Бесплатный фрагмент - Когда рушатся миры. Проект «Голубой Марбл»

Предисловие

Планета Тильбюри умирала… неправильно.

Бари видел гибель планет раньше — природную, закономерную, медленную. Но то, что происходило сейчас, не было похоже ни на один известный ему сценарий.

Атмосфера вспыхивала не хаотично, а ритмично, словно кто-то наносил удары по самой структуре планеты.

Облака закручивались в идеальные спирали, будто их тянули по заранее рассчитанным траекториям.

А поверхность дрожала не от внутренних процессов — а от внешнего давления, точечного, направленного.

— Это… неестественно, — прошептал Сат, глядя на телеметрию. Его голос впервые звучал неуверенно. — Гравитационные всплески идут с одинаковым интервалом. И я абсолютно уверен, что только одно может создавать такую последовательность.

Лилис не слышала его. Она смотрела на планету, где остались её семья и друзья, и не могла понять:

неужели месть может быть такой жестокой?

Неужели амбиции могут довести до катастрофы, которая грозит уничтожением не только планеты, но и всей системы?

— Мы не успеваем, — сказал Бари.

И в этот момент пространство вокруг корабля дрогнуло — не от удара, а от эхо, прошедшего через вакуум, как след от гигантского, невидимого выстрела.

Сат резко поднял голову.

— Это след… остаточная волна. Такое бывает только после…

Он осёкся, будто боялся произнести слово.

Бари почувствовал, как что-то холодное проходит по позвоночнику.

Он тоже знал, что это значит…

Пролог

Огромный астероид со скоростью сорок пять тысяч километров в час несся к планете.

Он двигался почти по той же орбите, и планета притягивала его своим гравитационным полем — так же неотвратимо, как пылесос втягивает горошину, закатившуюся в угол.

Еще мгновение — и небесное тело, прилетевшее из дальнего космоса, падает в океан.

От точки удара во все стороны расходятся гигантские волны.

Дисплей показывает: их высота превышает пятьсот метров.

Ударная волна огибает планету, в стратосферу поднимаются столбы пыли, перекрывая солнечный свет.

Начинается ядерная зима.

Мужчина, сидящий напротив большого стеклянного экрана, почесал острый подбородок и, щёлкнув по панели, «заморозил» изображение.

Его большие голубые глаза внимательно изучали картинку.

Вдруг, словно что-то осознав, он приподнял брови, а узкие губы растянулись в довольной улыбке.

Он снова коснулся экрана и начал перетаскивать элементы интерфейса, меняя параметры траектории астероида.

Переместив каменную глыбу на противоположную сторону орбиты, мужчина «разморозил» изображение.

И снова огромный астероид понёсся к планете.

Мужчина, ожидая результатов своих манипуляций, наклонился ближе к экрану. Он не моргал, следя за каждым изменением траектории.

На подлёте каменная глыба раскололась на три крупных фрагмента, которые продолжали втягиваться планетным «пылесосом».

Они падали в разных точках поверхности, расширяя зону поражения.

Мужчина закрыл глаза, запрокинул голову и глубоко вздохнул. Затем поднял руки и взъерошил светлые, почти белые волосы средней длины.

— А если на астероид поставить маячок задолго до столкновения и, когда он будет приближаться к планете, просто скорректировать его орбиту? — раздался за спиной приятный женский голос.

Он резко развернул кресло.

В дверях стояла женщина — высокая, статная, в серебристом комбинезоне, который облегал её фигуру, словно вторая кожа.

Она двигалась плавно, уверенно, с лёгкой, почти ленивой грацией.

Подойдя ближе, она устроилась у него на коленях и обняла за шею. На её крупных, чувственных губах играла искренняя улыбка.

Мужчина пригладил выбивающиеся из сложной косы медные кудряшки женщины.

— Вопрос лишь в том, на каком расстоянии мы уловим этот сигнал и хватит ли времени на коррекцию, — тихо произнёс он, внимательно рассматривая её лицо.

Это был не просто изучающий взгляд — в нём была мечтательность и едва скрытая похоть.

Аккуратные брови молодой женщины от смущения поползли вверх, и она резко вскочила с его колен.

Подойдя к двери, девушка остановилась и, не поворачиваясь, чётко, чуть растягивая слова, чтобы скрыть волнение, произнесла:

— Поговаривают, что ты возглавишь новый проект.

— Лис, я знаю, что ты веришь в меня, но после провала «Голубого Марбла» у меня шансов — ноль.

— Ты спас тильбюрийцев. Какой же это провал?!

Он моргнул чуть реже, чем обычно — признак усталости, которую он почти никогда не позволял себе показывать.

— Термин «спас» некорректен, Лис, — сказал он слишком ровно. — Общая потеря населения составила восемьдесят семь процентов.

Она знала, что тема Тильбюри и проекта «Голубой Марбл» всегда была для него болезненной. Но сейчас он заговорил о ней сам — и это приятно удивило её.

Постояв немного перед прозрачной дверью, Лис провела по ней пальцем, открывая выход, и покинула лабораторию.

Мужчина проводил её взглядом, мечтательно вздохнул и снова повернулся к экрану.

Но слова, сказанные Лис, не выходили у него из головы.

Он откинулся на спинку кресла и, уставившись в одну точку на дальней стене, смотрел пристально, не моргая — словно в никуда.

В памяти всплыли события того далёкого времени…

1

Разодетые в пурпурные праздничные одежды жители стекались в долину, где уже пятый день продолжался сезон «Троечных бегов» — главного зрелища Белого Холма, столицы Тильбюри.

Музыка, гул голосов, запахи жареного мяса и присутствие Великого Шерифа, лично дававшего старт, создавали атмосферу торжества и напряжённого ожидания.

На верхнем ярусе трактиров толпились горожане, разогреваясь хмельными напитками и закусывая фрикадельками из дельфинов.

На одном конце арены возвышались три донжона: центральный служил въездными воротами, а к двум боковым полукругом примыкали стойла. Через пилон на противоположной стороне победители покидали долину.

Вдоль арены тянулась узкая платформа, украшенная обелисками и статуями крылатых львов, отлитыми из солнечного сплава. На старте и финише стояли счётчики кругов — подставки с семью шарами из корония, сиявшими мягким белым светом.

Тройки мчались по прямой, разворачивались у конца долины, огибали платформу и возвращались обратно, борясь за каждый метр.

На арену выехали двенадцать упряжек.

Одна из них сразу выделялась. Три лошади цвета вороньего крыла — одинаковые, словно созданные по одному образцу. Упряжь украшали золочёные литые детали, а на головах коней развевались белоснежные страусиные перья. Колесница — алебастровая, лёгкая, изящная.

Наездник соответствовал своей тройке: чёрные кожаные брюки, такая же безрукавка, открывающая сильные руки, и длинные светлые волосы, собранные высоко, будто конский хвост.

Арена взревела.

Великий Шериф поднялся со своего кресла, и квантовый жемчуг на его одеждах заиграл солнечными отблесками.

Взмах белого платка — и первые четыре тройки рванули вперёд.

Зрелище захватывало — и пугало. Центральная лошадь шла размашистой рысью, боковые — галопом, изгибая шеи. Со стороны тройка напоминала мифическую трёхглавую птицу, несущуюся по арене.

Управлять такой упряжкой на полном ходу было искусством. Один из погонщиков потерял управление, налетел на платформу, и колесница перевернулась. Мужчина успел перерезать намотанные на руки поводья — иначе его бы мгновенно размололи копыта.

Толпа взорвалась криками — восторг смешался с ужасом.

Во втором заезде лошади внезапно испугались и резко остановились. Погонщик дёрнул вожжи — и был отброшен под обгонявшую упряжку. Он даже не успел вскрикнуть: тройка пронеслась по нему, не сбавляя хода.

Да, «Троечные бега» были не просто состязанием — это было жестокое испытание, где каждый круг мог стать последним.

К старту вышли оставшиеся четыре упряжки. Среди них — светловолосый мужчина на своей тройке вороных. Он бросил взгляд на балкон с «отцами города». Рядом с Великим Шерифом стояла девушка с длинными рыжими волосами.

Их взгляды встретились.

Она не улыбалась, но ему показалось, что воздух вокруг неё переливается перламутром, как вода, играющая на солнце. Было ощущение, будто её глаза зовут его.

К девушке подошёл высокий мужчина — уроженец Ареса, с резкими чертами лица, вздыбленными чёрными волосами и красноватой кожей. Он обнял её и поцеловал, затем бросил на погонщиков презрительный взгляд.

Взмах платка — и упряжки сорвались с места.

Первые два круга гонщики ещё держались своих полос, но затем началось настоящее безумие. Соперники хлестали друг друга, били по лошадям, пытались ударом колеса сломать ось чужой колесницы. Дерево трещало, металл визжал. Толпа ревела, обезумев от зрелища; женщины срывали с себя одежду, предлагая себя любимым погонщикам, будто те уже были героями, вернувшимися с поля боя.

Последний поворот.

Тройка смоляных коней неслась вперёд, будто сама смерть гнала их по арене. Утяжелённая колесница с увеличенным правым колесом идеально вписалась в вираж. Светловолосый погонщик погнал свою «трёхглавую птицу» по финишной прямой. Он не видел, что происходило позади, но по крикам понял — случилось что-то ужасное.

Последний шар показал: семь кругов пройдены. Он обернулся — две колесницы лежали перевёрнутыми, третья неслась прямо на него, таща за собой погонщика, не успевшего освободиться от поводьев. Тело болталось, как тряпичная кукла, ударяясь о землю при каждом скачке.

Двое помощников бросились к лошадям, схватили дышло и поводья, пытаясь остановить обезумевшую тройку. Доктор подскочил к телу, но было поздно — слишком поздно.

«Троечные бега» не были состязанием. Это была арена, где смерть шла рядом с каждым кругом — и где зрители приходили именно за этим.

Победитель снова посмотрел на балкон. Рыжеволосой девушки там уже не было. Он глубоко вздохнул, жалея, что она не увидела его победу, и, повернувшись к ликующим трибунам, отвесил поклон.

Через широкий пилон, увенчанный колесницей с тремя крылатыми конями, он покидал арену — чтобы завтра вернуться и продолжить борьбу.

хxx

Бари не любил бывать в резиденции Великого Шерифа — слишком многолюдно, слишком шумно, слишком вычурно. Несмотря на то, что Тильбюри считалась планетой свободных и равных граждан, стоило переступить порог резиденции, как казалось, будто попадаешь в другое измерение.

За её пределами одежда была функциональной и удобной, но здесь она превращалась в способ демонстрации статуса. Каждый стремился надеть что-то редкое, привезённое издалека или купленное на межпланетных торгах, выставляя себя напоказ.

Бари стоял перед шкафом, размышляя, что надеть. Настроение у него было приподнятое — и дело было не только в приглашении после победы в гонках. Он надеялся увидеть там рыжеволосую красавицу, которая исчезла после первого дня соревнований.

Каждый раз, выезжая на арену, он искал её взглядом на большом балконе, но так и не увидел буйных медных кудрей.

Он выбрал белоснежную длинную рубаху-платье, подпоясанную широкой чёрной кожаной лентой с волокнами холодного серебра. На запястье закрепил браслет с выгравированными символами разделения и знаками мужского и женского начала в разных комбинациях.

Волосы собрал в низкий хвост и скрепил заколкой из тёмного наносплава с тонкой вставкой светящегося кварца.

Осмотрев себя в зеркале, Бари удовлетворённо кивнул и направился в подземный гараж за новым спортивным родстером. Машина работала на «зелёном топливе» — переработанных отходах винодельческой промышленности.

На Тильбюри углеродное топливо почти не использовали: большинство предпочитало энергию, полученную из растительного сырья, животной биомассы и органических промышленных отходов.

Маневрируя по идеальным дорогам главного города, окружённого высокими деревьями и яркими, будто улыбающимися зданиями, Бари быстро добрался до резиденции.

До приёма оставалось время, и он решил пройтись вокруг.

Строение поражало масштабом и гармонией.

Его поверхность была облицована композитными панелями, меняющими оттенок в зависимости от угла света: от глубокого графитового до почти серебристого.

Фасад украшали аркады колонн из монолитного наносплава с корзинообразными капителями, светящимися мягким внутренним сиянием, словно в них текла энергия.

Идеально гладкий купол был соединён с квадратной платформой изящными гравитационными «парусами» — тонкими изогнутыми конструкциями, которые казались невесомыми, хотя удерживали колоссальные нагрузки.

Всё здание выглядело цельным, величественным и одновременно живым, будто реагирующим на присутствие каждого, кто приближался.

Бари задрал голову, любуясь полупрозрачной сферической крышей, и не заметил, как из двери выскочила девушка.

Она буквально налетела на него, едва не сбив с ног. Рыжеволосая красавица, о которой он думал последние дни, стояла перед ним.

Большие зелёные глаза вспыхнули злостью, потом сменились удивлением — и через мгновение заискрились, словно изумруды под солнцем. Пухлые губы сложились в улыбку.

— Поздравляю! Победа была заслуженной. Я наблюдала за тобой с первого заезда до финала, — сказала она.

Её голос ласкал слух — лёгкий, певучий, будто ветер в листве.

Бари, глупо улыбаясь, не мог вымолвить ни слова. Он попытался понять её поведение: лесть или попытка сблизиться. Внутренний алгоритм выбрал второе как приоритетное — и это неожиданно его смутило.

— А на арене ты не выглядел таким робким, — заметила она после паузы. В её взгляде вспыхнул озорной огонёк. — Надеюсь, ты не откажешься отметить победу со мной?

Она внимательно разглядывала его: правильные черты лица, гордый профиль, ясный взгляд. И в её глазах читалось восхищение.

Бари улыбнулся и мягко ответил:

— Мы даже не представлены друг другу. Не знаю… как это будет выглядеть, если я приглашу тебя к себе или приду к тебе сам.

— Это легко исправить, — дерзко сказала она. — Ты — Бари, победитель гонок. Судя по белой одежде, конструктор. А браслет говорит, что ты работаешь в «Универсуме». А меня зовут Лилис.

Она протянула руку. Он крепко пожал её.

— Я занимаюсь всякой ерундой с ДНК и микроорганизмами, — небрежно добавила она, будто речь шла о пустяке.

Бари заметил на её руке широкий золотой браслет с изображениями двойных спиралей и крупным кадуцеем.

— Та-та-та! А вот и наш победитель! — раздалось за их спинами.

Голос был приятным, мурлыкающим, но с насмешливой ноткой.

Они обернулись.

Краснокожий аресец двигался к ним лёгкой, скользящей походкой. Треугольное лицо, острый подбородок, прищуренные глаза с красноватым отливом — всё в нём говорило о хитрости и самодовольстве.

— Бари, — Лилис взяла его под руку, — это Сат, аналитик с Ареса. Говорят, его вызвали сюда из-за возможного повышения.

Сат попытался приобнять девушку, но она легко сбросила его руку и прижалась к Бари. На лице аресца мелькнуло недоумение, быстро сменившееся раздражением.

— А это Бари, — продолжила Лилис. — Представляешь, Сат, он настолько отважен, что, будучи учёным, рискнул участвовать в этом безумии, под названием «Троечные бега».

— Это не отвага, а отсутствие здравого смысла, — усмехнулся Сат. — И нехватка адреналина в обычной жизни. А нехватка адреналина, как известно, снижает возбуждение…

Он не успел договорить.

Бари резко оборвал его:

— Прошу прощения. Мне пора. Не люблю опаздывать.

Он освободился от руки Лилис, слегка поклонился и направился к центральному входу. Он хотел бы сорваться с места аллюром, но, чувствуя на себе взгляды обоих, шёл медленно, лениво, уверенный, что выглядит благородно.

— Воображала, — презрительно бросил Сат. — Пыль в глаза пускает.

— А по-моему, он умница и смельчак, — парировала Лилис. — А ты просто завидуешь.

— В следующем сезоне я тоже могу участвовать, если ты хочешь, — поспешно сказал Сат.

— Все равно ты не будешь первым ученым, кто сделал это. Ты всегда будешь вторым, Сат, — мягко улыбнулась она.

Эти слова ударили по самолюбию аресца сильнее, чем пощёчина. Они прозвучали как приговор, как клеймо на него самого и на все то, что он сделает в будущем.

«Ты всегда будешь вторым».

В нём вспыхнуло желание реванша — доказать, что он лучше во всём этого выскочки в белых одеждах.

Бари вошёл в резиденцию Великого Шерифа.

Архитектурных деталей было минимум, но богатство оформления поражало: своды и верхние ярусы стен были украшены биолюминесцентной смальтой — живыми панелями, мягко светящимися изнутри и меняющими оттенок при каждом шаге, словно внутри них текла живая радуга.

Он шёл по коридору, вдоль которого висели картины с изображениями планет и галактик. Лицо его светилось редкой для него радостью. На бледных щеках проступил тёплый румянец — отражение внутреннего нетерпения.

Лилис произвела на него впечатление, которое он не ожидал. Не только внешность — её прямота, открытость и доброжелательность вызывали уважение.

Но сильнее всего его поразило лёгкое возбуждение, возникшее, когда он коснулся её руки.

Это ощущение было новым — будто в нём сработал какой-то давно забытый механизм, о существовании которого он даже не подозревал. Это было не просто желание, а пробуждённый интерес, азарт исследователя, стремление понять её.

Великий Шериф встретил его радушно, улыбаясь белыми, почти алебастровыми зубами на фоне шоколадной кожи.

Он заключил Бари в крепкие объятия — настолько крепкие, что тот едва удержался на ногах.

Шериф, лимуриец-полукровка, был почти на две головы выше гостя и смотрел на него широко расставленными глазами на плоском лице.

— Это было храбро, дерзко… и ужасно безрассудно, — прогремел он. — Зачем ты полез в эти гонки, Бари? Ты же не простой На-Род.

Бари стоял с гордо поднятой головой, играя большим пальцем с перстнем на мизинце.

— Я хотел показать, что мы с ними равны, — спокойно ответил он.

— А если бы вместо того бедолаги погиб ты? — Шериф прищурился. — Твоё тело так же тащили бы к финишу.

— Я бессмертный, — вздохнув, но уверенно произнёс Бари.

— Хм. Ты долговечный, а не бессмертный, — усмехнулся хозяин. — С отрезанной головой бессмертия не бывает.

Он разразился громким смехом, отходя к столу задом наперёд — лемурийцы умели ходить в обе стороны одинаково уверенно.

Бари всегда считал это странной прихотью их конструктора: никакой эстетики, никакой возможности уйти, отвернувшись.

«Хорошо ещё, что ему не достался материнский третий глаз на затылке», — усмехнулся про себя Бари.

Двери открылись, и секретарь внёс поднос с тремя хрустальными кубками золотистого вина. Аромат напитка наполнил комнату.

Бари прикрыл глаза, представляя, как янтарная жидкость касается губ, щекочет нёбо, стекает тёплой струйкой по горлу. Он почти застонал бы от удовольствия, но голос Шерифа вернул его к реальности:

— Ты здесь не из-за победы, Бари. Я пригласил тебя, чтобы передать повеление Всемогущего Рода и Совета Старейших.

Погружённый в мысли о вине, Бари даже не заметил, как в кабинет вошёл ещё кто-то и остановился позади него.

В воздухе повисло напряжение. По телам присутствующих пробежала едва ощутимая дрожь — словно лёгкий электрический разряд.

— По велению Всемогущего Рода, — торжественно произнёс Великий Шериф, — ты, Бари, возглавишь новый проект в лаборатории «Голубой Марбл».

У Бари перехватило дыхание.

Лоб покрылся испариной.

Сердце замерло.

Он стоял неподвижно, не веря услышанному.

Это была не просто удача — это была мечта всей его жизни, протянутая ему в руки.

Тишину нарушало лишь «пение» воды в большом фонтане за окном. Затем кто-то позади Бари тихо присвистнул.

Шериф взял поднос с кубками.

— Познакомься, — сказал он. — Это твои люди: заместитель-аналитик и био-инженер проекта.

Бари обернулся — и бокал замер в его руке.

Перед ним стояла сияющая Лилис и мрачно жующий губы Сат, от чего его крючковатый нос казался ещё более загнутым.

Лилис смотрела на Бари с восторгом и нетерпением — в её взгляде читалось желание обнять его, поделиться мыслями, доказать преданность. Бари сразу понял, где хотел бы провести остаток дня.

Он поднял бокал.

— За новый биологический вид.

— За новый биологический вид, — хором повторили остальные.

Но уйти с Лилис сразу не получилось.

У выхода Бари заметил припаркованный автомобиль с гибридным устройством — колёса для земли, крылья для полёта на малой высоте. Шарлаховый металлик — цвет, который в столице считали почти неприличным. Слишком яркий, слишком дерзкий, слишком заметный. Единственный такой в городе. Машина принадлежала его брату Дону.

Тихо выругавшись, Бари стал искать взглядом владельца.

И вскоре увидел его: высокий, плотный брюнет с красивым, спокойным, почти бесстрастным лицом. Двуцветная бело-чёрная борода придавала ему брутальность. Дон шёл, не замечая Бари, с откровенным интересом разглядывая Лилис.

— Здорово, везунчик! — прогремел он, распахивая объятия. — Трофей в гонках — тебе, новый проект — тебе, самая красивая женщина в городе — тоже тебе!

Его голос, словно иерихонская труба, заставил дрогнуть даже стены. Лилис вздрогнула и с любопытством уставилась на мужчину.

— Лилис, это мой брат Дон, — нехотя представил Бари. — Дон, это Лилис, био-инженер проекта.

— Ну, если она только био-инженер, а не… — Дон многозначительно замолчал, разглядывая девушку так, будто раздевал её взглядом.

Бари сжал зубы. Он хотел бы приказать брату убрать свой похотливый взгляд, но не хотел мешать Лилис, если она сама решит, что Дон ей интереснее. Он посмотрел на неё, словно ища поддержки.

Лилис уловила напряжение и холодно спросила:

— А как это ты, Дон, так быстро узнал о решении Совета? Мы сами только услышали.

— Интуиция, — самодовольно ответил Дон. — У меня редкий талант чувствовать бытие.

Он явно рисовался перед ней. Золотой плащ из фотонного волокна сиял собственным светом. Манерность, позёрство — всё говорило о его жажде впечатлять.

Бари понимал: Дон не оставит Лилис в покое. И по её взгляду было видно — она тоже оценивает брата. Чтобы прекратить мучение, Бари вмешался:

— До завтра, Лис, — сказал он деловым тоном, протягивая ей слегка влажную от волнения руку. — Передай Сату, что жду вас в Пантеоне к полудню.

Затем резко, почти приказным голосом бросил брату:

— Оставь авто здесь. Поедем на моём родстере.

У Дона отвисла челюсть. Он молча последовал за Бари.

И никто из троих не заметил стоявшего неподалёку Сата — с язвительной ухмылкой и ненавистью в узких, тёмных глазах.

2

Всю дорогу в машине царило молчание.

Дон ёрзал на сиденье, не зная, с чего начать разговор, и это молчание казалось ему мучительным.

А Бари, возбуждённый новостью о назначении, просто думал о завтрашнем брифинге в Пантеоне — центральной лаборатории Всемогущего Рода.

Автомобиль остановился у побелённой биокерамической стены с узкой высокой дверью и несколькими маленькими окошками под потолком. Дон, пытаясь протиснуться внутрь, ругался и клялся разнести эту «проклятую дыру».

— Тебе давно пора ограничить себя в питании, — рассмеялся Бари.

— Тому, кто спроектировал этот вход, руки бы поотрывать, — пробурчал Дон.

— Ну не скажи! Идея отличная, — Бари улыбнулся. — Сделать такие двери в Магистрате и Пантеоне — сразу будет видно, кто «жирует» за счёт НА-РОДа.

Они вышли во внутренний двор под открытым небом.

Помещения, выстроенные буквой «П», делились на две части: официальные комнаты и большая лаборатория — с одной стороны, жилые — с другой. Напротив ворот виднелся выход в сад.

Дон огляделся, присвистнул и, направляясь к массивной двери гостевой, спросил:

— Кого оставишь тут вместо себя? Кто будет следить за порядком?

— Ты и будешь, — усмехнулся Бари.

Дон обернулся, приподнял бровь, глаза блеснули.

— Ты мне доверяешь?

— Нет. — Честно признался Бари. — Но надеюсь, ты поумнел после того, как Род затопил твоё жилище в назидание и без лишних объяснений.

— Они даже дознание не провели! — возмутился Дон. — На кой ляд надо было топить дом?

— Наказание за распущенность нравов.

— Могли бы сжечь, в конце концов! — кипятился он. — А то водой! Меня, Повелителя Воды, водой!

— Ты сам говорил, что вода очищает. И, вообще, брат, будь скромнее. То, что ты глава лаборатории «Океан», не делает тебя Водным Правителем.

— Распущенность… — Дон фыркнул. — А как же личные свободы? Все были довольны. Они же счастливы были побывать подо мной.

Бари поднял брови.

— Особенно дочь главы Совета, которую ты выкрал из-под венца.

— Да не спал я с ней! — возмутился Дон. — Подумаешь, вздремнули разок. Я же потом сам её привёз к застолью.

Бари расхохотался, вспомнив, как жених, у которого из-за волнения перегрелся эмоциональный модуль, увидев вернувшуюся невесту, бросился к ней, запутался в собственных ногах и, падая, стянул с неё белоснежную тогу.

— У тебя, брат, явные сексуальные отклонения.

— Сексуальным отклонением можно считать только отсутствие секса, — философски заметил Дон. — А не его избыток.

Он высунул длинный язык и быстро задвигал им, как ящерица.

Бари покачал головой.

— Ужин ещё не готов. Пойдём, покажу тебе наброски моих идей.

Лаборатория состояла из множества комнат: маленьких тёмных, с печами и дымоходами, и больших светлых. В одной из таких стоял подрамник с доской и огромный стол, заваленный рулонами ватмана.

Дон уставился на бумагу так, будто увидел динозавра.

— Ты что, решил реконструировать доисторическую эпоху? — пробормотал он. — Нормальные люди давно используют голографические проекторы и фотонные панели, где чертежи собираются сами — по мысли конструктора.

И всё же видеть живой, шершавый лист в мире, где проекты рождаются в биолюминесцентных матрицах, было не только странно, но и почему-то трогательно.

Дон разворачивал их один за другим, хмурясь всё сильнее.

— У тебя что, воображение совсем не работает?!

— Да не знаю! — вспылил Бари. — Я прикручивал головы к телам, прилаживал хвосты к попам, но всё выходит слишком… банально.

— Такие зеленокожие с огромной головой и чёрными глазами уже были. Кажется, их делали для Энцелады… или для кого-то рядом.

Дон отбросил один скетч на пол.

— А эти яйцеголовые со щупальцами вместо волос — это же проект для Хаумеи.

Он откинул ещё один лист и, увидев следующий, скривился.

— А это что за один сплошной мозг? Что ты собираешься запихнуть в этот бурдюк? Информацию со всей Вселенной? Так в нём ещё место останется.

Дон залился басовитым смехом.

Бари подошёл ближе, встав на цыпочки, чтобы заглянуть через плечо.

— Или вот ещё идея! — Дон стал серьёзен, но едва сдерживал смех. — Одна половина — для мышления, другая — для экскрементов. Обожрался, полный мозг дерьма, всё скапливается, а когда места нет — бух! И всё, тебя разорвало. Смерть.

— А что, идея! — Бари усмехнулся. — Не хочешь умереть раньше времени — не жри много. Ты бы в таком теле сдох на пятом году жизни.

Он залился смехом.

— Я не жирный, я сильный, — обиженно пробубнил Дон. — И вообще, творец должен быть добрым, а не подковырой вроде тебя. Ладно, другой вопрос: как эти жбанчики будут отличаться гендерно?

— Никак, — пожал плечами Бари.

Дон закашлялся, на лице проступил плохо скрываемый ужас.

— Я тушуюсь спросить… как они будут сношаться? Топтать друг друга и выносить мозг?

— Согласен, это не годится, — Бари выхватил эскиз и разорвал его.

Дон поднял другой лист.

— А это что за обесцвеченные участки льда?

— Микроорганизмы.

— Ты спятил?! Род создаёт очередной шедевр, а ты предлагаешь налёт на камне?

— Если параметры планеты потребуют, будут и пиявки, и инфузории, и летающие монстры. Вспомни Титан: гигантские медузы, поглощающие свет телом и всасывающие пищу огромным ртом. Отвратительные, склизкие создания.

Бари поморщился.

— А для земноводных правило одно: на планетах с мощной гравитацией — приземлённые, мускулистые. На маленьких — высокие и худощавые.

— Ты специалист, тебе виднее, — Дон не стал спорить. — В конце концов, набросай список того, что должно быть в обитателе, а потом методом тыка присоединяй разные части.

— Метод дилетанта, — фыркнул Бари.

— Я просто ожидал чего-то такого, от чего у меня заноет в чреслах от желания.

— Тебя ничто не изменит! — рассмеялся конструктор.

И вдруг взгляд Дона зацепился за карандашный скетч на дальнем краю стола. Он обошёл стол, насвистывая детскую мелодию, и поднял рисунок.

На него смотрели большие выразительные женские глаза. Пухлые губы улыбались мягко и тепло. Дон вздохнул — портрет был удивительно похож на девушку, которую он видел у дома Шерифа.

— Почему бы тебе не сделать обитателей похожими на нас? Ты же всегда говорил, что творения — На-Род — должны быть равны Избранным. Так пусть хотя бы внешне будут похожи на нас.

В глазах Бари вспыхнул интерес, но он отмахнулся:

— Никто этого не поймёт. Особенно Род. Все ждут от меня чего-то небывалого.

— Род? — Дон усмехнулся. — Во-первых, он всех любит. Во-вторых, он не сильно напрягался с новой планетой: она — копия Антихтона, только по другую сторону от Сола. Ты видел параметры. Может, это замысел Родника Вселенной. А может, у него просто вдохновение кончилось. Но у тебя есть шанс тоже ничего не выдумывать — создать то, что уже работает.

Бари пожал плечами, но в его взгляде мелькнуло напряжение.

Мыслительное поле внутри него уже приняло семя идеи. И генератор, скрытый глубоко в его сущности, запустился, раскручиваясь до полной мощности…

…По старинке в доме Бари было принято есть лёжа. В трапезной стояли три лежака, окружавшие с трёх сторон небольшой столик для блюд и напитков.

Дон, входя в комнату, вытянул шею, словно гусь, пытаясь разглядеть яства. По мере приближения к столу его лицо мрачнело.

— Ты хочешь, чтобы я сдох с голоду, — наконец констатировал он, разваливаясь на ложе. — Всем на Тильбюри известно, что ты ценитель всякой низкокалорийной экзотики, но я предпочитаю пищу с нормальным содержанием питательных веществ.

— Во-первых, — начал Бари, накладывая в тарелку из красной глины спиральные листья ламинарии, три протеиновые жемчужины и пару гравитационных яиц, — я тебя сегодня не ждал. А во-вторых, это только закуска. Позже подадут кашу из ферментированной спельты с биокультиватом.

Дон взял тарелку и, рассматривая её со всех сторон, язвительно сказал:

— В мире, где у всех нанопосуда и самонагревающиеся чаши, только ты можешь жрать из музейного экспоната. Ты бы ещё каменную миску выдолбил. Бумага, глина, старый авто… Ты живёшь в прошлом, брат.

Бари лишь пожал плечами, как будто это было его осознанное кредо.

— Короче, быть мне сегодня голодным, — закатив глаза, проворчал Дон. — Ну, я хоть надеюсь, танцовщицы будут?

Бари рассмеялся.

— Ты неисправим. — Он обернулся к двери: — Принеси моему брату колбаски в белом соусе, бобы и свиное вымя. Настоящее.

Дон поперхнулся:

— Настоящее?! Ты в своём уме? Натурал сейчас стоит дороже, чем мой годовой бюджет на лабораторию! Ты специально разоряешь себя ради этих твоих старомодных заморочек?

Бари пожал плечами.

— И кашу не забудь, — весело крикнул Дон роботу, хватая тарелку с закусками.

Где-то заиграла музыка, и в комнату, словно две бабочки, впорхнули танцовщицы в коротких газовых юбках. Кожа одной была белой, как алебастр, другая — цвета молочного шоколада. Высоко подняв головы и расправив плечи, они выставили грудь вперёд, делая розовые соски центром внимания.

Алые губы были чуть приоткрыты, придавая им страстность. Девушки медленно вращали бёдрами под музыку, проводили руками по телу — от бёдер к животу, от живота к груди. Затем резко отвернулись и застыли.

У Дона, который в этот момент жевал колбаску, на лице застыло разочарование. Он уже открыл рот, чтобы выразить недовольство, как танцовщицы нагнулись, поддели юбки большими пальцами и, прогнувшись, позволили лёгкой ткани упасть на пол, оголив упругие ягодицы. Дон удовлетворённо причмокнул.

Танец продолжился уже лицом к зрителям. Одна из девушек подняла руки к голове, вытянула из волос заколку, и пряди каскадом упали ей на спину. Она облизнула пухлые губы, и главный океанолог почувствовал лёгкое покалывание в паху. Он бросил взгляд на брата.

Бари, развалившись на ложе, не отрывал глаз от «молочного шоколада». Девушка, закрыв глаза и подняв голову к потолку, ласкала свою грудь, всем видом показывая, как ей это нравится. Потом её взгляд остановился на хозяине.

Он едва заметно качнул головой в сторону брата — знак присоединиться к блондинке, уже устроившейся на коленях Дона и закрывавшей ему весь обзор, периодически тыкая сосками в нос и глаза.

Бари оставил брата на растерзание танцовщиц и отправился к себе в спальню.

3

На следующий день Бари чувствовал себя как выжатый лимон. Он всю ночь не мог сомкнуть глаз, обдумывая предложение брата и перебирая в голове всё новые образы обитателей новой планеты.

Под утро он всё-таки поднялся и пошёл в лабораторию. Выразив идеи на бумаге, он наконец уснул в кресле — но сон оказался не отдыхом, а продолжением мучений.

Лилис пришла к нему во сне — не как случайная знакомая, а как нечто неизбежное.

Она стояла так близко, что он чувствовал тепло её дыхания на своей шее. Её волосы мягко касались его лица, будто живые. Она улыбалась той самой тихой, тёплой улыбкой, что он видел у дома Шерифа, но во сне она была глубже, почти зовущей.

Её губы едва касались его кожи — не поцелуй, а предвкушение. От этого лёгкого прикосновения по его телу пробегала дрожь, будто внутри него кто-то включал давно забытый механизм.

Её пальцы скользили по его груди, оставляя горячие следы, и чем ближе она была, тем сильнее в нём нарастало странное, почти болезненное напряжение — будто в глубине сознания расправляло крылья что-то, что он не мог назвать.

Он проснулся резко, с тяжестью в паху и измождённым лицом, чувствуя, что сон был не просто фантазией, а чем-то большим.

К своему удивлению, он застал брата в трапезной — тот бодро поедал сырно-медовые лепёшки и оставшиеся с ужина колбаски. Дон выглядел свежим, как огурчик. Увидев брата, он усмехнулся:

— А ты что, «шоколад» не любишь?

— Я не ем сладкое, — пробормотал Бари, не понимая, к чему вопрос, и, закрыв глаза, зажал переносицу пальцами.

— Зачем тогда держишь девицу? — искренне удивился Дон.

— Ааа, ты об этом. Она для дорогих гостей, — вымученно фыркнул Бари.

— А ты чем занимался? Выглядишь как потасканный, стоптанный ботинок.

— Не мог уснуть вчера.

— Чтобы заснуть, надо считать овец. Хороший способ, если ты не параноик. Я как-то одной недосчитался и всю ночь глаз не сомкнул — думал, что где-то рядом волк.

Его дробный бас раскатился по комнате.

Бари подошёл к столу, намазал лепёшку мягкой сырной массой с чесноком и зеленью и, прожевав, кивнул брату следовать за ним.

— Это будет Homo quadratus! — выдохнул Бари, едва переступив порог лаборатории. В его голосе звучал не просто восторг — почти священный трепет.

Он подошёл к деревянному держателю и резким движением провернул закреплённую на нём панель.

Но главное было не в жесте — а в нём самом: глаза блестели, дыхание было частым, будто внутри него работал какой-то скрытый механизм, раскрученный до предела.

— Я не спал всю ночь, — сказал он, хотя это было видно и без слов. — И вдруг… всё сложилось. Как будто кто-то взял и соединил линии за меня.

Он показал рисунок.

Взору Дона предстал Избранный — но не обычный. Фигура была вписана одновременно в круг и квадрат, в двух наложенных позах, с треугольником и пятиконечной звездой поверх туловища.

Идеальная вселенская пропорция.

Фигура была не просто красива — математически неизбежна.

Круг, квадрат, треугольник, пятиконечная звезда — всё сходилось в одной точке, в одном теле, в одном образе.

Дон смотрел, не мигая.

— Это… — он сглотнул. — Это будто сама Вселенная подсказала тебе.

Бари не ответил.

Он стоял неподвижно, но внутри него всё гудело — как будто в глубине сознания вращался огромный механизм, который он не мог остановить.

— Его тело будет микрокосмом, — тихо сказал он. — Земля, вода, воздух, огонь. Всё в равновесии. Всё в гармонии.

Дон подошёл ближе, разглядывая.

— Это гениально! Полная гармония Вселенной. Символ симметрии мироздания. Это лучшее, что я видел. Да, думаю, это лучший проект со времён сотворения Соляриса.

Бари стоял, широко расставив ноги и скрестив руки на груди, едва сдерживая улыбку.

Дон одобрительно кивал.

— Ладно. Я к Роду, а потом в Пантеон, — наконец, игриво произнёс Бари. — А ты распоряжайся здесь как у себя.

И, прихватив рисунок, он покинул лабораторию.

Дон проводил его взглядом и пробурчал:

— К Роду… Да ему, скорее всего, нет до нас дела. Забацал себе помощников в виде Избранных — вот мы и варимся в собственном соку. Напортачил — отвечай сам. Не припомню, чтобы он кому-то помог. А ещё считает всех своими детьми.

…У Бари было двоякое чувство. Он был в предвкушении встречи с Великим Родником Мироздания.

С одной стороны — душевный подъём, лёгкое головокружение от честолюбия и надежды, что его проект будет одобрен. С другой — странное, непривычное волнение, которого он никогда прежде не испытывал.

Это была смесь страха и растущей тревоги, энтузиазма и внутреннего дрожания. У него сосало под ложечкой, и он не мог понять: это предчувствие беды или те самые порхающие бабочки, что появляются перед победой.

Он быстро нашёл извилистую тропинку, уходящую в горное ущелье.

Он шёл в Храм Рода.

Это не был храм в привычном смысле. Не святилище, не алтарь, не место поклонения.

«Храмом Рода» называли хрустальную пещеру — живое творение, в котором сама природа будто хранила память о рождении мира.

Каждый, кто входил туда, замирал перед её ослепительной красотой и первозданной мощью. Пещера напоминала о хаосе начала времён, когда ледяные осколки сталкивались с огнём, рождая новую космическую систему.

Пройдя длинную галерею, Бари оказался в огромной зале.

Стены были покрыты кристаллами арагонита и кальцита — белыми, розовыми, коричневыми. Они мерцали в отражённом свете, создавая ослепительный, почти нереальный эффект.

Кристаллы образовывали причудливые фигуры — будто застывшие мысли, отпечатки голосов, следы тех, кто когда-то здесь был.

Из преданий Бари знал: пещерные кристаллы сохраняют образы и голоса. Возможно, эта игра света и тени и была их эхом.

Он ждал Рода.

Сначала его раздражало отсутствие хозяина мироздания, но постепенно воображение включилось в какой-то бессознательный процесс.

Хрусталь вспыхнул мягким золотистым светом, и пространство вокруг наполнилось тихим, глубоким гулом — не звуком, а вибрацией мысли.

Вдруг ему показалось, что по стене и потолку проскользнула дымчатая тень…

И тогда он услышал голос.

Не ушами — глубже.

— Вселенная… Она потрясающая и единственная.

Её нельзя сравнить ни с чем. Она — система систем, замкнутая в себе, самодостаточная.

В ней теряют смысл такие слова, как масса, форма, размер.

В ней есть всё: галактики и квазары, тёмная материя и космические лучи, межзвёздный газ и звёздные скопления, сверхмассивные чёрные дыры и чёрные дыры звёздной массы…

Свет в стенах начал складываться в образы. И Бари увидел маленькую галактику — тусклую, старую, будто выгоревшую изнутри.

— Это был Кракен, — продолжал голос. — Мой дом.

Стареющие звёзды Кракена мерцали бледно-жёлтым и красноватым светом. Они выглядели так, будто выжгли свои внутренние слои и обнажили горячие ядра. В этой галактике не было ярких голубых гигантов — только усталость, только тишина.

— Я знал, что Кракен поглощает тёмная материя. Что его тянет к себе неумолимый голод соседнего объекта.

Может быть, это была сверхмассивная чёрная дыра.

А может — молодая галактика, жадный галактический отрок, расширяющий свои владения.

Таков закон: сильный поглощает слабого.

Хрусталь вокруг Бари потемнел, будто вспоминая ту тьму.

— Но я не хотел быть слабым.

Не хотел быть тем, кого можно стереть космической пылью.

Я не стал ждать, пока юный пожиратель разорвёт Кракен.

Где-то глубоко во мне оставалась надежда, что за этой тьмой есть свет.

Перед Бари возник образ корабля — баранкообразного, стремительного, летящего сквозь хаотичные облака газа и пыли.

— Я искал порядок.

Даже в хаосе.

Даже в чёрной дыре есть структура, пусть примитивная, но понятная.

А Кракен… Кракен был прекрасен.

Но он умирал.

И я должен был найти место для нового проекта.

Свет в стенах стал ярче. Перед Бари открылась серебристая туманная полоса — рваная, как разлитое молоко.

— И тогда я увидел её.

Реку света.

Границу между Туманом и Огнём.

Хрусталь ожил, показывая мыслеформы Рода:

ледяные потоки, несущиеся в сторону раскалённого чертога;

искры, смешивающиеся с тающим льдом;

огненные звёзды, скручивающиеся в спираль;

туман, камни, пламя — всё вращалось, сталкивалось, рождало новое тело.

— Так появилась Первооснова. Я назвал её Сол.

И создал вокруг неё систему.

Солярис.

Свет погас так же внезапно, как вспыхнул.

И в тишине пещеры голос произнёс последнее:

— Я — Род.

Вседержитель.

Родник Мироздания.

И теперь ты знаешь, откуда всё началось.

Бари не отрывал взгляда от голографических проекций и слушал голос Рода так внимательно, будто тот раскрывал саму ткань мироздания.

Свет в стенах пещеры медленно угасал, образы растворялись, как туман на ветру. И тогда голос Рода стал ближе, тише — почти реально живым.

— Теперь ты видел начало, Бари.

Но я не показывал тебе прошлое ради прошлого.

Я показывал тебе путь. Тот, который привёл меня сюда… и тот, который привёл сюда тебя.

Хрусталь дрогнул, будто подтверждая его слова.

— Миры рождаются и умирают.

Галактики вспыхивают и гаснут.

Даже я — лишь часть этого цикла.

Но есть моменты, когда Вселенная требует вмешательства.

Когда порядок должен быть восстановлен.

Когда кто-то должен сделать шаг туда, куда не ступал никто.

Бари почувствовал, как воздух вокруг стал плотнее, будто сам мир слушал.

— Ты здесь не случайно.

Ты — не наблюдатель.

Ты — продолжение моего выбора. Того выбора, который я сделал, когда покинул Кракен.

Повисла тишина. Глубокая, как межзвёздная пустота.

— Я создал Солярис, чтобы дать шанс. Теперь этот шанс — в твоих руках. Ты пришёл сюда, потому что настало время узнать, что именно ты должен сделать.

Свет в стенах вспыхнул снова — мягко, как дыхание.

— Слушай внимательно, Бари. С этого момента начинается не моя история.

Твоя.

— Многие думают, что я слишком занят, и мне нет дела до вас.

Но я создал Избранных не только для помощи. Я создал вас для общения. Сейчас ты чувствуешь пустоту —

от страха, что твой проект будет недостаточно хорош;

от тяжести сомнений;

от томления к женщине, которая, как ты думаешь, будет мешать тебе в работе.

Бари чуть не поперхнулся. Род озвучил то, что он скрывал даже от самого себя. У него возникло острое, почти болезненное ощущение, что Род знает его глубже, чем он сам.

— Но скоро каждая клеточка твоего тела и души будет наполнена верой в себя, — продолжал Род. — Важно не то, что ты делаешь, а с каким сердцем ты это делаешь.

— Я… не уверен, что справлюсь, — прошептал Бари, скорее себе, чем Роду.

— Это хорошо. Сомнение — путь к пониманию. Уверенность в собственной непогрешимости — путь в тупик. Ты должен научиться слушать себя. Слышать мироздание, но сохранять свой взгляд. Тогда у тебя всё получится. Тогда ты обретёшь силу и веру.

Бари сглотнул.

— Возможно, созданный мной обитатель не будет идеальным. И я переживаю за это.

— Тебе не за что переживать. Никто никогда не видел нового обитателя Голубого Марбла. Его образ пройдёт через твою личность. Именно это придаст ему оригинальность и ту самую соль, что отличит его от всех других.

— Если у меня появятся вопросы… как я смогу связаться с тобой?

— Нет нужды приходить сюда каждый раз. Я не только здесь. Я везде. Ты научишься ощущать моё присутствие. Тебе лишь нужно мысленно обратиться ко мне — и ответ придёт. Опусти ум в область сердца. Следи, чтобы оно оставалось в мирном состоянии.

Бари покидал Храм с совершенно иными переживаниями, чем те, с которыми пришёл. Внутри него будто сместился центр тяжести.

Он обрёл множество новых задач, новых направлений, новых смыслов — но странным образом это не давило, а, наоборот, придавало сил.

Он чувствовал, что все эти трудозатраты будут компенсированы не материальными благами, которыми он и так владел, а чем-то куда более тонким: особым внутренним настроем, новой тональностью восприятия, при которой весь мир начинает выглядеть иначе.

И ещё — его удивляло, что Род не попросил показать эскиз. Это было похоже на доверие. Но вместе с доверием пришла и ответственность, тяжёлая, но светлая.

Он шёл в Пантеон, и с каждым шагом ощущал, как меняется ритм его сердца.

Будто мир вокруг него расцветал, становился ярче, живее, объёмнее.

Даже воздух казался другим — прозрачнее, насыщеннее.

Он знал: что бы ни случилось с проектом, он может рассчитывать на Рода.

И от этой уверенности внутри него расправлялось что-то тёплое, тихое, почти детское.

Бари был по-настоящему счастлив.

4

Наука может быть не только познавательной, но и красивой…

Именно об этом подумал Бари, подходя к зданию Пантеона. Он не был здесь давно, и многое изменилось.

Перед входом стояла точная копия огромного фотонного источника синхротронного излучения — такого же, какие используют для исследований в физике твёрдого тела, быстрых химических реакций, биологии и смежных областей.

Сам Пантеон был монументальным сооружением из бетона, свинца, стали и стекла. Круговой план, полусферический купол и ориентация по четырём сторонам света отражали взгляды Великого Рода на устройство Вселенной.

Постояв перед входом, накручивая прядь длинных волос на палец и глядя немигающим взглядом на величественное здание, Бари глубоко вздохнул, переборол волнение и уверенно вошёл в «святилище» всех Избранных.

За административной стойкой крутились двое.

Одна — смазливая девица с аппетитными формами — подняла глаза на вошедшего, тут же нацепила профессиональную улыбку и дёрнула за рукав напарницу. Та резко обернулась, уставилась на Бари и достаточно громко предположила, что он и есть новый глава проекта «Голубой Марбл».

— Это же он выиграл бега, — тихо пробормотала молодая администраторша, явно строя глазки подходящему к стойке Бари.

— Рады приветствовать вас в здании Пантеона, Главный Конструктор, — бесстрастно, отрывисто и деловито произнесла её напарница — «административный сухарь», как тут же окрестил её про себя Бари. — Я ваш личный ассистент. Буду заниматься рабочими и личными вопросами. Меня зовут Алекса.

Её тонкие губы едва тронула подобие улыбки, вытягивая их почти в прямую линию.

Алекса была некрасивая, бесформенно-худая женщина неопределённого возраста. Покинув административную тумбу, она жестом пригласила Бари следовать за ней и тяжёлой, медленной походкой, ступая на пятки, направилась по длинному коридору.

Мысленно пожалев, что его ассистентом оказалась не та мило-смазливая девица за стойкой, Бари одарил её озорной, чуть извиняющейся улыбкой и последовал за носатой дурнушкой.

— Это ускорительная лаборатория. Здесь проводят эксперименты с помощью коллайдеров и изучают нейтрино, — громко объявила Алекса, проходя мимо огромной стеклянной двери.

Вдруг из одной комнаты вырвался поток яркого света, озарив длинный тёмный коридор.

— Электрики работают над установкой продвинутого источника света, — пояснила ассистент, — она будет давать сверхинтенсивный свет для научных и технологических исследований. Это будет один из самых ярких искусственных источников ультрафиолетовых и мягких рентгеновских лучей, — восторженно объясняла женщина.

Бари понимающе кивнул.

— Здесь, — Алекса махнула рукой на кабинет, — экспериментальный аппарат для создания ультравысокого вакуума. Его используют для изучения магнетизма и электронной структуры. А там, — кивок в другую сторону, — испытывают мощную импульсную лазерную установку. Представляешь, ГлавКон, лазер развивает такую мощность, что способен зажигать микрозвёзды из плазмы, температура которой во много раз превышает температуру нашего Сола.

Глаза Алексы загорелись. Они стали большими, глубокими, лучистыми — в них можно было утонуть, словно в омуте. И несмотря на некрасивость всего лица, глаза делали эту женщину неожиданно привлекательной.

Наконец, они остановились перед плотно закрытой двустворчатой дверью из оптического композита — поверхность поглощала свет так же жадно, как чёрная дыра поглощает пространство.

— Ну вот. Это — обитель откровения твоих помыслов.

И Алекса широко распахнула обе створки.

За большим, тяжёлым, восьмиугольным столом с массивной мраморной столешницей сидело семь Избранных. Бари сразу узнал улыбающуюся во весь рот Лилис и нахмуренного, вытянувшегося, словно проглотившего аршин, Сата.

Размеренной, уверенной походкой, с лёгкой, но всё же официальной улыбкой на губах, Бари подошёл к свободному месту.

Он окинул присутствующих цепким взглядом голубых глаз, в которых стояло нескрываемое любопытство, удобно устроился в кресле и, сцепив пальцы в замок, упёрся локтями в подлокотники.

Алекса, подойдя к креслу начальника, начала представление:

— Твоя десница — аналитик Сат. На нём организация работы и промежуточные анализы творения.

Сат слегка кивнул и холодно добавил:

— Такое впечатление, что физика и математика — моё хобби. Вообще-то, на мне ещё и физмат-лаборатория. Почему-то все игнорируют физические законы в живом организме, — ухмыльнулся он. — Но без них, к сожалению, никуда.

Бари бросил взгляд на Лилис. Она, улыбаясь, восторженно смотрела на Сата и одобрительно кивала, явно поддерживая его.

— Глава химической лаборатории Нерина, — продолжила Алекса. — Занимается химическими процессами в живых организмах, взаимоотношениями видов и эмоциональной связью.

Молодая женщина невероятной красоты поднялась, демонстрируя статную фигуру, едва скрытую полупрозрачной тогой, подпоясанной золотым поясом. Её кожа была белой, почти бледной, словно морская пена. Игриво поправив длинные золотистые волосы, она улыбнулась и скорее пропела, чем произнесла:

— Надеюсь быть тебе полезной.

Щёки её зарделись нежным румянцем, и она смущённо добавила:

— Я имею в виду… мою лабораторию.

Кто-то ехидно хмыкнул.

«Эту красотку надо держать подальше от Дона, — промелькнуло у Бари. — Мне не нужны разборки и сплетни».

— Глава техников, повелитель скелетов и каркасов — Булат Булатович, — объявила Алекса. — Хитроумный, потрясающий инженер. Самый добрый. Мы зовём его БуБу.

Несмотря на лестное представление, мускулистый, широкоплечий мужчина лишь грустно улыбнулся, не сказав ни слова.

«Выглядит несчастным, словно и не рад участию в проекте. Надо поговорить с ним отдельно», — отметил Бари, рассматривая его вымученное лицо, скрытое бородой, сливающейся с тёмными кучерявыми волосами.

— Специалист по чрезвычайным ситуациям и живучести — Дай-Чин! — сам отрекомендовал себя вскочивший с места мужчина в кожаных доспехах с тёмными карбо-сплавными пластинами, которые, казалось, невозможно пробить.

Он был высок, с абсолютно прямой спиной. Длинные чёрные волосы были собраны в пучок на макушке и скреплены шпилькой.

Дай-Чин молча сверлил Бари раскосыми, холодными глазами. ГлавКону стало немного не по себе от этого цепкого взгляда.

«С ним надо быть настороже. Эти вояки всегда себе на уме», — подумал Бари.

Сидящая рядом с ним Лилис, тоже не стала ждать представления и бойко выпалила:

— Микробиолог Лилис. На моей лаборатории вирусы, бактерии и генетика.

Бари посмотрел ей прямо в глаза, еле заметно улыбнулся и, приподняв бровь, сказал:

— Я бы хотел, чтобы новый обитатель не болел. Думаю, вашей лаборатории не придётся много работать.

— Как раз придётся, — дерзко ответила Лилис. — Надо будет придумать невосприимчивость организма к любой инфекции. Ты что думаешь, новая планета — вакуум? Мы сами туда притащим бактерии и микроживность на своих подошвах.

Бари улыбнулся шире.

— Ну что ж, будем работать вместе. У меня есть идеи.

Кто-то снова ехидно хмыкнул. На этот раз Бари заметил блеск в глазах Сата.

Алекса наигранно кашлянула:

— Законник проекта — Лексерман.

Бари удивлённо посмотрел на невзрачного пожилого мужчину с обильной растительностью на узком лице.

— Я не знал, что в проекте будет специалист по правоведению.

— Разумеется, — слегка грассируя произнёс Лексерман. — Всё должно соответствовать вселенским законам.

— Надеюсь, ты не похож на стряпчих Великого Шерифа, которые с лупой ищут запятые и изматывают всех своей дотошностью, — без злости заметил Бари.

Лексерман тронул свой большой кривоватый нос — привычка, появлявшаяся, когда ему нужно было время подумать. Его глаза были живыми, хитрыми.

Через минуту он ответил:

— Это будет зависеть от твоих шагов, Главный Конструктор.

«Хитер, однако, законник. Ну ничего — на каждый такой болт есть винт с левой нарезкой», — усмехнулся про себя Бари.

— Лабораторию морфологии представляет Физия, — объявила Алекса.

Бари бросил взгляд на женское лицо с крупными и грубыми чертами. Особенно большим был нос. Ее нос — это была отдельная песня. Точнее, ужасная какофония на фоне остальной приятной эвфонии от ее тела — высокого роста, дополненного подтянутым телосложением, не сутулившейся спины и царственно сидящей на плечах головы.

Молодая женщина имела большие ореховые глаза, гордо смотрящие на мир непримиримым взглядом. В этом взгляде отражалась самоуверенность, упрямство и даже презрение.

«Своенравная. Если что-то взбредёт ей в голову — переубедить будет невозможно», — отметил Бари.

Он хлопнул в ладони:

— Ну что ж! Впереди у нас большая работа. Завтра я представлю свой проект. Сегодня у Алексы получите параметры новой планеты и разработайте всё, что должно входить в обитателя, исходя из вашей специализации. А сейчас — все свободны.

Все с любопытством посмотрели на свёрток на столе, но, разочарованно поняв, что «детище» нового конструктора они сегодня не увидят, стали шумно отодвигать стулья и выходить.

Лилис бросила взгляд на Бари. Он смотрел на неё в упор — взгляд был загадочным, интригующим, даже немного бесстыдным.

— Сат, — позвала она, — подожди меня у входа.

Заместитель главного конструктора кивнул и послал ей воздушный поцелуй. Лилис «поймала» его пальцами и перенесла на свои алые губы. Лицо Сата просияло, и он покинул кабинет.

Они стояли друг напротив друга, и в их взглядах не было ни тени сомнения.

5

Плотоядные, нагло-оценивающие, голодные — они оба понимали: именно сейчас должно случиться то, о чём каждый из них думал по ночам.

Дыхание Бари участилось.

Одно мгновение — и он, словно пантера, оказался рядом с Лилис. Она даже не успела моргнуть, как оказалась в его объятиях.

Он запустил руку в её огненную копну волос, притянул к себе — и их губы столкнулись в поцелуе, который был слишком долгим, слишком требовательным, чтобы остаться просто поцелуем.

Лилис едва удержалась на ногах и облокотилась на столешницу, чувствуя, как по телу пробегает горячая волна.

Дальше всё произошло стремительно, почти неосознанно — как будто их тела сами знали, что делать.

Стол, приглушённый свет, их сбившееся дыхание, приглушённые звуки, которые они пытались удержать в себе…

И то, как они на мгновение замерли, прижавшись друг к другу, будто боялись разрушить хрупкое, но невероятно сладкое мгновение.

Когда всё стихло, Лилис обвила руками его шею, а Бари, всё ещё удерживая её, прошептал ей в ухо — низко, хрипло, почти требовательно:

— Это было лучше, чем я представлял. Но мне этого мало. Я приеду к тебе сегодня. Согласна?

Лилис мягко высвободилась из его рук, поправляя тунику. В её взгляде мелькнуло разочарование — и лёгкая, почти девичья смущённость.

— Сегодня обед у Шерифа. Вся семья собирается… Если хочешь, я приду к тебе вечером сама.

Бари нахмурился:

— У меня Дон. Ты знаешь его репутацию. Не хочу, чтобы ваши имена даже рядом стояли в разговорах.

Лилис криво усмехнулась:

— У тебя Дон, а у меня Сат.

Бари резко поднял голову:

— Что он делает у тебя?

— Живёт, — спокойно ответила она. — Он же с Ареса. Всегда останавливается у меня, когда приезжает. Мы друзья.

Бари сжал челюсть, но взял себя в руки:

— Ладно. Я решу это. До отправки на Голубой Марбл он может жить при лаборатории. Или я найду ему жильё, достойное моего заместителя.

Лилис слегка коснулась его губ кончиками пальцев — коротко, почти дразняще — и, поиграв глазами, вышла из кабинета.

В коридоре она подошла к Сату, чмокнула его в щёку и весело сказала:

— Он сказал, что подыщет тебе жильё, где ты сможешь жить и работать до отлёта.

Сат довольно улыбнулся:

— Я не сомневался, что тебе он не откажет. Видела проект?

Лилис, не отвечая прямо, бросила взгляд на дверь кабинета и тихо сказала:

— Советую тебе завтра зайти к нему до совещания.

Xxx

— Хорошо, что ты пришёл пораньше.

Бари оторвал взгляд от бумаг и жестом указал Сату на стул.

Сат, как обычно, блаженно развалился в кресле, поигрывая световым стилусом между тонкими пальцами — расслабленный, уверенный, почти ленивый.

— Ты, как мой заместитель, должен узнать это первым, — начал Бари.

Он развернул скрученный в рулон набросок.

Тонкие аристократические черты Сата вдруг стали неприятно резкими.

Или это Бари так увидел — но перемена была очевидной.

— Ты хочешь сказать, что новый обитатель будет похож… на Избранных?

В голосе Сата смешались недоумение и тревога.

Бари молча кивнул.

— Это походит на театр абсурда. Нет, хуже — на бредовую иллюзию. Скажи, что это солёная шутка.

— Отнюдь.

Сат втянул голову в плечи, развёл руками:

— Они должны быть нашей противоположностью.

Бари встал, подошёл к нему и склонился над сидящим помощником, опершись одной рукой о стол, другой — о спинку кресла.

Он нависал над Сатом, как орёл над добычей.

— А кто это сказал? Это моё творение. Моё видение. И я желаю, чтобы он был венцом предыдущих сотворений. Ты же не будешь отрицать, что Избранные — верх совершенства? Так почему бы не взять это за образец?

В глазах Сата вспыхнуло беспокойство. Он прекрасно понимал: такой подход делает Бари неприкасаемым. Критика становится невозможной по определению.

Но бунтарский дух взял верх. Сат резко поднялся, отодвинув руки Бари, и, высоко вскинув голову, произнёс:

— Сначала тебе нужно получить большинство голосов Совета. А я не уверен, что Избранные поддержат эту…

Он хотел сказать «бредовую», но, улыбнувшись своей хищной, почти гипнотической улыбкой, закончил:

— …экстраординарную идею.

И, гордо вскинув голову, вышел из кабинета.

Бари тихо пробормотал:

— А ты, красная твоя рожа, как я понимаю, против.

Когда дверь кабинета мягко закрылась за его спиной, Сат остановился в коридоре. Ни один мускул на его лице не дрогнул. Он дышал ровно, спокойно — почти медитативно.

Но внутри него происходило совсем другое.

Не вспышка гнева.

Не ревность.

Не обида.

Эти чувства были слишком примитивны, слишком шумны.

Сат никогда не позволял себе шумных эмоций.

Внутри него медленно, методично, как включающийся механизм, запускалось холодное, точное, математическое недовольство.

Он мысленно воспроизвёл сцену:

Бари, нависающий над ним.

Тон, которым тот говорил.

Уверенность, граничащая с самодовольством.

Сат слегка приподнял подбородок. Его глаза сузились — не от злости, а от концентрации.

«Он считает, что может позволить себе всё.

Он считает, что его вдохновение — это закон.

Он считает, что я буду стоять в стороне и смотреть, как он превращает проект в собственный пьедестал.»

Он медленно выдохнул.

«Пусть считает и наслаждается моментом.

Он сделал шаг вперёд — спокойный, уверенный, почти ленивый. Но в этом шаге была скрытая сталь.

«Я не буду кричать.

Я не буду спорить.

Я не буду бросать вызов в лоб.

Это делают слабые.»

Он провёл пальцем по гладкой поверхности стены, будто проверяя её на прочность.

«Я просто подожду.

Сат слегка улыбнулся — тонко, почти незаметно. Улыбкой человека, который уже видит несколько ходов вперёд.

И пошёл дальше по коридору,

ровно, спокойно, как будто ничего не произошло.

Но если бы кто-то мог заглянуть в его мысли, он бы понял:

в этот момент родился противник, который никогда не действует импульсивно,

но всегда — эффективно…

…Через некоторое время дверь снова открылась, и шумная толпа лаборантов из Совета ввалилась внутрь. Они что-то обсуждали, смеясь, но, увидев напряжённое лицо Бари, мгновенно стихли.

Сата среди них не было.

Все расселись.

Бари бросил многозначительный взгляд на Лилис — но её лицо было абсолютно спокойным, будто вчерашнего не существовало.

— И о чём был смех? — спросил он, стараясь выглядеть непринуждённым.

— Лексерман рассказывал об истерике своей жены вчера, — за всех ответил Дай-Чин и снова прыснул смешинкой между губ.

Затем, утирая выступившую слезу, он продолжил:

— Короче, вчера он вернулся домой после Совета, его жена была убита горем. Когда он спросил, что произошло, она, заламывая руки и чуть ли не бившись головой об стенку, поведала, что случилось, пока он отсутствовал.

Все дружно снова хихикнули, а Дай-Чин рассказывал дальше:

— Но мы смеялись не от того, что произошло, а над тем, как он рассказывал.

Дай-Чин, начал подражать грассированию Лексермана: