электронная
18
печатная A5
395
16+
Конфиденциальный разговор

Бесплатный фрагмент - Конфиденциальный разговор

Рассказы и повести


5
Объем:
272 стр.
Возрастное ограничение:
16+
ISBN:
978-5-4493-5736-6
электронная
от 18
печатная A5
от 395

Тернистый путь

Жизненный путь Карла Шифнера был непростым, как и у многих российских немцев.

Более двух веков назад его предки покинули историческую родину — Германию и обосновались в России. Трудолюбивый немецкий народ быстро проявил себя. Крепкие хозяйства в деревнях и хуторах были тому примером. Но после революции 1917 года советская власть быстро расправилась с ними, конфисковав у них нажитое имущество и отправив осваивать сибирские земли.

С началом Великой Отечественной войны российских немцев ждало новое, ещё более жестокое испытание. На их головы посыпались карательные указы — о депортации, трудармии, введении комендатуры и вечном поселении в местах ссылки.

Многим семьям российских немцев нужно было собраться в течение двадцати четырёх часов, покинуть свой дом и с детьми шагать в «неизвестность». Других представителей немецкой национальности ждали «телячьи вагоны» и поездка по необъятным просторам Советского Союза вплоть до Казахстана и других отдаленных точек страны. Причём, путешествие сопровождалось охраной, не было элементарных удобств, без воды и еды. Разумеется, не все выдержали такое страшное испытание. Кто выжил — прямой наводкой в Трудовую армию, иными словами — концлагерь, откуда почти никто не вернулся ни живым, ни мёртвым. Отправляли в этот ад не только мужчин, но и женщин, дети которых были старше трёх лет. Куда денутся сироты, оставшиеся без матери, власть не интересовало.

Семью Карла постигла та же страшная участь. Его родителей и пятерых детей выгнали из собственного дома в городе Омске. С маленькими детьми и тяжёлой поклажей должны они были добраться до деревни Смоляновка к сестре матери, у которой тоже было своих восемь детей, а муж находился в трудоармии. Почти восемьдесят километров пришлось преодолеть семье Карла в холодную осеннюю пору пешком. Через пару месяцев отца тоже забрали в трудоармию. Семье повезло — мать оставили детям, так как младшему Карлу не было двух лет. Первое время они жили у тётки, а летом с помощью односельчан построили землянку. Матери пришлось понять пятерых ребятишек, а отец так и пропал без вести.

С малолетства Карлу вместе с братом и сёстрами, приходилось работать. Он помогал матери пасти коров, поэтому приступал к учёбе в школе только поздней осенью, когда выпас коров заканчивался. Пропущенные занятия навёрстывал и учился успешно.

С семью классами образования Карл отправился служить в Армию. Отслужил три года и приехал в Магадан к дяде, чтобы работать и продолжить учёбу. В деревне такого шанса не было, а Карл мечтал о высшем образовании. И он достиг своей цели. Работая на заводе кузнецом, экстерном окончил вечернюю среднюю школу и поступил в Дальневосточный университет на заочное отделение факультета журналистики. Вскоре ему удалось устроиться на работу в редакцию местной газеты, где он успешно совмещал работу журналиста и учёбу в университете. Жизнь была напряжённой, но очень интересной. Он объездил весь Крайний Север, добрался до Чукотки. Он познакомился с людьми разных профессий, брал у них интервью, писал статьи, публиковал рассказы и повести в журналах и сборниках. Своей любимой матери он посвятил повесть «Баллада о матери». Это произведение было опубликовано на немецком языке в газете «Дойче Лебен», которая в ту пору издавалась в Москве. По сценарию этой замечательной повести на сцене немецкого театра в казахском городе Темиртау был поставлен спектакль.

В 1995 году Карл с женой переехал жить в Германию. Здесь он продолжил заниматься литературным творчеством. Приобщил к этому интересному занятию и свою супругу. Вместе они выпустили несколько книг прозы на русском и немецком языках в издательствах Германии и Австрии.

Проживая в Германии, Карл понял, что по духу он русский человек. «В Германии я русский» — интервью с таким названием он дал в июле 2011 года Главному редактору литературного журнала «ПАРУС».

Приведу некоторые выдержки, раскрывающие личность Карла:

— Когда я переехал в Германию, то ожидал нечто большее от встречи с Родиной моих предков, — заявил он и продолжил. — К сожалению, я не почувствовал никакого родства ни со страной, ни с её жителями, ни с её культурой. Но попытался стать её полноценным гражданином. Записывал и старался запомнить новые для меня слова, смотрел немецкие телевизионные передачи, тем более что на первых порах русского телевидения у нас не было.

— Чаще всего переключаемся на русские программы. Хотелось бы отметить, что и русское, и немецкое телевидение рассчитаны на зрителя с низкими запросами. Все эти многочисленные уродливо разыгранные шоу да сериалы, как на немецких, так и на российских телеканалах лишены всяческой культуры, до абсурда примитивны, я бы сказал, они унижают достоинство нормального человека. Зато мы с женой охотно смотрим документальные фильмы по немецким программам — они исполнены всегда на высоком техническом и познавательном уровне.

Философски ответил Карл на вопрос журналистки об отношении его к природе.

— Вы, наверное, прочитали мою шутливую миниатюру «Не рубите сплеча»? При написании своей зарисовки я никакие натурфилософские представления не использовал. В этой маленькой вещице я имел в виду не только наш любимый цветок, а вообще всё живое (и прежде всего человека), которое в бедственном положении достойны тепла и заботы. Ведь зарисовка заканчивается словами: «всякому живому существу надо дать шанс начать всё сначала». Я не исключаю, что и растения, и животные чувствуют, как и вся окружающая нас Природа. Поэтические строки замечательного русского поэта Фёдора Тютчева созвучны моим взглядам:

Не то, что мните вы, природа:

Не слепок, не бездушный лик —

В ней есть душа, в ней есть свобода,

В ней есть любовь, в ней есть язык.


— Продолжаете ли Вы поддерживать связь с друзьями, оставшимися в России? — прозвучал очередной вопрос

— Безусловно. В России остались и некоторые наши родственники, и друзья, и всё то, что называется Родиной. Не проходит и дня, чтобы мы с женой не вспоминали о ней. В Германии проживает моя многочисленная родня: дочь, внук, сёстры, племянники, с полсотни двоюродных братьев и сестёр, а всего, наверное, не меньше пары сотен родственников. Кроме того, в разных концах Германии проживают мои односельчане — наши деревенские люди, из той самой сибирской деревни, в которой я вырос. И с каждым из них у нас очень близкие отношения. Иные из них мне даже ближе, чем некоторые дальние родственники, которых я до Германии и не знал. Тем не менее, Россия — наша вечная радость и печаль.


— Смогли ли Вы найти свою «нишу» и друзей, переехав в Германию? Не жалеете ли о том, что покинули Россию? — спросила журналистка.

— Приехав в Германию, нам пришлось вживаться в новую среду, искать себе какое-то применение, не хотелось быть материально зависимым. Не желал я тогда свыкнуться с положением безработного. Не понимал я тогда, что в возрасте 56-ти лет проявить себя в чужой стране в какой-либо сфере почти невозможно. В пенсионном возрасте, без собственных средств и связей, увы, ты и здесь не востребован. Карабкались мы с женой, как могли, и, в общем-то, сумели обустроиться. Но душа была не на месте. Жизнь наша в Германии идёт иным чередом, чем в России. Нас, российских немцев, здесь очень хорошо приняли. Грех было бы жаловаться. Мы обеспечены всем необходимым для нормальной жизни. Всё вроде бы хорошо. И всё же… и всё же. Постоянно тянет на родимую сторонушку. Не хочется громких слов. Но, мне кажется, всякий нормальный человек, проживший до зрелого возраста на своей Родине, никогда не сможет спокойно жить, и уж тем более — быть счастливым на чужбине.


— Ваши внуки полнокровно принадлежат к немецкой культуре? — прозвучал очередной вопрос.

— Надеюсь. Старшее поколение и прибывшие с ними взрослые дети, конечно же, не станут «настоящими» немцами. Как бы мы ни освоили местный язык, традиции и обычаи, всё равно мы каким-то неуловимым образом выделяемся среди коренных немцев. Даже по лицам мы безошибочно узнаём друг друга прежде, чем заговорим. Другие мы, и всё тут!

В Германии наши немцы работают в основном на самых тяжелых, непрестижных участках. Да и в России немцы в большинстве своём — в силу недостаточной грамотности — жили в деревнях и добывали свой хлеб нелёгким крестьянским трудом. Но здесь они твёрдо знают, что их дети и внуки будут полноценными гражданами Германии и найдут своё счастье. Молодые могут бесплатно получить на свой вкус высшее образование, чего нынче нет в России. У моего внука, как и в целом у его поколения в России нет будущего. Ни татаро-монгольское иго, ни крепостное право, ни советский тоталитарный режим не нанесли такого губительного ущерба российскому народу, как нынешняя «псевдодемократическая свобода».


— Вы перешагнули порог семидесятилетия. Открылись ли Вам какие-то важные истины и жизненные законы, которые хотелось бы донести до других людей? — в заключении спросила редакторша.

— Я не считаю, что достиг каких-то житейских или творческих вершин. Я слишком любил обыкновенную, незатейливую жизнь, что не позволило мне всецело отдаваться творчеству. И, тем не менее, я рад, что не совсем впустую прожил свою жизнь, хотя далеко не всё в ней было гладко. Повторять её снова я бы не стал. Зигзагов было довольно много: порой напрасные, часто ошибочные, нередко болезненные. Менял взгляды, ошибался, путался, метался. Но всё-таки, думаю, что нашёл ту единственную тропинку, по которой могу со спокойной душой, когда настанет срок, перейти в иной мир. Это мое самое главное, но и самое ценное достижение. Всё остальное преходяще. Истину, которую я всю жизнь искал и, наконец, нашёл, по наследству не передашь. Каждый должен сам до неё дойти. Суть её проста. Всевышний даровал нам жизнь, разум, свободу выбора не для того, чтобы бить поклоны в церкви, а чтобы мы жили светло и радостно. Добрые помыслы и добрые дела — вот что от нас требуется.

Не разумнее ли жить с чистой совестью и в согласии с Природой? Так не подавляйте в себе человека, а пользуйтесь этим великим даром — живите достойно, свободно и гордо, радуйтесь и летайте как птицы. Тогда истинный Бог и там примет нас, своих детей, как подобает.

16 марта 2017 года Карл написал рассказ «Конфиденциальный разговор» о своём скором уходе из этой жизни. Это литературное произведение оказалось провидческим.

Любовь Шифнер

Рассказы

Конфиденциальный разговор

— Вот ты где, голубок, спрятался. Сразу и не приметила тебя среди кустов-то… Сад у тебя, скажу тебе, прелестный уголок. Какой приятный запах! Сам вырастил? Знаю, знаю, сам. Всюду у тебя здесь осенний рай. И солнышко, хоть и октябрьское, а очень даже прилично греет. Вижу, постарался… Хорошо сидишь, голубок!


— Вы… вы… какой я Вам голубок? Откуда Вы взялись?! Ни звуком, ни шорохом, словно из-под земли вылупилась. Как Вы сюда попали, бабуля? Что это за необычный холод тянет от Вас?


— Разве это холод? Мил ты мой, скажу тебе по секрету, ты не знаешь, что такое холод. Вот узнаешь скоро. Только учти, разговор у нас строго конфиденциальный. Ах, только не пугайся! Какие вы все пугливые. Всего боитесь. А меня ты не признал, стало быть?


— Да я… вообще ничего не понимаю. Откуда ты взялась, бабка? Извини, что не церемонюсь с тобой.


— Да, да. Зачем со мной церемониться? Всё равно дело конченное.


— Какое дело? О чём ты?


— Всё о том же. Знаешь, небось, да сам себе не веришь.


— Постой, постой. Да ты, никак… Боже мой! Как же я сразу не догадался? Ну, правильно — корявая, чёрная старуха… А где твоя знаменитая коса за спиной? Прячешь, что ли?


— Рассмешил бабку. Ох, рассмешил! Понапридумали всякое. Однако, узнал меня, голубок. Значит, дело пойдёт — договоримся. По рукам, значит.


— О чём ты?


— Знаешь ведь. Знаешь.


— Боже мой! Неужели пора?


— Да, да. Уже пора. Ты как думал, вечно тут почивать в своём красивом саду? Ты и так у меня загулялся. Смотри-ка, все твои родные и близкие, друзья-товарищи давно уже там… вокруг горы бродят.


— Какой горы?


— Такой. На которую взобраться надо. Ума-то не хватает постепенно, вокруг, по извилистой тропочке. Нет, всё норовят быстрей да напрямую. А напрямую-то, голубок, ничего не делается.


— А что им там делать, на горе той?


— Для начала — испытание пройти, отчёт держать за всё содеянное тут. Только это строго между нами.

— Отчёт?


— А как ты думал? Жил, жил, наверняка пакостил, кувыркался с кем не надо — и на тебе белые скатерти ему подавай! Нет, голубок, за всё и про всё надо будет отчитаться.


— Зачем? Перед кем? Что там меня ждёт?


— Не знаю. Мне и не надо знать. А ты узнаешь. Как вы любите нынче выражаться, не беги впереди паровоза. Узнаешь. Всё будет ко времени.


— Боже мой, как не вовремя! Тут столько всего недоделано. Всё откладывал, откладывал, когда высвобожусь от всякой суеты… и на тебе — явилась, не запылилась.


— Голубок ты мой, смешишь ты меня. Хочешь ещё раз прожить свой срок?


— А что, можно?


— Ты не ответил.


— Всё заново? Это я должен снова то же самое пройти? Нет, это не возможно…


— Да, да. Или так, или никак.


— А время-то нынче другое. Нету той проклятой войны и моего ужасного детства. И потом, почему я должен делать все те же ошибки, что ли? Господи, сколько я мотался, ошибался. Заново начинал и опять ошибался, бился, колотился, расшибался и поднимался… одна сплошная страшная суета! Разве это жизнь? Только и начал потихоньку успокаиваться, всё нужное достал, обустроил. Пожить бы ещё по-человечески. Как же быстро жизнь пролетела! Я её и не заметил, жизнь-то свою. Понимаешь ты меня?


— Ох, голубок! Понимаю. А что с того? Служба обязывает.


— Служба? Даёшь ты, бабка. Тебе служба, а мне? Для меня полный кирдык! И что будет с моим садом? Только настало время успокоиться и радоваться.


— Ну, ну, будет тебе горевать. Пожил ведь. Другой жизни здесь и нету. Может, там повеселей будет. Я тебе, голубок ты мой, и так уже много раз давала поблажки.


— Какие поблажки? Когда?


— Аль забыл? Вспомни-ка детство своё, когда вся твоя деревня почти каждый день хоронила детишек. Война, голод, болезни. Ты уж едва дышал, задыхался и просил свою мать, чтобы дала тебе умереть. Я-то уж наготове стояла. Но сжалилась. А когда ты подростком тонул в озере, уже смирился с участью и прекратил сопротивляться. Не появись случайно охотник, где бы ты был сегодня? Помнишь? Так опять же я пожалела тебя, несчастного. Или когда вы с сестрой берёзовые веники вязали для колхозных овец. Ты сорвался с самой макушки дерева. Сестра побежала в деревню за помощью, а ты не мог подняться — земля качалась под тобой. Могу тебе припомнить ещё один случай, когда ты поздно ночью возвращался домой. Уже, считай, был у своего дома, осталось только тёмную арку пройти, и тут-то тебя и окружила целая банда головорезов. Помнишь? Ты рванулся обратно, а там тебя ждала ещё группа парней. Не миновать бы тебе того света, да один из них не признал в тебе их обидчика, и тебя отпустили с Богом.

— Да, помню. И ты всё это видела? Удивительно! И что?


— Да то, что я, голубок, вовсе не зловредная, вовсе не алчная до вашей жизни, как вы все думаете. Особенно нелегко молодую-то жизнь забирать. Так что тебе достаточно было предупреждений, достаточно давали понять, что у тебя жизнь одна, но не вечная. И надо делать выводы…

— И что меня ждёт там? Ты можешь хотя бы намекнуть?


— Не могу. Всё у тебя будет, как положено.


— А как положено? Ведь ты знаешь.


— И ты узнаешь… Хорошо у тебя тут. Хорошо! Не унывай, голубок, ты всё же немало годочков здесь пожил. Так, значит, до скорой встречи!


— Постой! Ты куда исчезла? Испарилась, что ли? Словно и не было тебя.

Ветреная погода

Полина шла торопливо вдоль заснеженного берега моря и поминутно поглядывала на окна домиков. Она спешила к автобусной остановке, желая тайком уехать, чтобы никто не узнал и не пытался удержать её.

Шла-то она торопливо, но не получалось быстро. Идти по свежему снегу, да с тяжёлой сумкой было нелегко. К тому же чувствовала она себя прескверно. Порывистый ветер с моря так и норовил повернуть её обратно, обжигал лицо и руки. Один домик минует, а там, впереди, другой замаячит. Маленький северный посёлок — дальний рыбоприёмный пункт — из нескольких бараков и полутора десятков домиков растянулся по побережью, кажется, до бесконечности. Живут здесь в основном рыбаки и рыбачки — народ простой, работящий, не избалованный комфортом, но любящий во всём простор и свободу. И чтобы окна домов непременно смотрели на море.

Жила и Полина здесь целое лето. Радовалась тому, что прямо за окном дышало могучее море — то пугающе шумное, то затаённо-грустное, то ласковое, тихое, то озорное, но никогда не бесстрастно-равнодушное…

Полина уходит. Тайком. Прощаясь с другом-морем и поселком, домики которого уставились на неё во все глаза. Попробуй тут проскочить незаметно. В любую минуту могут выскочить и по-свойски бесцеремонно спросить, куда это она направилась в такую рань да с такой огромной сумкой. И что она им скажет? Нет, надо спешить. Надо дотянуть хотя бы до автобусной остановки, а там, среди других, глядишь, в суете и не заметят её.

Полина собрала все силы и прибавила шагу. Но дышать становилось труднее. Не хватало воздуха, что-то жгло внутри, хотя было свежее утро и смешанные запахи морской волны и чистого молодого снега прямо-таки опьяняли.

Она оглянулась, нет ли кого поблизости, и остановилась у самой кромки берега, застывшего сверкающей снежной коркой. Синева моря завораживала, магически шептала, звала, затягивала в загадочную глубину. Полина повиновалась этому зову и решительно шагнула в леденящую воду. «Исчезнуть навсегда», — прошептала она и сделала ещё несколько шагов. Сумка сама сползла с плеча и мягко плюхнулась в воду. И тут она почувствовала в животе мощный толчок. Привычным осторожным движением приложила руки к животу и с нежностью нащупала то место, откуда доносился настойчивый стук, который радостно всколыхнул всё её существо, сладкой пронзающей болью отозвался где-то под сердцем. Полина, словно спросонья, пришла в себя, испугалась и, схватив сумку, резко отпрянула назад к берегу.

Полина решила передохнуть, отдышаться. Отдыхая, она смотрела на море, спорящее с ветром, сумрачное и скандальное. Не так давно оно было тихим и сияющим, особенно на фоне осенних ярко-сиреневых сопок. Теперь, когда выпал снег и берег очертило звонким льдом, море посуровело, приняло угрожающий зелёновато-пепельный цвет.

Взгляд её устремился вдаль и застыл, словно объектив фотокамеры, сфокусировав тот небольшой квадратик моря, где едва заметно колыхалось рыболовецкое судёнышко. Ничего, кроме этого далекого кораблика, она теперь не видела. Погрузившись в себя, она вдруг вполне явственно услышала знакомую мелодию. Вначале Полина удивилась, подумала, что это поют-шумят где-то там далеко свинцовые волны. Или это кричат тоскливые в ветреную погоду чайки?

Радость — это море,

Море — это горе.

Шторм — когда беснуется вода-а-а-а…

Скоро шумный берег скроется из вида,

Скоро море будет бить в набат…


Девушка приехала сюда ранней весной, в холодный ветреный день. Но ни скверная погода, ни мрачный, безрадостный вид крохотного посёлка не напугали её. Полина знала, что поедет в глушь, когда ещё училась и жила в большом красивом городе в Приморье. Но вот когда оказалась здесь, на дальнем рыбоприёмном пункте Колымы, ей стало не по себе. Она даже оглянулась на автобус, который заходил сюда лишь два раза в неделю: не уехать ли с ним обратно и сказать директору рыбокомбината, что она пошутила, просясь к черту на кулички, что она согласна работать на центральном рыбозаводе. Нет, теперь уже никаких шуток. Полина решительно направилась к самому длинному бараку — цеху рыбообработки.

— Каким ветром тебя занесло, дивчинушка? — встретила её приземистая, грудастая женщина, отстраняя Полину от прохода, словно пушинку.

— Я к вам по направлению, — как можно бодрее ответила Полина.

— Вон оно как, — пропела густым голосом грузная женщина и широко, по-свойски улыбнулась. — Да ты ещё совсем маленькая. Ну, ничего. Значит, ты и есть наш долгожданный мастер? Вот славно! Мария Дмитриевна! — позвала она. — Подите-ка сюда, гляньте, кто к нам пришел. А ты, доченька, садись, будь как дома. У нас люди все простые, свои. Ну, давай знакомиться: Анна Панкратовна, старший мастер цеха, — женщина протянула огромную, шершавую руку, пахнущую сельдью.

— Полина Александровна, — представилась приезжая.

— Поленька. Имя-то, какое красивое, редкое. Тебе сколько лет-то?

— Ох, стара я, Анна Панкратовна, — приободрилась Полина. — Третий десяток уже разменяла.

— Ха! Вот уморила! — весело рассмеялась Анна Панкратовна. — Двадцать лет — это же самый цвет. Мне два раза по двадцать и то в старухи не спешу. — Анне Панкратовне пришлась по душе девушка, и она поспешила помочь ей побороть смущение и неуверенность, которые угадывались даже в намеренно бодром голосе. — Ты, главное, не робей, не стесняйся. И нас, баб, не сторонись. Мы здесь бабы, как говорится, битые. Работаем по многу лет, друг друга знаем, уважаем. Огрубели, правда, без цивилизации, но ничего — жить можно.

Пришла на зов начальник цеха Мария Дмитриевна, женщина постройнее Анны Панкратовны, но тоже крепкой стати. Сбежались незвано и все работницы цеха — надо же взглянуть на нового мастера. И женщины откровенно, со знанием дела, рассматривали Полину, расспрашивая о «материковских» новостях, о приморской погоде, о личных делах, обо всём, что непременно хочется узнать от незнакомого человека. Женщины были все одна к одной — здоровые, шумные, значительно старше Полины.

— А ничего себе, наша конопатенькая тростиночка, — заключила одна из женщин, когда все отправились по рабочим местам.

— Вот видишь, какие они славные, — как бы подвела итог знакомству Анна Панкратовна. — Главное — дело своё хорошо знают. Я, к примеру, всё больше советуюсь с ними, чем командую — дружнее получается, веселей.

— Куда я попала, Анна Панкратовна?! — возбуждённо заметила Полина, простирая руки к небу.

— Это же львы!

— Да ты шутница! — радостно подхватила Анна Панкратовна. — Шутки мы любим. Будь всегда такой, Полюшка.

Так и началась у Полины новая жизнь. В тот же день после работы женщины из её цеха нежданно-негаданно нагрянули к ней домой, в избу, которую освободила прежний мастер, и принялись за устройство быта. Решили, что надо всё побелить, покрасить полы и окна, прибить что-нибудь к стенке вместо ковра.

— Печку я тебе переделаю сегодня же, — объявила Анна Панкратовна. — Разве это печь? Мы тебе сделаем настоящую — русскую, да ещё с камином, чтоб всё по моде было. — И тут же стала прикидывать, с чего начать.

Полина только успевала удивляться, откуда всё берется у этих женщин и как у них ловко получается. Притащили извести, краски, каленых кирпичей. Что-то срывают, что-то прибивают, двигают, шумят, смеются…

В два часа ночи в доме уже топилась переконструированная, пахнущая сырой глиной печь. Справляли новоселье.

— Ты, Поленька, не грусти, — говорили ей, — у нас жизнь вполне интересная. Особенно летом, когда всё расцветет. Вот только привыкнуть тебе надо к женской компании. Мужики наши всё время в море или в тайге. Так что доля бабья здесь — одиночество. А будешь с коллективом — не пропадешь, не заскучаешь.

Полине понравились женщины. И вообще — новая жизнь её началась лучше, чем ожидала. А то, что здесь нет столовой, клуба, библиотеки, нет кино и даже телевидения — это не страшно. Для начала у неё есть свои книги, музыка — братишка перед отъездом подарил проигрыватель. А там пришлют и новые книжки, записи. Главное — у неё интересная работа. Она, наконец-то, обрела свободу и самостоятельность. Да и о Крайнем Севере она давно мечтала. Сбылось и это.

Все дни с утра и до позднего вечера Полина пропадала в своём рыбном цехе, где женщины консервировали тихоокеанскую сельдь в разных соках — яблочном, томатном, винном. Здесь же, в кабинете начальника, все вместе обедали за длинным столом.

Только вечерами Полина сидела дома одна возле открытой печи, смотрела на красный огонь и потихоньку грустила. Тут же она, читала стихи своих любимых поэтов, которых она выбрала из домашней библиотеки тщательнейшим образом задолго до отъезда: томик Пушкина, Тютчева, Блока, Бунина, Есенина, Хикмета, Фёдорова, Рубцова. Пляшущий в печи огонь напомнил ей стихи Назыма Хикмета:

Если я гореть не буду,

Если ты гореть не будешь,

Если мы гореть не будем,

Кто тогда развеет мрак?

Здесь же, у открытой печи, Полина, положив на колени толстую общую тетрадь, вела свой «Северный дневник», из которого брала потом отдельные впечатления для содержательных писем родным и друзьям. Нередко она просто сидела и, греясь, любуясь живым огнём, который никогда не оставлял равнодушным, мечтала о самых несбыточных вещах. Однажды представала себе, как она в тёплый день стоит у морского причала и встречает рыболовецкие траулеры с богатым уловом рыбы. Траулеры приходят и уходят, приходят и уходят. А она встречает и провожает. Каждый день к её причалу приходят корабли. Но вот она увидела вдали в синем море необычный корабль с красивым капитаном, всматривающимся в неё через длинную подзорную трубу. Это её капитан…

И вот Полина стояла на заснеженном берегу, держала руки на животе, вглядываясь в маячившее в мутном море убогое рыболовецкое суденышко, шептала:

— Мой капитан… Мой капитан, — повторила она и жестко, с болью провела ладонью по лицу, словно хотела содрать с него ненавистную маску и одновременно прикрыться от стыда и боли.

Ах, этот капитан! Сто лет пройдет, а не сможет она забыть его. Не спрятаться от его колдовского взгляда ни на земле, ни на дне морском. Хочется смотреть и смотреть в эти крупные, синие, как море, глаза — не оторваться б вовек. Полина смотрела в них безотрывно, словно барышня в волшебное зеркальце, в ожидании чуда.

И чудо это свершилось. Как обычно, после рабочей смены, Полина направилась домой по самому короткому пути — вдоль пустынной галечной набережной. Время было предвечернее, и огромное солнце нависло над морским горизонтом, окрасив всю округу золотистым цветом. Вырвавшись из душного рыбного цеха, Полина наслаждалась свежим морским воздухом, любовалась необычно ярким закатом, и усталость быстро покидала её. Она не спешила, эти пешие прогулки до посёлка ей нравились, хорошо настраивали на приятные мысли и воспоминания о родном доме.

Так было и в тот вечер, когда, казалось бы, на совершенно безлюдном побережье вдруг её окликнули. От неожиданности она резко остановилась и глянула снизу вверх: перед нею, словно с неба спустился, стоял он — капитан. Оторопевшая Полина откровенно рассматривала его, высокого, моложавого моряка в красивой капитанской форме. Симпатичный капитан восхищённо смотрел на неё и молча улыбался. Но, заметив растерянность девушки, поспешил поздороваться:

— Здравствуйте, Полина! Вы — наша новенькая. Не удивляйтесь — здесь такие новости быстро облетают. Вижу, Вы решили пешочком добираться до посёлка. Если не возражаете, я мог бы с удовольствием подвести Вас, — он указал рукой на стоявший у причала траулер. — Извините, что забыл представиться. Костя! Капитан рыболовецкого траулера. Мог бы Вас прокатить на этой посудине. — На его худощавом, обветренном лице появилась детская улыбка, и глаза его от этого стали еще голубее.

— Правда? Как здорово! Я согласна! — выпалила Полина, вне себя от восторга.

Судно медленно отчаливало от берега. Из радиорубки вылетала музыка, оглушавшая всю палубу и берег.

Эту песню Полина слышала впервые, и она ей очень понравилась. Было в ней что-то необычно волнующее, отчаянное, что полностью соответствовало окружающей обстановке, настроению девушки.

— Нравится? — спросил капитан.

— Очень!

Полина стояла рядом с ним в капитанской рубке, смотрела на удалявшийся берег и напряженно слушала:

«Вся земля как будто на ладони.

Все слова весомее втройне…»


— Где вы откопали такую чудесную песенку? — спросила Полина у сияющего капитана.- Она такая… ну, такая, будто прямо из души идет. Даже не так. Будто кто-то смотрит на нас и тут же, экспромтом, поёт о том, что происходит именно сейчас.

— Да-да. Я тоже это заметил, — подхватил капитан.- Это удивительная песня… Хотите подержать штурвал?

— А можно? — Полина подошла к нему вплотную. Ей очень хотелось заглянуть ему в глаза ещё раз, как при знакомстве на берегу, но не решилась.

А капитан решился. Он посмотрел, словно весь в неё проник. Боже, в этом взгляде Полина прочла столько необычного: и грусть, и страсть, и крик души — все это просилось наружу из его сияющих глаз..

Наконец, Полина, держа руки на штурвале, глянула в ответ, и лёгкая, безумная душа её с такой силой потянулась к нему, что она, ничего не сознавая, страстно прошептала:

— Мой капитан…

— Полина! — он коснулся кончиками пальцев её пушистых русых волос.

— Мой капитан! — и порывистым движением головы задела щекой его горячие, жёсткие губы.

В рубке стало тихо, прохладно. Было слышно, как с шумом и плеском бились за бортом морские волны.

«Радость — это море. Море — это горе,

Шторм — когда беснуется вода-а-а-а…»


Потом Полина все вечера сидела дома возле горячей печи, которую топила не для тепла, а для души. Свет не включала — так казалось романтичней. И ждала, ждала.

Однажды она увидела, а может, просто показалось, как кто-то прошмыгнул мимо её окна. Полина прильнула к стеклу, встав коленями на подоконник, из темной комнаты стала всматриваться в ещё большую темноту ночи, но так ничего и не заметила.

Полина захандрила. Всю ночь не спала. На работу пришла с опухшим лицом.

— Что-то ты мне сегодня не нравишься, — заметила Анна Панкратовна. — Захворала?

— Нет, — едва пискнула Полина.

— Болит что-нибудь?

— Нет, — еще раз пискнула, словно заблудившийся в лопухах цыплёнок.

— Господи, да что с тобой? — всполошилась Анна Панкратовна и внимательно глянула Полине в глаза. — Да ты, никак, влюбилась? — осенило бывалую женщину. — Ой, смотри, девочка. Любовь — это же огонь: чем ярче горит, тем сильней ослепляет.

— Нет! — с испугом выпалила Полина, отстраняясь от неё.

«Пусть ослепляет, — подумала Полина. — Пусть. Только бы не мучиться и не ждать напрасно».

Прошла уже целая вечность, а капитана всё нет и нет. Может, уже забыл её? Может, для него всё это ничего и не значит? Собственно, особенного-то ничего и не произошло, если не считать, то прикосновение щекой к его губам. Такое бывает, наверное, и просто случайно. Но взгляд его? Он говорил больше всяких слов.

И все-таки она дождалась его. Он пришёл холодной, ветреной ночью, когда Полина, уже спала. Она вдруг услышала, вернее, почувствовала кого-то рядом. Она открыла глаза — и увидела его возле кровати: исхудалый, растрепанный, тихий и ласковый.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 18
печатная A5
от 395