто-то сорвётся. Повысит голос. Схватит телефон. Подтвердит то, ради чего он пришёл.

Никто не двигался.

Седа сказала официанту:

— Воду в счёт не включать.

Максим резко повернулся.

— Потому что боитесь? — спросил он.

— Потому что вы её не выпили, — ответила Седа.

— А вино? — спросил он.

— Девушка выпила. Ресторан сам оплатит, — сказала Седа.

Лала открыла рот. Седа подняла палец.

— Потом, — сказала она.

Максим всё ещё держал телефон перед собой.

— Я выложу запись, — сказал он.

— Выкладывайте, — сказала Седа. — Только лицо девушки закройте. Она разрешения не давала.

— Вы признаёте, что она работает на вас? — спросил Максим.

— Я признаю, что вы уже десять минут мешаете людям есть, — ответила Седа.

Жорик снова указал на выход.

— Пойдёмте, — сказал он.

— Я сам, — сказал Максим.

— Хорошо, — сказал Жорик.

Максим надел рюкзак. Молнию на пуховике застегнул до подбородка. Телефон не убрал. Он пошёл к выходу, снимая зал. Жорик держался рядом, на расстоянии вытянутой руки. Не касался его даже тогда, когда Максим остановился у соседнего столика и сказал сидевшему там мужчине:

— Проверьте цены заранее.

Мужчина посмотрел на свой стейк.

— Я уже съел, — сказал он.

— Вас разводят, — сказал Максим.

— На что? — спросил мужчина.

Максим не ответил.

У гардероба он потребовал пальто, потом вспомнил, что пришёл в пуховике. Хостес молча указала на него. Максим опустил взгляд на собственную одежду и покраснел ещё сильнее. Жорик открыл дверь.

— Всего доброго, — сказал он.

— Вы ещё услышите обо мне, — сказал Максим.

— Я плохо слышу, — сказал Жорик. — Пишите.

Максим вышел. Через стекло было видно, как он остановился на тротуаре и продолжил говорить в камеру, уже на фоне вывески. Жорик закрыл дверь.

В зале несколько секунд сохранялась тишина. Потом музыка будто стала громче. Люди вернулись к разговорам. Официанты снова пошли между столами.

Лала надела серьги обратно.

— Ненавижу принципиальных, — сказала она.

Седа подошла.

— Почему? — спросила она.

— Они никогда не пьют дорогое, — ответила Лала.

— Зато воду экономят, — заметила Седа.

— Он выложит видео, — сказала Лала.

— Пусть, — сказала Седа.

— А если придёт проверка? — спросила Лала.

Седа посмотрела на закрытую дверь.

— За воду? — спросила она.

Лала взяла бокал и допила вино одним глотком.

— Я могла его дожать, — сказала она.

— На что? На вторую бутылку воды? — спросила Седа и повернулась к Диане. — У тебя клиент сидит.

Диана посмотрела на Сергея. Он наблюдал за происходящим с плохо скрытым интересом.

— Иду, — сказала она.

— Устала? — спросила Седа.

— Нет, — ответила Диана.

Седа задержала взгляд на её лице.

— Врёшь хуже, чем работаешь, — сказала она.

Диана ничего не ответила. Вернулась к столу. Сергей сразу спросил:

— Что это было?

— Человек пришёл не на свидание, — ответила она.

— А зачем? — спросил он.

— Доказать, что умнее всех, — сказала она.

— Получилось? — спросил он.

Диана села.

— Он ушёл довольный, — ответила она.

Сергей усмехнулся.

— Такие в интернете герои, — сказал он.

— А в жизни? — спросила она.

— В жизни тоже. Пока охрана не подходит, — сказал он и налил себе вина.

Диана посмотрела на часы. До встречи с Ильёй оставалось больше часа. Сергей ещё не доел. В голове стучало. Пальцы ног онемели в туфлях.

— Ты куришь? — спросил он.

— Иногда, — ответила она.

— Я бросил, — сказал он.

— Поздравляю, — сказала она.

— Уже два года, — добавил он.

— Серьёзно, — сказала она.

— Да. Хотя в стрессовых ситуациях иногда хочется, — признался он.

Диана посмотрела на дверь, за которой Максим всё ещё снимал своё разоблачение.

— Сейчас стрессовая? — спросила она.

Сергей подумал.

— Не для меня, — ответил он.

Он продолжил рассказывать про силу характера. Диана дослушала до конца.

Через пятнадцать минут Сергей оплатил счёт без скандала. Не такой большой, как ожидал Армен, но достаточный. Оставил чаевые официанту, сообщил Диане, что позвонит, и уехал на такси. На улицу он вышел один. Ни чёрного внедорожника, ни водителя возле ресторана не было. Диана проводила его до дверей, вернулась в зал и сразу свернула в служебный коридор.

— Куда? — спросила Седа, глядя ей вслед.

— На минуту, — ответила Диана.

— До Ильи сорок пять, — напомнила Седа.

— Я знаю, — сказала Диана.

— Куртку надень, — сказала Седа.

Диана сняла с крючка короткий пуховик и толкнула дверь чёрного выхода.

Ночной двор встретил влажным холодом. За день снег вдоль стен почернел. Из водосточной трубы капала вода, ударяясь о металлическое ведро. Над служебной дверью горела белая лампа, слишком яркая для такого грязного двора. Она высвечивала ящики, мусорные контейнеры и три картонные коробки с мандаринами.

Диана запахнула пуховик поверх платья. Холод сразу пробрал голые ноги. У стены стоял пластиковый стул. Она села, достала сигарету и зажигалку.

Первая затяжка обожгла горло. Диана закашлялась, отвернулась к стене. Сигареты ей не нравились. Нравились пять минут, во время которых никто не требовал улыбаться, слушать или выбирать вино.

Телефон в руке завибрировал. Мама.

Диана посмотрела на время. Двадцать два пятнадцать. Мать звонила почти каждый вечер, но Диана не всегда отвечала. Сегодня нажала на зелёную кнопку.

— Да, мам, — сказала она.

— Ты где? — спросила мать, и голос её звучал тревожно.

— На работе, — ответила Диана.

— Шумно, — заметила мать.

Из-за двери доносились музыка и голоса.

— У нас ресторан, — пояснила Диана.

— Ты не в зале? — спросила мать.

— Вышла на улицу, — сказала Диана.

— Почему? — спросила мать.

— Перерыв, — ответила Диана, стряхивая пепел.

— Холодно там? — спросила мать.

— Нормально, — сказала Диана.

— Ты в колготках? — спросила мать.

Диана посмотрела на голые ноги.

— Да, — сказала она.

— Тёплых? — настаивала мать.

— Мам, — попыталась остановить её Диана.

— Что «мам»? Ты вечно думаешь, что ноги отдельно живут, — сказала мать.

Диана улыбнулась. Настоящей улыбкой, которую здесь никто не видел.

— Всё нормально, — сказала она.

— Поела? — спросила мать.

Она посмотрела на три коробки у стены. Один мандарин лежал на мокром асфальте. Кожура лопнула, мякоть потемнела.

— Да, — сказала она.

— Что? — спросила мать.

Слово пришло первым.

— Суп, — сказала Диана.

— Какой? — спросила мать.

Диана закрыла глаза.

— Куриный, — ответила она.

— С лапшой? — уточнила мать.

— Да, — сказала Диана.

— Ты же лапшу не любишь, — заметила мать.

— Теперь люблю, — ответила Диана.

Мать помолчала. Диана услышала, как на заднем плане работает телевизор. Потом скрипнул стул. Наверное, отец сидел на кухне.

— Работа тяжёлая? — спросила мать.

— Обычная, — ответила Диана.

— На ногах весь день, — сказала мать.

— Как у всех официантов, — сказала Диана.

Ложь уже не царапала так сильно, как в первый месяц. Она стала гладкой от постоянного употребления. Официантка. Носит меню. Принимает заказы. Иногда получает хорошие чаевые. Никаких приложений. Никаких мужчин, которые держат тигров, чужие машины и собственную гордость обеими руками. Никаких чеков на восемьдесят семь тысяч. Никаких девушек, снимающих серьги перед скандалом.

— Начальница хорошая? — спросила мать.

Диана посмотрела на служебную дверь.

— Строгая, — ответила она.

— Не обижает? — спросила мать.

— Нет, — сказала Диана.

Это было почти правдой.

— А хозяин? — спросила мать.

— Тоже нормальный, — ответила Диана.

В этот момент дверь распахнулась. Армен вылетел во двор с телефоном у уха. В другой руке он держал мандарин, раздавленный с одного бока.

— Ты мне что привёз? — кричал он в трубку. — Это фрукты или биологическая угроза?

Диана отвернулась и прикрыла микрофон ладонью. Армен не заметил её. Пнул одну из коробок. Картон прогнулся, наружу выкатилась пара мягких мандаринов.

— Я открыл первый ящик — половина течёт. Второй открыл — там уже запах, как будто они умерли по дороге и водитель не сказал семье! — продолжал он.

Голос в телефоне что-то отвечал. Армен поднял раздавленный мандарин к лампе.

— Какой мороз? На улице плюс два! Они не замёрзли, они сдались! — крикнул он.

Диана прижала телефон ближе к уху.

— Что там? — спросила мать.

— Повар ругается, — сказала Диана.

— Почему? — спросила мать.

— Поставка плохая, — ответила Диана.

— А что привезли? — спросила мать.

Диана посмотрела на Армена. Он уже вскрыл третью коробку.

— Мандарины, — сказала она.

— В вашем ресторане? — удивилась мать.

— Название обязывает, — ответила Диана.

Мать засмеялась. Тихо, устало.

— Возьми домой, если выкидывать будут, — посоветовала она.

— Мам, они испорченные, — сказала Диана.

— Не все же, — возразила мать.

— Все, — сказала Диана.

Армен вытащил ещё один плод. Тот лопнул у него в пальцах.

— Смотри! — крикнул он в телефон. — Он сам открылся. Даже мандарин больше не хочет жить в таком состоянии!

Поставщик отвечал долго. Армен слушал, дыша через нос. Потом взорвался:

— Если эти мандарины ещё день полежат, они сами попросят армянское гражданство и похороны!

Диана не удержалась и рассмеялась. Мать услышала.

— Что? — спросила она.

— Ничего. Армен ругается, — ответила Диана.

— Это хозяин? — спросила мать.

— Да, — сказала Диана.

— Армянин? — спросила мать.

— Мам, — попыталась остановить её Диана.

— Просто спросила, — сказала мать.

— Да, — ответила Диана.

— Значит, мандарины точно не пропадут, — сказала мать.

Армен резко обернулся. Увидел Диану на стуле.

— Ты почему смеёшься? — спросил он.

Она прикрыла телефон.

— Мама сказала, не пропадут, — ответила она.

— Скажи маме, пусть приезжает и воскресит, — сказал Армен.

В трубке мать спросила:

— Что он сказал?

— Что всё решат, — сказала Диана.

Армен показал ей раздавленный мандарин.

— Вот этим тебя кормили? — спросил он.

Диана покачала головой. Он снова приложил телефон к уху.

— Нет, Артур, скидка мне не нужна. Мне нужны мандарины, которые можно показывать людям без свидетельства о смерти, — сказал он и отошёл к воротам.

Диана затянулась ещё раз. Сигарета почти догорела.

— Папа как? — спросила она.

Мать не ответила сразу.

— Работу нашёл, — сказала она наконец.

Диана выпрямилась.

— Где? — спросила она.

— На мебельном складе. Сборщиком, — ответила мать.

— Давно? — спросила Диана.

— Третий день, — сказала мать.

— Почему не сказали? — спросила Диана.

— Ты работаешь. Не хотели отвлекать, — ответила мать.

— Сколько платят? — спросила Диана.

— Нормально, — сказала мать.

То же слово. Диана посмотрела на мокрый двор.

— Это не ответ, — сказала она.

Мать тихо вздохнула.

— Меньше, чем раньше, — призналась она.

— Насколько? — настаивала Диана.

— Диана, он старается, — сказала мать.

— Я не говорю, что не старается, — сказала Диана.

— Тогда не спрашивай так, — сказала мать.

Она прикусила губу. Злость поднялась быстро, но сил на неё не хватило.

— Хорошо, — сказала она.

— Гриша приходил, — сказала мать.

Сигарета замерла у пальцев.

— Зачем? — спросила Диана.

— Просто поговорить, — ответила мать.

— О чём? — спросила Диана.

— С отцом, — сказала мать.

— Мам, — сказала Диана.

— Он чай пил, — сказала мать.

— Он всегда чай пьёт, — заметила Диана.

— Ничего плохого не говорил, — сказала мать.

— Сколько осталось? — спросила Диана.

— Отец считает, — уклончиво ответила мать.

— Сколько? — повторила Диана.

— Диана, не сейчас, — сказала мать.

Значит, долг уменьшался медленнее, чем ей рассказывали. Или не уменьшался вовсе. Диана закрыла глаза. За дверью ресторана заиграла другая песня. Бас прошёл через стену. Армен продолжал ругаться у ворот. В мокром снегу лежали мандарины, похожие на маленькие грязные фонари.

— Я пришлю ещё, — сказала Диана.

— Не надо всё отправлять, — возразила мать.

— Я не всё, — ответила Диана.

— Себе оставляй, — сказала мать.

— Оставляю, — сказала Диана.

— На еду? — спросила мать.

Диана посмотрела на собственные руки. На пальцах пахло табаком и дорогим парфюмом.

— Конечно, — ответила она.

— Ты похудела? — спросила мать.

— Ты меня не видишь, — сказала Диана.

— По голосу слышно, — сказала мать.

Диана рассмеялась.

— Это невозможно, — сказала она.

— Для матери возможно, — ответила мать.

Она затушила сигарету о край металлического ведра.

— Мам, мне надо идти, — сказала она.

— Уже? — спросила мать.

— Клиенты, — сказала Диана.

— Столики? — спросила мать.

— Да. Людей много, — сказала она.

Ложь почти не потребовала усилия.

— Тогда работай. Только не стой на холоде, — сказала мать.

— Хорошо, — ответила Диана.

— И поешь, — добавила мать.

— Поем, — сказала Диана.

— Нормально, не кофе, — уточнила мать.

— Хорошо, — сказала Диана.

— Позвони завтра, — сказала мать.

— Позвоню, — ответила Диана.

Она хотела отключиться, но мать успела сказать:

— Мы тебя любим.

Диана замерла. Внутри что-то болезненно сжалось.

— Я вас тоже, — сказала она.

Она нажала отбой. Экран погас. Несколько секунд Диана сидела неподвижно. Потом убрала телефон в карман и провела ладонями по лицу, стараясь не размазать макияж. Нельзя было плакать. Не потому, что Седа запретила. Потому что через сорок минут придёт третий мужчина, и ему нужна будет девушка, которая не знает про мебельный склад, долг и раздавленные мандарины.

Дверь снова открылась.

— Ты замёрзла? — спросила Седа, высунувшись во двор.

— Нет, — ответила Диана.

— Врёшь, — сказала Седа.

— Это профессиональное, — сказала Диана.

Седа посмотрела на окурок в ведре.

— Курить научилась? — спросила она.

— Не очень, — призналась Диана.

— Хорошо. Хоть здесь без таланта, — сказала Седа. — Хотя надеть догадалась. Уже прогресс. Голова где?

— Отдыхает, — ответила Диана.

— Пусть возвращается. Твой третий пришёл раньше, — сказала Седа.

Диана поднялась. Ноги затекли. В пояснице кольнуло. Она выпрямилась, поправила платье под пуховиком.

— Илья? — спросила она.

— Серый пиджак. Один. Смотрит так, будто ресторан ему должен объяснение, — ответила Седа.

— Сегодня все такие, — сказала Диана.

— Сегодня четверг, — сказала Седа, открывая дверь шире.

Изнутри вырвались тепло, музыка и запах жареного мяса. Диана сделала шаг, но остановилась.

— Седа, — сказала она.

— Что? — спросила Седа.

— Если человек заранее знает про схему, зачем приходит? — спросила Диана.

Седа посмотрела через двор на улицу, где за воротами всё ещё маячил Максим с телефоном.

— Потому что каждый уверен, что обманут других, а его — нет, — ответила она.

— И Максим? — спросила Диана.

— Максим пришёл не за девушкой. За правотой, — сказала Седа.

— Получил? — спросила Диана.

— Такие всегда получают. Особенно если никто не спорит, — сказала Седа и ушла внутрь.

Диана задержалась ещё на секунду.

Армен наконец закончил разговор и сунул телефон в карман.

— Заберут утром, — сказал он.

— Мандарины? — спросила Диана.

— Нет, надежду. Мандарины уже поздно, — ответил он.

Он поднял коробку. Дно сразу провалилось, и несколько плодов высыпались на асфальт. Армен закрыл глаза.

— Я сегодня кого-нибудь уволю, — сказал он.

— Поставщика? — спросила Диана.

— Он не мой сотрудник. Поэтому начну с тех, кто рядом, — сказал Армен.

Диана открыла дверь.

— Тогда я в зал, — сказала она.

— Правильно. Там хотя бы люди платят за то, что портятся, — сказал Армен.

Она вошла в коридор. Жар ударил в лицо. Диана сняла пуховик, повесила на крючок и посмотрела в маленькое зеркало у двери. Тушь не потекла. Помада осталась на месте. Глаза только выглядели старше, чем час назад. Она провела пальцами под ними, подняла подбородок и вышла в основной зал.

У бара уже сидел Илья в сером пиджаке. Рядом лежал телефон экраном вниз. Он смотрел на часы.

Диана пошла к нему спокойно, не торопясь и не улыбаясь первой. Через стеклянную дверь ещё виднелся Максим, снимающий очередную часть своего разоблачения. За служебным входом Армен собирал с асфальта испорченные мандарины. В Павловском Посаде мать, наверное, убирала со стола остывший чай, а отец готовился утром идти на мебельный склад. Диана несла всё это с собой через зал. Но никто из мужчин за столиками не видел ничего. Только чёрное платье, прямую спину и молодую женщину, которая выглядела так, будто весь вечер принадлежал ей.

К закрытию ресторан начинал пахнуть усталостью. Не едой — еда держалась до последнего: мясо, цитрус, горячий хлеб, сладкий дым от кальянов. Усталостью пахли салфетки, которые официанты уже складывали медленнее, духи девушек, смешавшиеся с жаром зала, мокрые пальто в гардеробе и кофе, который варили не ради вкуса, а чтобы дотянуть ещё час.

Диана сидела у бара и растирала пальцами лодыжку. Туфля натёрла кожу. Под ремешком саднило, но снимать обувь нельзя: если снимешь хотя бы на минуту, потом не наденешь.

Илья в сером пиджаке ушёл сорок минут назад. Заказал меньше, чем хотелось Армену, зато без скандала. Долго расспрашивал Диану, действительно ли она переводчик, потом сам трижды употребил английские слова не к месту и остался доволен. Лала уже переоделась и сидела в гримёрке в футболке, но Седа не отпускала её домой: у выхода всё ещё маячил Максим с телефоном. Зарина допивала воду у стойки. Армен пересчитывал чеки.

— Всё, — сказал он. — Ещё один человек, и закрываем.

— Ты это час назад говорил, — отозвалась Седа.

— Час назад люди были богаче, — сказал Армен.

Она подняла глаза от планшета.

— Люди не стали беднее. Ты устал считать, — сказала она.

Армен сунул последний чек в папку.

— Я не устал. Я разочарован в покупательской способности населения, — сказал он.

— Население сегодня уже купило тебе две бутылки вина, три стейка и одну жалобу, — напомнила Седа.

— Жалоба бесплатная, — сказал Армен.

— Поэтому ты её так любишь, — сказала Седа.

Диана посмотрела на часы. Без десяти двенадцать. Она мысленно уже была в гримёрке. Снимала платье. Вытирала лицо влажной салфеткой. Находила в сумке что-нибудь съедобное. Возможно, ту самую булку, которую утром не доела.

Телефон завибрировал на стойке. Незнакомый номер. Сначала она решила, что это мать, но экран показал сообщение из приложения. Виктор, 43. Они переписывались днём. Разведённый предприниматель. Фотография в тёмном пиджаке, на фоне какой-то переговорной. Без машины, тигра и моря. Он писал коротко, без смайликов, что уже выделяло его среди остальных. Последнее сообщение пришло сейчас: Я рядом. Ты ещё здесь?

Диана прикрыла глаза.

— Нет, — сказала она вслух.

— Что нет? — спросила Зарина.

— Последний пришёл, — сказала Диана.

Армен сразу оживился.

— Кто? — спросил он.

— Виктор. Предприниматель. Сорок три. Разведён, — перечислила Диана.

— Покажи, — сказала Седа, протягивая руку.

Диана передала телефон. Седа быстро пролистала переписку.

— Вопросы задавал нормальные? — спросила она.

— Про работу, отношения, почему не замужем, — ответила Диана.

— Пошлости? — уточнила Седа.

— Нет, — сказала Диана.

— Фото настоящее? — спросила Седа.

— Похоже, — ответила Диана.

— Посади на двадцать минут, — сказала Седа.

— До закрытия десять, — возразила Диана.

— Значит, он будет чувствовать себя особенным, — сказала Седа.

— Я уже не чувствую ног, — пожаловалась Диана.

— Ноги тебе сегодня не платят, — сказала Седа.

— Пока только требуют, — ответила Диана.

Армен наклонился через стойку.

— Подготовь свободный стол. Там, где свет хороший, — сказал он.

— Там после Андрея пятно на скатерти, — сказала Диана.

— Приготовь меню, — сказал Армен.

Диана взяла телефон. Я ещё здесь. Заходи. Ответ пришёл сразу: Две минуты.

Она встала. Лодыжка прострелила болью. Диана опёрлась ладонью о стойку.

— Переобуйся, — заметила Седа.

— Во что? — спросила Диана.

— В свои, — сказала Седа.

— Кроссовки? — переспросила Диана.

— Да, — кивнула Седа.

— Кроссовки в зале? — возмутился Армен.

— Ты будешь смотреть на её ноги или на счёт? — спросила Седа.

— На счёт, — ответил он.

Диана ушла в гримёрку. Сняла туфли, увидела под ремешком красную полоску и маленький пузырь. Натянула чёрные кроссовки. С платьем они выглядели нелепо, но из-под стола почти не будут видны.

— Ещё один? — спросила Лала, она лежала на диванчике, положив ноги на подлокотник.

— Да, — ответила Диана.

— Скажи ему, ресторан закрыт на санитарную обработку мужского самолюбия, — посоветовала Лала.

— Седа слышит, — предупредила Диана.

— Я всё слышу, — донёсся из коридора голос Седы.

Лала закрыла лицо ладонью.

Диана поправила волосы, обновила помаду. В зеркале отражалась та же девушка, что в начале смены, только теперь взгляд держался на одном упрямстве.

Она вышла в зал. Виктор уже стоял у входа. Среднего роста, плотный, с коротко стриженными волосами и спокойным лицом. Тёмное пальто, серый свитер, чёрные брюки. Никаких заметных часов, дорогих ботинок или показных жестов. Он выглядел как человек, который привык оставаться незапоминающимся.

— Виктор? — спросила Диана.

Он посмотрел на неё внимательно. Не сверху вниз. Не раздевая взглядом. Просто фиксируя.

— Диана, — сказал он.

— Ты быстро, — заметила она.

— Был неподалёку, — ответил он.

— По работе? — спросила она.

— Можно и так сказать, — сказал он, улыбнувшись слишком поздно — после ответа, а не до.

Диана отметила это машинально.

— Раздевайся, — сказала она.

— Ненадолго, — сказал он.

— Мы тоже скоро закрываемся, — предупредила она.

— Тогда кофе, — сказал он.

— Только кофе? — спросила она.

— Для начала, — сказал он.

Она провела его к столу. Виктор сел спиной к стене и лицом к залу. Пальто не сдал, повесил на соседний стул. Телефон положил экраном вниз возле правой руки.

— Ты всегда так поздно встречаешься? — спросила Диана.

— Иногда, — ответил он.

— Удобный ответ, — заметила она.

— А ты всегда задаёшь вопросы с проверкой? — спросил он.

— Профессиональная привычка, — сказала она.

— Чем занимаешься? — спросил он.

— Бизнес, — ответила она.

— Какой? — уточнил он.

— Разный, — сказала она.

Диана подумала: осторожный. Таких приходилось раскрывать медленнее.

Подошёл официант.

— Добрый вечер. Кухня работает ещё двадцать минут, — сказал он.

— Кофе, — сказал Виктор. — Американо.

— И салат, — добавила Диана.

— Ты голодная? — спросил он.

— Немного, — ответила она.

— Какой салат? — спросил он.

Диана открыла меню.

— Любой лёгкий, — сказала она.

— Возьмите с креветками, — сказал Виктор официанту.

— Один? — уточнил официант.

— Два, — сказал Виктор.

Диана подняла глаза.

— Мне хватит половины, — сказала она.

— Я не люблю есть из чужой тарелки, — ответил он спокойно.

Диана отметила второе: контролирует дистанцию. Официант ушёл.

— Красиво, — сказал Виктор, оглядывая зал.

— Тебе нравится? — спросила Диана.

— Не люблю, когда слишком стараются, — сказал он.

— Здесь стараются? — спросила она.

— Здесь хотят, чтобы человек сразу понял цену, — сказал он, кивнув на люстры, бар, мягкие диваны.

Диана улыбнулась.

— А ты всегда цену понимаешь? — спросила она.

— Стараюсь, — ответил он.

— Значит, предприниматель настоящий, — сказала она.

— Ты сомневалась? — спросил он.

— В приложениях все предприниматели. Даже если продают чехлы для телефонов на маркетплейсе, — сказала она.

— Это тоже бизнес, — возразил он.

— Тогда я тоже предприниматель, — сказала она.

— Что продаёшь? — спросил он.

Диана задержала взгляд на его лице.

— Хорошее настроение, — ответила она.

Он рассмеялся. Тихо, без лишнего звука.

— Дорого? — спросил он.

— Смотря кому, — сказала она.

Принесли кофе и салаты. Виктор сразу взял чашку, не добавляя сахар. Пил короткими глотками. Диана попробовала креветку. Голод откликнулся мгновенно. Она съела ещё одну.

— Ты правда не ела? — спросил он.

— Почти, — призналась она.

— Почему? — спросил он.

— Работала, — ответила она.

— Кем? — спросил он.

У неё было несколько легенд. Для него днём она выбрала помощника дизайнера.

— В студии интерьеров, — сказала она.

— Допоздна? — спросил он.

— У нас объект, — сказала она.

— Где? — спросил он.

— На Садовом, — ответила она.

— Жилой? — уточнил он.

— Офис, — сказала она.

Он задавал вопросы быстро, но не настойчиво. Так разговаривают люди, привыкшие проверять, не показывая проверки. Диана отвечала коротко. Он не поймал. Или сделал вид.

— Ты одна живёшь? — спросил Виктор.

— С подругами, — ответила она.

— Родители в Москве? — спросил он.

— Нет, — сказала она.

— Далеко? — спросил он.

— Час на электричке, — сказала она.

— Значит, Подмосковье, — заметил он.

Она взяла салфетку.

— Ты обещал не проводить собеседование, — сказала она.

— Я знакомлюсь, — сказал он.

— У тебя знакомство похоже на анкету службы безопасности, — сказала она.

— Это плохо? — спросил он.

— Смотря куда устраиваюсь, — ответила она.

Он снова улыбнулся.

Армен сидел за соседним столом, делая вид, что проверяет документы. На самом деле следил за заказом. Когда официант прошёл мимо, Армен показал ему два пальца, потом кивнул в сторону бара. Официант вернулся.

— Может быть, что-нибудь горячее? Кухня скоро закрывается, — предложил он.

Диана посмотрела на Виктора.

— Мне правда хватит, — сказала она.

Он отодвинул пустую тарелку.

— А мне нет. Что посоветуете? — спросил он у официанта.

Официант перечислил стейки.

— Самый хороший? — спросил Виктор.

— Рибай, — ответил официант.

— Два, — сказал Виктор.

— Мне не надо, — возразила Диана.

— Один съешь половину, — сказал он.

— Я не люблю делить, — повторила она его же логику.

Он усмехнулся.

— Хорошо, — сказал он.

— Вино? — спросил Виктор, повернув голову к стойке. — Что у вас есть приличное?

Официант назвал несколько позиций. На цене в тридцать восемь тысяч Виктор не изменился в лице.

— Берём, — сказал он.

Армен за соседним столом едва заметно кивнул. Диана увидела. Всё пошло слишком легко. Но усталость мешала насторожиться. Она подумала: человек поздно пришёл, хочет показать щедрость, возможно, выпил до встречи. Ничего нового.

Виктор налил ей вино сам.

— Ты не похожа на девушку из приложения, — сказал он.

— В хорошем смысле? — спросила она.

— Пока не решил, — ответил он.

— Тоже осторожный? — спросила она.

— Разведённый, — сказал он.

— Это диагноз? — спросила она.

— Скорее опыт, — ответил он.

— Все разведённые говорят «опыт», будто им выдали диплом, — сказала она.

Он рассмеялся. Диана тоже. Чуть громче, чем было смешно. Седа проходила мимо и бросила короткий взгляд: работай.

Виктор начал рассказывать о бывшей жене. Без имён и подробностей. Она не понимала его нагрузку. Требовала внимания. Считала, что деньги появляются сами. После развода он «пересобрал жизнь». Диана слушала. В нужных местах кивала.

— Наверное, тяжело, когда тебя не ценят, — сказала она.

— Очень, — согласился он.

— Особенно если ты всё тащишь, — добавила она.

— Именно, — сказал он с удовлетворением.

Диана подумала: вот и слабое место. Не деньги. Образ мужчины, который всё держит на себе.

Стейки принесли вместе с вином. Виктор ел медленно. Каждый кусок резал аккуратно. Спрашивал, нравится ли Диане мясо, но не смотрел, сколько она съела. Она действительно съела почти половину. Голод немного отпустил, и вместе с ним пришла сонливость.

— Коньяк? — спросила Диана.

— После вина? — удивился он.

— Ты выглядишь как человек, который не боится решений, — сказала она.

Фраза была дешёвой. Она знала. Виктор тоже должен был знать. Но он поднял руку официанту.

— Что у вас хорошего? — спросил он.

Армен за соседним столом снова кивнул. Принесли коньяк. Потом морепродукты — Виктор сам спросил, есть ли что-то «к столу». Официант предложил плато. Он согласился. Диана уже не ела. Она слушала его историю о партнёре, который подвёл в трудный момент, и чувствовала, как всё вокруг становится вязким: музыка, свет, мужской голос.

Однажды она почти зевнула.

— Устала? — спросил Виктор.

— Длинный день, — ответила она.

— Можем закончить, — сказал он.

Диана посмотрела на почти пустой зал. Армен сидел неподалёку. Седа считала кассу.

— Уже почти закончили, — сказала она.

— Десерт? — спросил он.

— Не могу, — покачала она головой.

— Тогда один на двоих, — сказал он.

— Ты не любишь делить, — напомнила она.

— Иногда можно нарушать правила, — сказал он и заказал два десерта.

Диана улыбнулась, хотя внутри поднялось раздражение. Так всегда: мужчина говорит, что делает что-то ради неё, но решение принимает за неё.

К десертам взяли ещё кофе. Когда принесли счёт, часы показывали без двадцати два. Официант положил папку рядом с Виктором. Тот не потянулся сразу. Допил кофе. Промокнул губы салфеткой. Потом открыл. Сто сорок шесть тысяч двести рублей.

Диана видела цифру боковым зрением. Виктор прочитал чек сверху вниз. Не побледнел. Не усмехнулся. Не начал пересчитывать.

— Платить не буду. Вызывайте полицию, — сказал он, закрыл папку и отодвинул её к центру стола.

— Что? — Диана сначала решила, что он шутит.

— Я сказал: платить не буду, — повторил он.

— Возникла проблема? — официант замер рядом.

— Да. Ваш ресторан занимается мошенничеством, — сказал Виктор спокойно, без крика.

От этого слова ударили сильнее.

— Виктор, ты сам всё заказывал, — сказала Диана.

— Я знаю, — ответил он.

— Цены называли, — напомнила она.

— На часть позиций, — сказал он.

— Меню лежало перед тобой, — сказала она.

— Как удобно, — сказал он и достал телефон, положив его рядом с папкой экраном вверх.

— Что ты делаешь? — спросила Диана.

— Фиксирую, — ответил он.

— Что? — спросила она.

— Схему, — сказал он.

Армен уже шёл к ним. Лицо у него было спокойным, но слишком неподвижным.

— Добрый вечер, — сказал он. — Техническая ошибка?

— Нет, — ответил Виктор. — Обычное мошенничество.

Армен сел на свободный стул, хотя его не приглашали.

— Давайте обсудим без лишнего шума, — сказал он.

— Я как раз хочу шум, — сказал Виктор.

— Зачем? — спросил Армен.

— Чтобы другие гости слышали, — ответил Виктор и поднял голос: — Здесь девушек используют для заманивания мужчин. Потом искусственно раздувают заказ и выставляют счёт.

В зале оставалось несколько столов. Люди обернулись. Седа подняла голову от кассы. Диана почувствовала, как кровь прилила к лицу.

— Никто тебя не заставлял, — сказала она.

— Вы подсаживаетесь. Жалуетесь, что голодные. Предлагаете алкоголь. Играете заинтересованность, — перечислял Виктор ровно, будто читал протокол.

Диана замолчала. Потому что всё было точно.

Армен наклонился ближе.

— Виктор, давайте пройдём в кабинет, — сказал он.

— Я никуда не пойду, — ответил Виктор.

— Там спокойно посмотрим камеры, заказ, меню, — сказал Армен.

— Вызывайте полицию, — сказал Виктор.

— Обязательно, — сказал Армен.

— Сейчас, — настаивал Виктор.

— Сначала обсудим оплату, — сказал Армен и протянул руку к папке.

— Не трогайте ничего, — сказал Виктор, взяв телефон.

— Проблема? — Арам подошёл с другой стороны.

— Проблема в вашей организации, — сказал Виктор, поднимая телефон и направляя камеру на Армена.

— Вы журналист? — спросил Армен, моргнув.

— Нет, — ответил Виктор.

— Тогда зачем? — спросил Армен.

— Для доказательств, — ответил Виктор.

Арам шагнул ближе.

— Уберите телефон, — сказал он.

— Не уберу, — ответил Виктор.

— Людей не снимайте, — сказал Арам.

— Я фиксирую правонарушение, — сказал Виктор.

— Вы мешаете гостям, — сказал Арам.

— Вы сейчас повторяете стандартную схему давления, — сказал Виктор.

Арам протянул руку. Диана увидела движение слишком поздно. Телефон исчез из руки Виктора. Арам перехватил аппарат быстро, без замаха. Другой рукой схватил мужчину за плечо и поднял со стула.

— Отдайте телефон, — сказал Виктор. Голос остался спокойным. Даже слишком.

— В кабинете, — ответил Армен.

— Вы совершаете ещё одно преступление, — сказал Виктор.

— Идём, — сказал Армен.

Арам развернул его к служебному коридору. Виктор не сопротивлялся, только громко сказал:

— Вызывайте полицию.

Люди в зале смотрели. Седа подошла к Диане.

— Что было? — спросила она.

— Всё заказывал сам, — ответила Диана.

— Цены? — спросила Седа.

— Вино назвали. Остальное в меню, — сказала Диана.

— Ты предлагала? — спросила Седа.

— Коньяк, — призналась Диана.

Седа закрыла глаза на секунду.

— Конечно, — сказала она.

Из коридора донёсся шум. Не крик — глухой удар двери. Седа пошла туда. Диана осталась у стола. На скатерти лежали крошки десерта. В бокале оставалось вино. Телефон Виктора пропал вместе с ним. Официант стоял рядом.

— Убирать? — спросил он.

— Нет, — сказала она.

— Почему? — спросил он.

— Не знаю, — ответила она.

Она чувствовала, как сердце бьётся высоко, под горлом. Всё происходило уже не как с Андреем. Тот боялся. Этот — ждал.

В подсобке пахло холодильным металлом, луком и бытовой химией. Арам втолкнул Виктора внутрь. Армен вошёл следом и закрыл дверь на задвижку. Телефон положили на металлический стол.

— Разблокируйте, — сказал Арам.

— Нет, — ответил Виктор.

— Удалите запись, — сказал Арам.

— Нет, — ответил Виктор.

Армен подошёл ближе.

— Вы не понимаете ситуацию, — сказал он.

— Я понимаю лучше вас, — ответил Виктор.

— Вы поели, — сказал Армен.

— Да, — сказал Виктор.

— Заказали сами, — сказал Армен.

— Да, — сказал Виктор.

— Тогда платите, — сказал Армен.

— Нет, — сказал Виктор.

Армен ударил его в живот. Коротко, без замаха. Воздух вышел из Виктора тяжёлым звуком. Он согнулся, но не упал. Арам прижал его к холодильнику. Металл звякнул.

— Платите, — сказал Армен.

Виктор поднял голову. Лицо побледнело, но взгляд оставался ясным.

— Вызывайте полицию, — сказал он.

Второй удар пришёлся под рёбра. Виктор скривился. Колени дрогнули. Арам держал крепко.

— Карта где? — спросил он.

— В кармане, — ответил Виктор.

— Перевод сделаете? — спросил он.

— Нет, — сказал Виктор.

Армен ударил ещё раз. На этот раз сильнее. Виктор закашлялся.

— Хватит, — тихо сказал Арам.

— Он издевается, — сказал Армен.

— Я вижу, — сказал Арам.

— Тогда держи нормально, — сказал Армен.

Арам сжал плечо Виктора.

— Платите, и уйдёте, — сказал он.

— Телефон верните, — сказал Виктор.

— После оплаты, — сказал Арам.

— Вы уже записаны, — сказал Виктор.

Армен замер.

— Что? — спросил он.

Виктор посмотрел на телефон на столе. Экран был тёмным.

— Запись идёт, — сказал он.

Армен схватил аппарат. Нажал кнопку. Экран не загорелся.

— Пароль, — сказал он.

— Не скажу, — ответил Виктор.

Армен ударил его ещё раз. Виктор согнулся, потом медленно выпрямился. Губы дрожали от боли, но в глазах появилось что-то похожее на удовлетворение. Он сунул руку во внутренний карман пиджака. Арам перехватил запястье.

— Медленно, — сказал он.

Виктор достал кожаное удостоверение. Раскрыл. Поднёс перед лицом Армена.

— Майор Круглов. Управление экономической безопасности. Продолжать будете или дадите мне отдышаться? — спросил он.

Тишина стала плотной. Армен смотрел на удостоверение. Потом на лицо Виктора. Потом снова на удостоверение. Арам ослабил хватку.

— Я говорил — бей мягче, — прошептал он Армену. — У государства кожа тонкая, а память толстая.

— Ты говорил? — Армен побледнел.

— Внутренне, — ответил Арам.

Дверь распахнулась. Седа вошла быстро, за ней Диана. Диана успела увидеть Круглова у холодильника, согнутого, с одной рукой на животе. Армена с вытянутым лицом. Арама, который уже отступил на полшага.

На столе лежал телефон.

Седа увидела удостоверение. Остановилась.

— Закрой дверь, — сказала она Диане.

Та закрыла.

Круглов убрал документ. Выпрямился с усилием.

— Телефон, — сказал он.

Арам подал аппарат.

— Разблокировать? — спросил он.

Круглов посмотрел на него.

— Уже не надо, — сказал он.

Нажал кнопку. Экран загорелся. На нём шла запись. Необычная иконка. Таймер. Почти два часа.

— Всё время? — спросила Седа.

— С момента входа, — ответил Круглов.

Он провёл пальцем по экрану.

— Знакомство. Заказ. Разговоры. Цены. Предложения девушки. Счёт. Отказ. Угрозы. Изъятие телефона. Удержание. Удары, — перечислил он.

Диана почувствовала, как ладони стали холодными.

— Вы специально? — спросила она.

Круглов посмотрел на неё.

— Конечно, — ответил он.

— Зачем? — спросила она.

Он перевёл взгляд на Седу.

— Месяц назад мужчина написал заявление. Познакомился через приложение. Пришёл сюда. Получил счёт, отказался платить. Его отвели в эту же комнату и заставили перевести деньги, — сказал он.

Седа не отвела глаз.

— Имя? — спросила она.

— Неважно, — ответил Круглов.

— Если заявление есть, почему вы пришли один? — спросила Седа.

— Хотел проверить, — сказал он.

— Проверили, — сказала она.

— Проверил, — сказал он и тяжело вдохнул, поморщившись. — Даже лучше, чем рассчитывал.

Армен провёл ладонью по лицу.

— Может, врача? — спросил он.

Круглов посмотрел на него.

— Вы только что были врачом, — сказал он.

Арам отвёл взгляд.

Седа подошла к металлическому столу.

— Что дальше? — спросила она.

— Официально? — спросил Круглов.

— Как хотите, — сказала Седа.

— Официально — осмотр, изъятие записей, опрос персонала, возбуждение дела. Мошенничество, незаконное лишение свободы, принуждение, побои. Ресторан можно закрыть до выяснения. Лицензию проверить. Аренду. Пожарные нормы. Санитарные документы, — перечислил Круглов.

С каждым пунктом лицо Армена становилось тяжелее. Диана чувствовала, как помещение сужается. Холодильник гудел. Из-за дверь доносилась музыка — приглушённая, почти издевательски весёлая.

Седа спросила:

— А неофициально?

Круглов посмотрел на неё внимательнее. Вот теперь его лицо изменилось. Не сильно. Просто исчезла роль пострадавшего. Он вытер уголок рта салфеткой, найденной на столе.

— Неофициально ресторан работает, — сказал он.

Армен поднял глаза.

— И? — спросил он.

— У меня будет стол, — сказал Круглов.

— Какой? — спросила Седа.

— Постоянный, — ответил он.

— В каком смысле? — уточнила она.

— Прихожу, сажусь, ем, — сказал он.

— Платите? — спросила Седа.

Круглов усмехнулся.

— Нет, — сказал он.

Армен шумно выдохнул.

Седа продолжала смотреть.

— Ещё? — спросила она.

— Иногда мне понадобится информация, — сказал Круглов.

— Какая? — спросила Седа.

— Кто приходил. С кем. О чём спрашивал. Особенно люди с деньгами и связями, — сказал он.

— У нас ресторан, не архив, — сказала Седа.

— Теперь и архив, — сказал Круглов.

Седа скрестила руки.

— Если откажемся? — спросила она.

Круглов поднял телефон.

— Тогда запись пойдёт официально, — сказал он.

— А если согласимся? — спросила она.

— Запись останется у меня, — сказал он.

— Значит, вы всё равно сможете использовать её позже, — сказала Седа.

— Конечно, — согласился он.

Седа кивнула. Как будто услышала именно то, что ожидала.

— Понятно, — сказала она.

Круглов посмотрел на счёт, который Диана принесла из зала и положила на край стола.

— Сто сорок шесть? — спросил он.

Армен мрачно ответил:

— Двести.

— Почему? — спросил Круглов.

— Сервис, — сказал Армен.

Круглов усмехнулся и поморщился от боли.

Седа взяла счёт двумя пальцами. Долго смотрела. Потом сказала:

— Поздравляю. Сегодня мы впервые накормили власть и ещё получили от неё сдачи.

Арам тихо фыркнул. Армен не смеялся.

— Это не смешно, — сказал он.

— Если не смеяться, придётся тебя убить. А у нас и так вечер насыщенный, — сказала Седа.

Круглов застегнул пиджак.

— Значит, договорились? — спросил он.

Седа посмотрела на него.

— Нет, — сказала она.

Он поднял брови.

— Тогда вызываю коллег, — сказал он.

— Не торопитесь. Я сказала, не договорились. Я не сказала, что отказались, — сказала Седа.

— В чём разница? — спросил Круглов.

— В условиях, — сказала Седа.

Круглов заинтересовался.

— Говорите, — сказал он.

— Стол — да. Ужин — да. Но без гостей, которых вы приводите «для проверки». Информация — только то, что и так происходит в зале. Никаких просьб залезть в телефон клиента, украсть бумаги, подмешать что-то в напиток, — перечислила Седа.

— Я такого не просил, — сказал Круглов.

— Пока, — сказала Седа.

— Хорошо, — сказал он.

— Девушек не трогаете. Ни вызовами, ни угрозами, ни «поговорить в машине», — добавила Седа.

Круглов посмотрел на Диану.

— Они участвуют в схеме, — сказал он.

— Значит, говорите со мной, — сказала Седа.

— Вы слишком много хотите, — сказал Круглов.

— Вы тоже. И пока вы один, избитый в подсобке, а нас пятеро, — сказала Седа.

Круглов улыбнулся.

— Угрожаете майору? — спросил он.

— Торгуюсь с клиентом. Это наш профиль, — ответила Седа.

Он несколько секунд смотрел на неё. Потом кивнул.

— Хорошо. Пока так, — сказал он.

Седа протянула руку. Круглов не пожал.

— Мы не партнёры, — сказал он.

— Конечно, — сказала она. — Партнёры платят.

Он убрал телефон во внутренний карман. Арам открыл дверь. Круглов вышел первым. В коридоре поправил пальто, медленно вдохнул, вернул лицу спокойствие.

Когда они вошли в зал, последние гости уже собирались. Никто не понял, что произошло. Только официант у стойки посмотрел на Круглова, потом на Армена и сразу опустил глаза. Круглов остановился возле своего стола.

— Кофе был хороший, — сказал он.

Армен сжал челюсть.

— Спасибо, — сказал он.

— Салат тоже, — добавил Круглов.

— Очень рад, — сказал Армен.

— В следующий раз без салата, — сказал Круглов.

Он надел пальто и направился к выходу. У дверей обернулся.

— Стол у окна, — сказал он.

Седа ответила:

— Если свободен.

— Будет свободен, — сказал Круглов.

Он ушёл. Стеклянная дверь закрылась. В ресторане на несколько секунд стало тихо. Потом Армен ударил ладонью по стойке. Не сильно. Скорее от бессилия.

— Всё. Закрываем, — сказал он.

Седа посмотрела на него.

— Ты уже закрыл, — сказала она.

— Что? — спросил он.

— Нам рот, — сказала она.

Арам снял пиджак и осмотрел рукав, будто там могли остаться следы государства. Диана стояла у стола Круглова. На скатерти осталась круглая влажная отметина от бокала. Возле тарелки — крошка десерта. Она собрала посуду. Руки дрожали. Седа заметила.

— Иди в гримёрку, — сказала она.

— Я помогу, — сказала Диана.

— Иди, — повторила Седа.

Диана поставила тарелки на поднос.

— Он всё записал, — сказала она.

— Я знаю, — сказала Седа.

— Я тоже там, — сказала Диана.

— Знаю, — сказала Седа.

— Что теперь? — спросила Диана.

Седа взяла неоплаченный счёт и сложила пополам. Потом ещё раз. Убрала в отдельную папку.

— Назовём это государственным банкетом. Государство поело, народ заплатил, — сказала она.

Армен посмотрел на неё.

— Какой народ? — спросил он.

Седа кивнула на него.

— Пока ты, — сказала она.

Диана не улыбнулась. Она ушла в гримёрку, сняла серьги и положила их на стол. За стеной Армен вполголоса ругался с Арамом. Седа что-то писала в планшете. Официанты убирали зал. Музыка выключилась. Неоновая вывеска за окном ещё горела.

Диана села перед зеркалом и посмотрела на своё отражение. Сегодня она привела трёх мужчин. Один заплатил восемьдесят семь тысяч и сохранил достоинство. Другой пришёл доказать свою правоту и ушёл с видео. Третий позволил накормить себя на сто сорок шесть тысяч, получить несколько ударов и в итоге купил весь ресторан — не деньгами, а страхом.

Диана сняла кроссовки. На лодыжке лопнул пузырь. Кожа саднила. Она прижала салфетку к ранке и услышала, как в зале снова открылась дверь. На секунду сердце дёрнулось: вернулся. Но это был ветер.

Седа вышла к входу и погасила вывеску. Красные буквы исчезли одна за другой. Сначала «МАНДАРИН». Потом «ДЫМ». Ресторан погрузился в обычный серый свет.

С этого вечера у Круглова появился стол. И каждый раз, когда дверь открывалась ближе к закрытию, Диана сначала смотрела не на гостя. На место у окна.

Глава 2. Случайный гость

Днём ресторан выглядел честнее.

Неоновая вывеска почти не читалась в сером московском свете. Свечи на столах не зажигали. Музыка играла тише, и без вечернего гула становилось слышно, как работает кофемашина, как нож повара стучит по доске и как официант двигает стул, стараясь не поцарапать пол. Даже запахи были другими. Ночью «Мандарин & Дым» пах дорогим алкоголем, духами и разогретым человеческим тщеславием. Днём — кофе, мясным бульоном, свежим хлебом и средством для мытья стекла.

Диана сидела у бара и чистила мандарин. Кожура не снималась цельной спиралью, рвалась кусками и брызгала соком на пальцы. Один ноготь она уже испачкала оранжевым. Рядом лежал телефон с открытым приложением знакомств, но экран давно погас.

Дневная смена считалась лёгкой. Меньше клиентов. Почти никаких свиданий. Приходили люди с ноутбуками, женщины после салона, мужчины, которые обедали между встречами и смотрели на часы чаще, чем на еду.

Лала сидела в дальнем углу и фотографировала чашку кофе для анкеты. Она переставляла блюдце уже четвёртый раз — то приближала к окну, то отодвигала, то поворачивала ручкой влево, потом вправо. Наконец остановилась на варианте, который казался ей самым выигрышным, и поднесла телефон к глазам.

— Так выглядит бедно, — сказала она, наклоняя голову, чтобы поймать лучший свет, и прищурилась, рассматривая кадр на экране.

Диана, сидевшая у бара с мандарином в руках, даже не подняла глаз. Она аккуратно отделяла дольку от кожуры, стараясь не порвать её.

— Это кофе, — отозвалась она ровным, спокойным голосом. — Он и есть бедный.

Лала откинулась на спинку стула и вздохнула, опуская телефон.

— Мне нужен образ успешной женщины, — сказала она с лёгкой досадой, будто ресторан был виноват в том, что не давал ей подходящего фона.

Диана усмехнулась, наконец оторвав взгляд от мандарина, и кивнула на сахарницу, стоявшую рядом с чашкой.

— Тогда убери сахар, — посоветовала она.

Лала убрала сахарницу из кадра, отодвинув её в сторону. Снова посмотрела на экран, склонив голову то влево, то вправо, и поморщилась — уголки губ дрогнули, между бровями пролегла короткая морщина.

— Теперь выглядит, будто я не могу позволить себе сахар, — сказала она с горькой усмешкой и отложила телефон в сторону, потеряв интерес к съёмке.

За стойкой Армен проверял накладные. После истории с Кругловым он стал делать это громче. Перелистывал бумаги с таким выражением, будто каждая могла оказаться уголовным делом. Рядом стояла Седа — она опёрлась бедром о край стойки, в одной руке держала телефон, другой придерживала планшет. Глаза её быстро бегали по экрану, пальцы изредка останавливались, задерживаясь на каком-то сообщении. Время от времени она задавала вопросы Армену, не поднимая глаз.

— Почему в отчёте четыре бутылки коньяка, а на складе две? — спросила она ровным, деловитым голосом, будто спрашивала о чём-то само собой разумеющемся.

Армен, стоявший за стойкой напротив неё, перелистнул страницу накладной и задержал палец на строчке.

— Потому что две выпили, — ответил он, пожав плечами.

— Кто? — уточнила Седа, всё ещё не поднимая глаз.

— Люди, — коротко бросил Армен.

Седа подняла голову, и в голосе её появилась стальная нотка.

— Какие люди?

Армен вздохнул, оторвался от накладной и посмотрел на неё.

— Платёжеспособные, — сказал он с лёгкой усмешкой.

Седа наконец посмотрела на него прямо. Взгляд её был тяжёлым, испытующим.

— Армен, — сказала она тихо, но в этом имени прозвучало предупреждение.

Армен выдержал паузу, потом прикрыл глаза и признался:

— Один стол был Круглова.

Седа скрестила руки на груди и покачала головой.

— Он не платёжеспособный. Он государственный, — сказала она, отчеканивая каждое слово.

Армен перелистнул страницу с таким видом, будто разговор закончился, и уже не поднимал глаз.

— Значит, выпила система, — сказал он и хмыкнул собственной шутке.

Диана, сидевшая чуть поодаль, отделила дольку мандарина и положила в рот. Кислый. Она поморщилась, повела плечом и прикрыла глаза, пережидая резкий вкус. Седа заметила её реакцию — уголок её губ чуть дрогнул.

— Из тех ящиков? — спросила она, кивнув на мандарин в руке Дианы.

Диана проглотила дольку и вытерла пальцы салфеткой.

— Нет. Эти новые, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— И как? — спросила Седа, приподняв бровь.

— Жить можно, — сказала Диана и пожала плечами.

Седа усмехнулась.

— Значит, поставщик испугался, — сказала она, повернувшись к Армену.

Армен фыркнул, не поднимая головы от бумаг:

— Он не испугался. Он просто нашёл мандарины, которые ещё не написали завещание.

Входная дверь открылась. Все посмотрели туда не сразу. Днём гости заходили без театра. Никто не задерживался под вывеской, не поправлял галстук перед отражением и не проверял, видна ли машина из окна. Этот молодой человек тоже вошёл просто. Но сразу стало понятно, что просто у него получается плохо.

Он остановился у входа и оглянулся, будто ожидал увидеть за собой кого-то ещё. На нём было светлое кашемировое пальто, тёмные брюки и ботинки, которые вряд ли хоть раз видели московскую соль. Шарф завязан небрежно, но слишком правильно. Волосы чуть растрёпаны, лицо усталое. Лет двадцать два — может быть, двадцать три. Он держал телефон в руке и смотрел на экран с тем выражением, с каким люди проверяют адрес после того, как уже вошли не туда.

Хостес — молодая девушка в чёрном платье и с аккуратно уложенными волосами — сделала шаг навстречу гостю и слегка наклонила голову, приветствуя его.

— Добрый день. Вы один? — спросила она с вежливой улыбкой, и голос её звучал ровно и профессионально.

Молодой человек поднял глаза. Взгляд его на мгновение задержался на лице хостес, будто он проверял, действительно ли вопрос обращён к нему. Он переступил с ноги на ногу, поправил ремешок сумки на плече и только потом ответил.

— Да, — сказал он, и голос его прозвучал неуверенно, почти растерянно — так, будто обстоятельство возникло недавно и ещё требовало привыкания.

Хостес чуть склонила голову набок, дожидаясь продолжения.

— Бронировали стол? — уточнила она.

Молодой человек перевёл взгляд на пустующий зал, словно искал подтверждение своим словам, и покачал головой.

— Нет, — ответил он, и в голосе его послышалась лёгкая виноватая нотка. — Можно просто пообедать?

— Конечно, — сказала хостес, и улыбка её стала чуть шире. Она взяла с подставки меню и жестом пригласила гостя пройти в зал.

Армен перестал перелистывать накладные. Посмотрел на пальто. Потом на обувь. Потом на часы, которые виднелись из-под манжеты. Диана знала этот взгляд: так Армен смотрел на свежую поставку мяса, прежде чем спросить цену. Он наклонился к Седе, почти касаясь плечом, и понизил голос до шёпота, чтобы никто за стойкой не услышал.

— Видишь? — спросил он, кивнув в сторону вошедшего, и в голосе его послышался охотничий интерес.

Седа, не поднимая глаз от экрана телефона, ответила сухо и ровно:

— Я не слепая.

Армен не унимался. Он чуть повернул голову, всё ещё глядя на молодого человека, и добавил почти беззвучно:

— Один.

— Вижу, — коротко ответила Седа, и в голосе её послышалась лёгкая усталость от его настойчивости.

— Молодой, — продолжал Армен, чуть прищурившись.

— Тоже вижу, — сказала Седа, не меняя тона.

— Одет хорошо, — заключил Армен, и в его голосе зазвучала одобрительная нотка.

Тогда Седа наконец подняла голову. Она повернулась к нему всем корпусом, и в глазах её мелькнуло раздражение, приправленное иронией.

— Ты будешь мне весь зал описывать? — спросила она, приподняв одну бровь, и голос её стал чуть громче, чем требовалось.

Армен уже не слушал. Он перевёл взгляд на Лалу, которая сидела в углу и безуспешно пыталась сфотографировать свою чашку кофе, и одобрительно кивнул в её сторону.

— Посадим её, — сказал он, и в голосе его послышалась уверенность человека, который принял окончательное решение.

Лала, услышав своё имя, оторвалась от телефона и подняла глаза. Она перестала фотографировать кофе, положила телефон на стол и недоумённо нахмурилась, глядя на Армена.

— Меня куда? — спросила она, и голос её прозвучал настороженно, с ноткой лёгкого раздражения от того, что её отвлекли.

Армен указал подбородком в сторону зала, где хостес как раз усаживала молодого человека за столик у окна.

— На работу, — коротко ответил он, и в голосе его послышалась командная нотка, не терпящая возражений.

Лала посмотрела на молодого человека. Тот стоял возле стойки хостес и снимал шарф. Движения медленные, немного неловкие. Он не пытался произвести впечатление. Не осматривал девушек. Не искал лучший стол.

— Днём? — спросила Лала, и голос её прозвучал скептически, почти с обидой. Она приподняла бровь, глядя на Армена, будто он предложил ей работать в выходной.

Армен усмехнулся краешком губ и пожал плечами, не сводя глаз с молодого человека.

— Мужчина богатый только вечером? — спросил он с лёгкой иронией, и голос его зазвучал снисходительно.