Бесплатный фрагмент - Когда мёртвые шепчут

Когда мёртвые шепчут

АННОТАЦИЯ

Аня не верит в совпадения.

Журналистское чутьё подсказывает ей: убийство богатой наследницы и гибель девушки в северном посёлке — звенья одной цепи. Но кто поверит, что предчувствия, тревожные сны и ощущение чужого присутствия — не игра её воспалённого воображения?

Она слышит шёпот в темноте и идёт по следу. Пока Аня ищет ответы, за ней наблюдает мужчина, уверенный: она замешана в смерти его невесты. Но чем ближе они друг к другу, тем страшнее тайна, с которой им придётся столкнуться.

После смерти одни голоса замолкают навсегда. А другие продолжают шептать…

ПРОЛОГ

Я проснулась от собственного крика. Вокруг было темно и глухо, как будто меня закопали под землю — туда, где нет ни верха, ни низа. Потом пришёл холод: он медленно полз по коже под одеждой, разгоняя мурашки и шевеля волоски на теле. И ещё… шум. Далёкий и странный, будто ветер в листве. Но он звучал не откуда-то извне, а внутри черепа, как шёпот. Шшшш… А потом ощущение, будто кто-то схватил меня за плечо, выдернул из сна и сразу отпустил, возвращая мне зрение и слух.

Я рывком села в постели, пытаясь понять, где нахожусь, судорожно дыша. Хижина была холодна, как ледник: печь давно остыла, а окно запотело изнутри. Грудь вздымалась в попытках успокоить рваное дыхание. Моё тело отреагировало быстрее сознания — руки подняты в защитном жесте…

И тут я увидела это: тусклый лунный свет, пробивавшийся сквозь окно, осветил мои руки, покрытые какой-то тёмной жидкостью. Я медленно поднесла ладони к лицу. Пахло… кровью. Обе руки были в крови от запястий до кончиков пальцев. Под ногтями кровь была почти чёрной, запёкшейся, а на ладонях — ещё свежая, липкая.

— Что за… — зашептала я, но голос сорвался.

Я сбросила с себя шкуру, которой укрывалась на ночь, и вскочила с кровати, лихорадочно оглядываясь: лавка, пол, остывшая печка… Я резко повернулась к двери, вспоминая, запирала ли её перед сном. Щеколда была на месте.

Я подошла к окну. Оно было сплошным, открывалась только маленькая форточка. Сейчас она была приоткрыта, впуская в дом холодный ночной воздух. За окном была темень — ночь ещё не закончилась. Сквозь стекло угадывались лишь силуэты деревьев. Где-то вдали тявкали собаки.

Я подошла к ведру у двери и опустила в него руки, разбивая тонкую корку наледи. Вода тут же потемнела. Ржавый, металлический запах ударил в нос.

Стук в висках усилился. Я не помню, чтобы выходила. Я не помню… ничего. Где я могла пораниться? Откуда кровь?..

Оттерев ладони, я вымыла пальцы, выскребая засохшую кровь из-под ногтей. Ощупав голову, живот, руки, ноги я не нашла ни ран, ни синяков, ни царапин.

Стало понятно, что кровь была не моей.

— Тогда чья это кровь? Что я сделала? Где я была? На улице? Ходила во сне?.. А если там, перед домом, кто-то лежит? Раненый?.. Или — я… я кого-то…

Мысль о том, что я могла кого-то ранить, и теперь на моих руках чужая кровь, выбила воздух из лёгких. Голова закружилась. Я бросилась к двери, отодвигая щеколду. Холод ворвался в хижину мгновенно, ударив в лицо. Снаружи пахло дымом и соснами.

Я шагнула вперёд — снег хрустнул под босыми ногами. Я забыла обуться, но мне было всё равно. Я огляделась. Вокруг — нетронутый, тонкий слой снега, что выпал ночью. На нём не было ни капель крови, ни следов человека, ни зверя.

Вдруг вспомнилось предупреждение Туяры оставаться в доме до рассвета. Я вернулась внутрь, заперла дверь, разожгла печь и снова залезла в кровать.

Так я и просидела, обхватив руками колени и не отрывая взгляда от огня, до самого рассвета.

ГЛАВА 1

— Положи. Пресс-папье. На место.

Голос у босса был ровный, но с таким холодком, что я тут же замерла с поднятой рукой. Он сидел за столом, сложив пальцы в замок, и смотрел на меня так, будто я держала в руках не безобидного стеклянного медведя с лупой в лапе, а ядерную бомбу, которая при малейшем неосторожном движении с моей стороны сотрёт человечество с лица земли.

— Да что с ним случится-то, Господи? — фыркнула я, вертя зверя в руках. — Сто лет тут стоит, пыль собирает.

— Вот именно. Сто лет! Это — подарок моей дочери. Положи, кому говорят!

Я закатила глаза и с преувеличенной осторожностью поставила стеклянную безделушку на место.

Алексей Романович моментально потянулся вперёд и придвинул фигурку поближе к себе. С таким видом, будто я её украсть пыталась. Я с трудом сдержалась, чтобы не закатить глаза.

— Ты со своими шаловливыми ручками, Аня… — начал он, скалясь, но я перебила:

— Что не так с моими руками? — я скрестила их на груди.

— А то, что растут они у тебя явно не из того места, вот что, — отрезал он. — Напомнить, что случилось с блюдцем в прошлый раз? Как ты в сердцах шмякнула его об стол? А потом я, уставший, голодный, после десяти часов верстки свежего номера, мотался по городу в поисках замены тому самому фарфору, который мне жена подарила на годовщину нашей свадьбы!

— Ну я же извинилась.. И даже потом торт принесла… — буркнула я.

— За триста рублей из круглосуточного ларька за углом. Спасибо, Аня. Был растроган до слёз. Но изжога — штука беспощадная. Я потом два дня лекарства пил, чтобы пережить твои искренние извинения.

Я плюхнулась на стул, шумно выдохнула и посмотрела на него. Босс, конечно, мог быть язвительным и въедливым, но при этом всегда был на моей стороне.

Когда коллеги-мужчины намекали, что журналистика — не женское дело, а герои моих статей грозились личной встречей в подворотне, и даже когда местные чиновники пытались надавить, он всегда был за меня, давая всем им отпор.

Он был моим редактором, моим учителем и моей каменной стеной. И я знала, что Белов никогда не подставит.

Я пришла в редакцию «Городские вести» сразу после университета с ещё свежим дипломом, блеском в глазах и желанием свернуть горы. Алексею Романовичу хватило пары минут, чтобы понять: со мной будет непросто. Я была слишком настырной, хотела всё и сразу и не собиралась довольствоваться рутинной работой.

Сначала мне поручали мелочи: фоторепортажи с городских новогодних мероприятий, заметки о ремонтах дорог, интервью с завхозом школы №18. Всё, что никто не хотел делать, летело ко мне в папку. Я писала быстро, чётко, без жалоб и всегда в срок. Но чем больше я писала, тем отчётливее понимала, что это не то, для чего я пришла в журналистику. Мне тесно в новостных рамках про детские утренники и ДТП, я хочу вгрызаться в истории, докапываться до сути, вытаскивать наружу то, о чём у других не хватает смелости рассказать.

— Хочу расследование, — заявила я однажды боссу, постучавшись в его кабинет.

— Найди тему — поговорим, — пожал он плечами, казалось, совсем не удивившись.

Я две недели рылась в открытых данных, спала по три часа в сутки, обложилась схемами, таблицами и сводками. И вернулась в его кабинет с цифрами, распечатками, выписками, логическими выводами и дрожащими от возбуждения руками.

Алексей Романович внимательно выслушал меня, потом долго молчал, перелистывая бумаги и заставляя нервничать. Лист за листом, документ за документом.

— Здесь нужен опытный журналист, — сказал он наконец, и впервые я заметила в его голосе что-то вроде сомнения. — Думаю, можно поручить Сергееву.

— Вы так уверены, что я не справлюсь?

— Дело не в этом. Просто… слишком большое дело наклёвывается. Я бы поручил его кому-нибудь… с опытом.

— И другого пола, — бросила я.

— Не начинай, Аня.

— Тогда поручите это дело мне. И, если сомневаетесь, назначьте кого-то мне в напарники.

Он задумался. Потом кивнул, потянулся к телефону и сказал:

— Тебя устроит Костя? Арефьев? Дисциплинированный, исполнительный. Без фантазии, зато с отличной памятью и точностью армейского хронометра. Будет твоими руками и ногами.

С Костей мы и правда сработались. Иногда он не понимал, зачем я часами просиживаю в городском архиве, выискивая договор аренды какой-то подвальной кладовки пятилетней давности. Не понимал, но шёл и заказывал нужные тома, когда я просила. Он находил нужные документы, ездил в командировки, ждал у кабинетов. И если поначалу между нами была дистанция, то уже через пару месяцев мы понимали друг друга с полуслова и полувзгляда.

Расследование затянулось почти на год. Сначала всё было, как в кино: азарт, карты на стене и доска с фамилиями, названиями фирм и мест. Потом началась рутина: сверка реестров, ожидание справок, тупики. Костя копал документы, а я опрашивала людей. Кто-то отшивал вежливо, кто-то — с угрозами. Пару раз даже, на всякий случай, записала номера машин.

Когда материал был готов, я думала: всё, вот он — мой звёздный час. Алексею Романовичу я передавала распечатку с надеждой на похвалу и признание. Он прочитал. Потом вызвал юристов.

И тут начался ад.

— Это убрать.

— Вот это — переформулировать.

— По этому пункту нас могут обвинить в клевете, если не будут собраны неопровержимые доказательства.

— А тут у вас — предположение, поданное как факт.

Я злилась и негодовала. Считала, что они выхолащивают мой текст, делают его безликим и скучным. Они урезали — я спорила. Они требовали источников — я билась в ярости: «Ну я же там была! Лично с ним разговаривала!»

Юристам было плевать. И вот тогда я и ворвалась к боссу в кабинет, жалуясь на произвол и грохнув несчастное блюдце об стол, на что Алексей Романович спокойно ответил:

— Они не враги тебе. Они — твои щиты, чтобы потом не пришлось спасать твою шкуру в суде по делу о клевете.

Я переписывала статью дважды. В третий раз мы перерабатывали её уже с боссом. Сидели допоздна. Он читал вслух, я правила.

— Видишь? — сказал он, подчеркивая абзац. — Тут ты оставила суть, но написала так, что при всём желании не к чему придраться. Это и есть настоящая журналистика. Не хайп и не громкий скандал, а выверенный, точный удар на основе проверенной информации.

И когда статья вышла — с заголовком, о котором мы спорили с Беловым почти целую неделю, — я вдруг поняла, это работает.

Через два дня мне написала бывшая сотрудница одной из компаний из схемы. Анонимно. С дополняющими документами и подробностями по одной из сделок.

Чуть позже — звонок от мэра с просьбой прислать документы на проворовавшегося сотрудника. А потом — мне пришла повестка в суд по делу о клевете.

И всё это время босс был рядом. Он говорил, кому и как отвечать, сидел на встречах с адвокатами. А когда дело о клевете закрыли с формулировкой: «в связи с отсутствием состава преступления», и я пришла его благодарить, он только хмыкнул:

— Ну вот, а ты упрямилась… Вместо того, чтобы адвокатов нанимать да по судам бегать, мы сидим, кофе пьём и просто разговариваем. Запоминай, девочка: всё решает подготовка. После драки уже поздно кулаками махать.

Он был прав, в тот раз. Сегодня — нет. Сегодня он ошибался.

ГЛАВА 2

— Повторяю тебе: это временно. Поедешь, отдохнёшь, снимешь атмосферный репортаж про якутские обряды и традиции. Весна, костры, народные песни, гуляния — всё вот это. Воздухом хоть подышишь. Ты вообще когда последний раз на улицу выходила просто погулять, а?

Он говорил таким тоном, будто предлагал курорт, а не билет в ссылку. Можно подумать, он заботится о том, что я мало гуляю, а не пытается спрятать меня подальше от главного фигуранта моего расследования.

И всё из-за той самой угрозы, что пришла на редакционную почту — без подписи, но с подробностями из моей личной жизни. Я не боялась. Наоборот, я злилась и не понимала, почему это я должна вдруг прятаться, уезжать, исчезать только потому, что коррупционер из мэрии почувствовал, как под ним зашаталось кресло.

— Да я каждый день гуляю. До работы и обратно.

— Марш-бросок от автобуса до офиса или до дома, во время которого ты залипаешь в телефоне, редактируя тексты или печатая на ходу, не считается.

— Ну я же не всё время так…

— Ань, я вчера ехал за тобой от работы до остановки. Медленно. Несколько раз посигналил. А ты — ноль внимания.

— Ну, не то, чтобы я совсем не заметила… Я слышала, что кто-то сигналит. Просто я как раз переписывалась с бывшей сотрудницей и решила: кто бы ни сигналил, перебьётся. Позвонит или напишет, в конце концов.

— К тому же, там ты хоть от телефона отдохнёшь. — Заметив, как у меня широко раскрылись глаза от ужаса, он хмыкнул и добавил: — Интернета нет, сети нет. Будет тебе настоящий детокс.

Ох, как же мне хотелось запустить чем-нибудь в эту наглую, ухмыляющуюся физиономию, довольную до ужаса моими будущими мучениями. Я начала лихорадочно шарить по столу, но все предметы оказались вне зоны досягаемости. Да… всё-таки правильно он сделал, что забрал пресс-папье. Вот у мужика интуиция развита.

— Так, Ань. Успокойся. Официально — ты уходишь в отпуск. Неофициально — буду говорить, что ты отстранена. Чисто для протокола. Чтобы потешить самолюбие господина Москвина, замглавы департамента экономического развития. На пару недель исчезнешь.

— А если через две недели Москвин не успокоится? — прищурилась я. — Сколько мне в этой ссылке находиться?!

Он устало провёл ладонью по лицу.

— Анют… Поверь, ему недолго осталось. У меня свои связи. И твоя статья, так сказать, последний гвоздь в крышку его гроба. Его давно разрабатывают. Но сейчас он, как раненый кабан: мечется, пытаясь зацепить хоть кого-нибудь.

Я с размаху стукнула кулаком по столу. Стеклянный медведь с лупой подпрыгнул, а кофе выплеснулось из чашки на стопку бумаг.

— Журналистские расследования — это моя жизнь! И ты сам говорил, что у меня нюх!

— У тебя нюх, как у ищейки, — вздохнул он. — И ровно поэтому тебе сейчас нужно взять паузу. Притормози, Ань.

— Это неправильно.

— Это единственный выход. Ты сейчас для него, как бельмо на глазу. Не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. С глаз долой — из сердца вон. А пока ты будешь в отъезде, дело уйдёт в СК, и, поверь старику, после этого ему будет совсем не до тебя. Он будет разгребать горящие угли, которые вот-вот сожгут весь его уютный коррупционный мирок. А ты пока побудешь в отпуске. Отдохнёшь, развеешься. К Пасхе вернёшься. К тому моменту, может, уже и суд начнётся. А пока — Якутия.

Я молчала, сжимая зубы до скрежета.

— И не надо на меня злиться, — добавил он, поднимая палец. — Это для твоего же блага.

— Ты издеваешься?

— Считай, что это курсы по повышению квалификации… Хотя, ты, наверное, права. Срок в две недели — несерьёзно…

Я глянула на него, затаив дыхание.

— Думаю, четыре недели… — начал он.

— Ладно. Ладно! — быстро закивала я. — Я поеду. Две недели так две недели.

Он довольно кивнул и потянулся к телефону:

— Вот и умничка. Вот и молодец. Я уже договорился с местными. Тебя встретят в Усть-Мае, прямо у аэропорта, на вахтовке. Не комфортабельный автобус, конечно, но до посёлка довезёт. Вот увидишь, тебе понравится. Только ты там, это… аккуратнее, ладно? И прежде чем влипать во что-то или предпринимать очередное расследование, позвони мне. Договорились?

— Очень смешно, — буркнула я.

— Так всё, Трофимова, марш домой — собирать чемодан. У тебя командировка.

ГЛАВА 3

Я взяла с собой только самое необходимое: ноутбук, диктофон, блокнот, камеру и запасной аккумулятор. Всё это привычно легло на свои места в безразмерной сумке. Попрощалась с ребятами в редакции, где последние месяцы буквально жила, с головой уйдя в расследование, которое заняло полтора года моей жизни.

Чтобы не поддаваться волнению, которое поднималось где-то под рёбрами, я решила поехать домой раньше обычного. Полгода без командировок — и вот снова это чувство, лёгкое предвкушение неизвестности, которое казалось почти забытым и оттого тревожно-приятным.

За окном стояла мартовская серость. Город выглядел тусклым: на обочинах таяли серые сугробы, а ветер срывал афиши и швырял их в мокрый снег. Но сквозь этот холод пробивался сырой, влажный запах весны — тонкий, но уже ощутимый.

В автобусе я заметила своё отражение в потускневшем стекле: тёмные круги под глазами, волосы собраны в небрежный пучок, на щеке — след от чернил. Вчера потекла ручка, а я заметила это слишком поздно — уже после того, как провела по щеке испачканными в чернилах пальцами. Потом долго терла кожу влажной салфеткой до красноты, но избавиться от пятна до конца так и не удалось. «Отдохнёшь, подышишь, весна…» — голос Белова до сих пор звучал у меня в голове, вызывая злые волны раздражения. Нашёл способ проявить заботу: сослал меня на край земли.

Но как бы я ни злилась на Белова, мысль о доме вдруг согрела. Я соскучилась по нашей кухне, по тишине квартиры, по Паше. Здорово иногда вернуться пораньше: не рухнуть лицом в подушку от усталости, а спокойно приготовить ужин и порадовать любимого.

Автобус дёрнулся на кочке, я вцепилась в поручень и машинально проверила телефон: четыре непрочитанных сообщения, одно из которых было от мамы. От него у меня в буквальном смысле свело челюсть. Заблокировала экран, даже не думая отвечать на её очередную эскападу. Сегодня и без её претензий хватало неприятностей.

На своей остановке я вышла. До дома — десять минут пешком через сад и двор с ухабами и вечной «ласточкой», кем-то припаркованной прямо на тротуаре. Квартиру мне купили родители. Они всегда считали, что деньгами можно заменить всё: внимание, любовь, даже детские воспоминания. На совершеннолетие они вручили мне ключи, сказав, что это — «старт для взрослой жизни». Я не спорила, просто взяла их и через неделю переехала. И теперь так же молча принимала их редкие звонки и сообщения, в которых было больше упрёков, чем родительского тепла. В детстве я их вообще ненавидела, правда уже не помнила за что. Сейчас — просто терпела. Наверное, потому что детские обиды давно выгорели, оставив лишь холодное равнодушие.

Квартира красивая и просторная, с окнами в пол, объединённой зоной кухни и гостиной и отдельной спальней.

До редакции от неё — почти час езды, и каждый раз я проклинала пробки, но саму квартирку обожала. Даже Паша, когда впервые пришёл в гости, долго вертел головой, глядя на эту «картинку из журнала» и шутил:

— Ради такой квартиры я, наверное, мог бы даже жениться.

Я тогда только усмехнулась. Мы дружили с первого курса и делились всем — от конспектов до деталей личной жизни. И я знала все его истории про девушек, которые менялись так же часто, как плейлисты в его телефоне. Постепенно он стал появляться у меня всё чаще: то кофе принесёт, то забежит обсудить курсовую, то просто заглянет на чай. Разговоры на кухне затягивались до поздней ночи. Мы смеялись, спорили, делились планами, и в какой-то момент я поймала себя на мысли, что мне с ним хорошо и спокойно. Дальше всё сложилось само собой, и однажды мы просто проснулись рядом уже не как друзья. Не было киношной страсти, искр и фейерверков, но было ощущение, что рядом родной человек, которому можно верить.

Сказки о внезапной любви для меня всегда были не более чем маркетинговым ходом — чем-то вроде мифа о Деде Морозе. Красивый вымысел, придуманный, чтобы нажиться на эмоциях доверчивого зрителя.

С Пашей всё складывалось по-другому. Рядом с ним не было бурных страстей, но было то самое ощущение дома — уютного и надёжного. Да, он мог месяцами «искать себя», как эти последние полгода, пока я тянула все расходы на себе. Мог разбрасывать носки и забывать выключить плиту. Но стоило ему обнять меня, и всё остальное переставало иметь значение.

Наши утренние ритуалы казались чем-то особенным: кофе, тосты с яичницей и его неизменный вопрос:

— Во сколько будешь дома и что купить на ужин?

Если я задерживалась, он не злился и не упрекал, не устраивал сцен и не дёргал звонками. Он просто спрашивал, всё ли в порядке, и уточнял, во сколько я вернусь. И, как бы банально это ни звучало, он ждал меня дома, а не шлялся с друзьями по барам. Для меня, человека, которому тяжело доверять и сходиться с людьми, это было почти чудом.

Мы начали жить вместе примерно год назад. А полгода назад Паша устроил настоящий спектакль, и, наверное, это было самым романтичным моментом в моей жизни.

Я тогда вернулась из командировки на два дня раньше, чем планировала. Ещё утром, когда мы созванивались с Пашей, я не знала, что окажусь дома вечером, так как всё решилось спонтанно. Когда открыла дверь, меня накрыло запахом жареного мяса, свечей и… цветов. В гостиной стоял накрытый стол, а на нём — бокалы, шампанское, салаты, запечённая утка и моя любимая клубника. И цветы повсюду, просто море цветов.

— Ты как узнал, что я сегодня приеду?

Паша сначала изобразил искреннее недоумение, а когда я продолжила расспрашивать его, просто встал на одно колено и сказал:

— Может, потому что хотел это сделать именно сегодня? Выходи за меня.

Но Паша не был бы Пашей, если бы не сделал всё по-своему. Вместо помолвочного кольца мне досталась подвеска — лаконичная, но с каким-то особенным, его личным смыслом. Кольцо, правда, вскоре тоже заблестело на моём пальце — скромное, но красивое.

Иногда я смотрела на него и не могла поверить, что скоро стану замужней женщиной. В голове не укладывалось, что у нас будет семья, а потом и дети.

Телефон зазвонил, когда я уже подходила к магазину. Увидев на экране «Мать», я поморщилась. Вряд ли она будет спрашивать, как у меня дела — такие разговоры мы с ней вели редко.

— Аня, — в её голосе звучала тревога, — ты же понимаешь, что без брачного договора нельзя? Надо защитить твои активы. Мы с папой всё оставляем тебе, и если…

Я закатила глаза, даже не пытаясь скрыть раздражение.

— Мама, мне некогда.

— Аня, послушай меня…

Я сбросила звонок. Не хватало ещё портить себе вечер разговорами с меркантильной матерью. Вечно она всё сводит к деньгам. Как будто в человеке главное — это сколько у него на счету. Я включила режим «не беспокоить» и сосредоточилась на покупках. Решила сегодня порадовать Пашу — куплю его любимую сёмгу и запеку в духовке с розмарином и лимоном, а ещё приготовлю пасту с соусом из сливок и пармезана. Возьму хороший сыр и немного клубники — просто так, без повода.

В магазине было почти пусто, никто никуда не спешил — всё-таки здорово, что я ушла с работы раньше обычного. Я выбрала мягкий багет, баночку икры, бутылку Шабли. Паша любил белое, и я взяла то самое вино, которое мы когда-то вместе открыли на его день рождения. В этот момент я вдруг поймала себя на том, что чувствую себя почти счастливой.

«Вот Паша удивится и обрадуется,» — с этой мыслью я поднялась на свой этаж.

Дверь квартиры была не заперта. Это сразу бросилось в глаза и напрягло. Паша всегда закрывал дверь, даже когда шёл выносить мусор. Иногда его осторожность раздражала меня, но я привыкла, ведь у каждого свои причуды. Я осторожно толкнула дверь плечом, вошла и остановилась, держа пакет с продуктами в одной руке. В груди неприятно кольнуло. Я аккуратно поставила пакет на пуфик в прихожей.

В квартире царил полумрак и витали запахи сыра, запечёной сёмги, ванили… и ещё чего-то приторно сладкого и… чужого. Парфюм? Женский? На столешнице на кухне — доска с нарезанным багетом. Чуть дальше — сыр, открытая банка икры, тарелка с сёмгой. На боковой стойке — два бокала. Бутылка шампанского с золотистой этикеткой «Veuve Clicquot» охлаждалась в ведёрке со льдом, а рядом на блюдце — несколько крупных ягод клубники.

Меня кольнуло дурное предчувствие и сердце вдруг забилось чаще.

В квартире тихо играла музыка. Странно, Паша ненавидел джаз и всегда говорил, что саксофон — это «музыкальное извращение». Ради него я даже перестала включать свой любимый плейлист по вечерам.

И тут из глубины квартиры донёсся нарочито игривый женский смех.

ГЛАВА 4

Вывод напрашивался сам собой, но сердце бешено колотилось в груди, отказываясь верить в очевидное. То, что уже понял и принял мозг. Я лихорадочно искала другое объяснение.

Может, Паша просто смотрит сериал?

Я тихо прошла по коридору и остановилась у двери спальни. Она была прикрыта, но не до конца, и из щели доносилось:

— Давай, детка… вот так… соси… глубже…

Хлюпанье и сдавленные, хриплые стоны моего жениха звучали так, будто я случайно включила дешёвое порно, но, к моему ужасу, это было не так. Всё это происходило здесь, в моей квартире, на нашей кровати.

Потом до меня донёсся пропитанный возбуждением и нелепым самодовольством голос Паши:

— Чувствуешь, какой он огромный? Да! Ах…

Я оцепенела.

«Огромный?» — ситуация была патовая, но меня почему-то рассмешили его слова.

«Да из-за его корнишона я за пять лет ни разу не испытала оргазм! А уж про продолжительность вообще молчу.»

Я бы сейчас, наверное, рассмеялась вслух… Но боль от того, что происходило там, за дверью, с каждой секундой становилась всё невыносимее. Такое ощущение, что ещё немного, и я рассыплюсь на кусочки.

Я толкнула дверь.

Павел, голый, сидел на краю кровати, откинувшись назад, как довольный кот. На его животе блестели потёки шоколада. О да, это он любил — обмазаться чем-то съедобным и устроить «кулинарную эротику».

Между его ног, на коленях, стояла девица. Светловолосая, накрашенная как для ночного клуба. В розовых кружевных стрингах, с браслетами на обеих руках, с кольцами и массивными золотыми часами. Она с энтузиазмом облизывала его измазанный шоколадом член. Меня они сначала даже не заметили.

Не знаю, что на меня нашло, но я метнулась вперёд и, не раздумывая, вцепилась девице в волосы — резкий, болезненный захват у корней. Она замычала, всхлипнула, и Пашин член с мокрым чмоком выскользнул из её рта. Павел, ошалело моргая, поднял голову.

— Аня… это не то, что ты думаешь, — прохрипел он, отталкивая от себя девицу, которую я продолжала тянуть за волосы. Она вцепилась в мои руки своими, пытаясь освободиться, и вопила, как мандрагора.

— Правда? — голос у меня был спокойный, даже холодный. — Тогда скажи, что я думаю.

Паша подскочил на ноги, а я потянула девицу на выход прямо за волосы. Она визжала и брыкалась, но я была на адреналине, поэтому даже бровью не повела. Когда я выволокла её в коридор и захлопнула дверь спальни прямо перед её носом, то вернулась к шокированному Паше и, не задумываясь, сильно ударила его коленом между ног. Он взвыл, согнулся и завалился на бок, но мне было жалко лишь испачканные шоколадом джинсы в области колена.

— Мать твою!.. Ты что творишь?! — прохрипел он, зажимая свои причиндалы руками и тоненько подвывая.

— То, что ты заслужил, — зло бросила я, развернувшись и направившись за его любовницей.

— Ты совсем больная?! — простонал он вдогонку, голосом, напоминающим жалобное мяуканье.

Я уже не слушала. В голове гудело, в висках пульсировало. Я застала девицу в гостиной, где она торопливо натягивала на себя свою обтягивающую кофту с длинными рукавами. Увидев меня, она завизжала и начала отступать к прихожей, прикрывая рукой свои растрёпанные волосы. Я рванула вперёд, как дикая кошка, и снова вцепилась в её шевелюру. Она пыталась дотянуться до моего лица своими длинными ногтями, но я потянула за волосы сильнее, и ей пришлось снова обхватить мои руки своими, чтобы заставить меня ослабить хватку.

— Отпусти! АААА! Что ты творишь, психичка?! Мне больно! Ты мне волосы выдрала, тварь! Я полицию вызову! Я…

— Вызови. Вот они развлекутся, опрашивая девку в розовых трусах, — прошипела я и распахнула дверь на лестничную клетку, вышвыривая её за порог, а после захлопнула дверь.

Та принялась колотить в неё кулаками и визжать, чтобы я отдала её обувь и одежду. Я достала из своей сумки газовый баллончик, распахнула дверь и направила его прямо ей в лицо. Мне даже объяснять ничего не пришлось. Девица увидела баллончик, глаза у неё округлились, и она тут же заткнулась. Развернулась и босыми ногами припустила к лифтам.

Перцовый баллончик был в моей сумке с осени. Никогда не думала, что воспользуюсь им в собственной квартире, чтобы выставить за дверь любовницу своего жениха.

Когда я вернулась в спальню, Павел уже пришёл в себя. Он сидел на кровати, натягивая джинсы. Лицо злое, перекошенное, глаза горят так, будто это я здесь только что устроила оргию.

— Ты сошла с ума! — орал он, натягивая футболку. — Ты просто отбитая. Что это за цирк ты тут устроила?! Ты хоть знаешь, кто она?! Это дочь…

— Пошёл вон. — я перебила его. — Собирай свои вещи и проваливай.

Павел шагнул ко мне, нависая, сжимая кулаки.

— Я тебя сейчас…

Он двинулся прямо на меня, рывком потянувшись рукой, пытаясь схватить за горло. Я отступала к двери спальни, пятясь. Я выставила баллончик прямо перед его лицом, но его это не остановило, и тогда я нажала.

Облако газа ударило Павлу в глаза. Он согнулся, закрыв лицо обеими руками, и заорал:

— ААА! Бл*дь! Глаза! Жжёт! Ты что сделала?! Сука!

Я молча отступала, прикрывая рот рукавом и стараясь дышать как можно реже. Горло жгло, глаза резало, но я успела среагировать, вовремя выскочив из спальни.

Павел, матерясь, ослепший, на ощупь побрёл в ванную, натыкаясь плечами на стены. Он сипел, сплёвывал, прерывисто всхлипывал и орал. Дверь с грохотом хлопнула, кран зашипел, послышался плеск воды и новые ругательства, с каждым словом всё более хриплые и злые.

Я постояла секунду. Затем подошла к двери, повернула ключ в замке и открыла входную дверь. Постучала в соседнюю дверь с табличкой «К. И. Куликов».

— Кто там?

— Это Аня, из двадцать пятой. Простите за беспокойство… У меня тут… парень в неадеквате. Поможете выставить?

За дверью что-то глухо скрипнуло, после послышался звук замка. Потом дверь отворилась, и на пороге появился сосед — сухопарый, невысокий, с пронзительными глазами, владелец охранного агентства «Щит».

— Сейчас, подожди. — коротко бросил он, окинув меня быстрым взглядом.

Он вернулся через минуту уже с кобурой на ремне. Даже не поинтересовавшись подробностями, Куликов направился в мою квартиру. Шаги у него были уверенные, как у человека, привыкшего решать проблемы без долгих разговоров.

Павел, вытирая лицо полотенцем, как раз распахнул дверь ванной. Увидев Куликова, он застыл в ступоре.

— У тебя пять минут. Собирайся, — сухо сказал Куликов, слегка качнув подбородком в сторону выхода. — Тебя ждёт ночной кросс вниз по лестнице.

— Ты что, серьёзно? Соседей позвала? — заорал Павел, всё ещё кашляя. — Ты охренела?!

— Да. Как и ты. Прекрати устраивать сцену, Павел. Просто уйди.

— Или уходишь спокойно. — Куликов положил руку на кобуру, чтобы тот увидел оружие. — Или я помогу.

Павел выронил полотенце, судорожно сглотнул и метнул на меня злой взгляд.

— Ань, ты что творишь?! Нам нужно поговорить…

— Уже поговорили, — холодно перебила я его.

Паша попытался что-то сказать, но сосед взял его под локоть. Жест был не грубый, но настолько весомый, что Павел дёрнулся, будто его схватили клещами.

— Не уйдёшь по-хорошему — тебе же хуже, — ровным голосом сказал Куликов, глядя ему прямо в глаза. — Связи у меня ещё остались. А вот терпение уже почти закончилось.

Павел понял. На его лице смешались злость и унижение. Он наспех вытерся полотенцем, натянул куртку, схватил кошелёк, паспорт и телефон, ни разу не посмотрев на меня. Потом хлопнул дверью так, что в прихожей дрогнуло зеркало.

Я выдохнула, впервые за весь вечер.

— Спасибо вам, Константин Иванович, — сказала я соседу. Голос дрогнул, но я улыбалась.

— Да ладно, — махнул он рукой. — Закрой дверь на два оборота. И если что — зови.

Когда за Куликовым закрылась дверь, я начала собирать в пакеты Пашины вещи: его пальто, футболки, джинсы, бельё, кроссовки. Потом ноутбук и планшет, шнуры, зарядки, наушники. Всё это полетело из окна вниз. Снизу послышался возмущённый крик.

Я стояла у раскрытого окна, пытаясь отдышаться. Сердце колотилось, как после быстрого бега, руки дрожали. Из приоткрытой двери спальни тянуло вином, потом и сладкими духами — запахом предательства, от которого мутило.

Я медленно вошла, сорвала одеяло с постели, сдёрнула простыни одним резким движением. Скомкала всё это в плотный комок и пнула его в угол. Остановилась, посмотрела на этот свёрток грязного белья, как на живое напоминание того, что здесь только что происходило. Я подняла его, вынесла в коридор и почти бегом отнесла к мусоропроводу.

Я схватила мусорный пакет и стала сметать туда всё подряд с кухонного стола: банку икры, открытую бутылку вина, сёмгу, нарезанный сыр, два фужера, один со следами её помады. Ложка с глухим звоном ударилась о столешницу, фужер покатился к краю и чудом не разбился. Жаль. Сейчас звук битого стекла был бы почти приятен. Я завязала пакет и понесла его к мусоропроводу. Крышка лязгнула, и остатки «романтического ужина» исчезли в темноте шахты.

Вернувшись, я долго мыла стол, пока поверхность не заблестела. Открыла настежь все окна в квартире, впуская холод, который должен был забрать остатки тошнотворных запахов. Казалось, стало чуть легче дышать.

Потом я села, тяжело опустившись на стул, и открыла бутылку Шабли. Фужеры я выкинула вместе со всей этой мерзкой сервировкой, поэтому глотнула прямо из горлышка. Холодное вино обожгло горло, горький вкус с ноткой яблочной кислоты показался неожиданно резким, но в этом жжении было что-то очищающее. Казалось, с каждой каплей я смываю с себя липкую грязь предательства.

— Ну, за новую жизнь, — сказала я вслух, как будто кто-то мог меня услышать.

Я отрезала кусок сыра, что купила сегодня по дороге домой, и медленно прожевала, не чувствуя вкуса. Потом снова глотнула вина. Горячая волна прокатилась по пищеводу, обожгла внутренности и разлилась приятным теплом в груди.

Телефон лежал рядом, на чистом столе, словно ждал своего часа. Я взяла его и открыла приложение банка.

Заблокировать карту — раз.

Отключить автоплатежи — два.

Отменить Netflix, Spotify и бессмысленную подписку на спортивный журнал, которую он считал «важной частью имиджа спортивного комментатора» — три.

Каждый свайп по экрану звучал в голове, как удар молотка.

Палец замер над контактом «Паша».

Блок.

Готово.

Я отложила телефон и глубоко выдохнула. Только после этого позволила себе откинуться на спинку стула, уперев затылок в холодную стену. Всё.

Веки сами собой опустились, словно из меня выкачали весь воздух и силы разом. А потом, без предупреждения, покатились слёзы — горячие, одна за другой. Они текли медленно и тихо, как будто вытягивая изнутри весь яд боли. Я не всхлипывала, не рыдала, не заламывала руки. Просто сидела, не двигаясь, пока капли скатывались по щекам. В квартире постепенно темнело.

Когда слёзы иссякли, я поднялась, сполоснула лицо ледяной водой, наспех собрала волосы в высокий хвост и закрыла окна. Холод немного привёл мои мысли в порядок, но пустота внутри всё равно звенела.

Я постучала в знакомую дверь напротив.

— Константин Иванович?

— Аня? — выглянул сосед. — Всё нормально?

— Да. Я уезжаю. На неопределённый срок. Ключи возьмёте?

Он наклонил голову, глядя поверх очков:

— За цветами смотреть? Или чтоб этот недокомментатор обратно не полез?

Я невольно усмехнулась:

— Скорее второе. Из цветов у меня только кактус. Его раз в два месяца всего поливать надо.

Куликов взял ключи.

— Будет сделано.

— Спасибо.

Я уже хотела уйти, когда услышала его негромкий голос:

— Знаешь, Анют, может, это и к лучшему?

Я обернулась, кивнула.

— Возможно. Только сегодня от этого ни черта не легче.

Вернувшись в квартиру, я заперла дверь на все замки. Потом открыла чемодан, в который давно не заглядывала.

— Худшее уже позади, — сказала я себе. — А мне пора собираться.

Я думала, что хуже уже не будет. Но впереди была ещё Якутия.

ГЛАВА 5

Сегодня был мой пятый день в посёлке Куордах — крошечной точке на карте Усть-Майского улуса. Здесь всего шесть улиц, если считать улицами узкие переулки, где с трудом разъедутся два «УАЗа». Школа одна на весь посёлок — несколько классов сидят вместе в одном кабинете, а одна учительница ведёт все предметы, от чтения до математики. Есть ФАП и магазин, совмещённый с почтой. Работает он «пока есть свет» или «если завоз был». Хлеб и муку завозят вахтовкой раз в три дня вместе с газетами, макаронами и крупами. Свежие овощи здесь почти не встретишь. Иногда на прилавке появляется мороженая рыба или куски мяса в толстой наледи. Электричество здесь живёт по своим законам: то мигает, то пропадает на пару часов, пока не перезапустят генератор. Воду набирают из бочек у магазина или колют лёд, заготовленный с зимы. У каждого дома — деревянные сани, на которых возят дрова и воду, цепляя к снегоходу, если дороги заносит снегом. А к вечеру над посёлком стелется сизый дым — буржуйки топят до поздней ночи, чтобы стены не успели промёрзнуть.

В первые дни меня звали просто «журналистка», потом — Аня. А через пару дней стали окликать Айаана, что на якутском значит «путь». Я улыбалась всякий раз, потому что именно так, ласково и как-то по-домашнему, звала меня бабушка в детстве. Я приехала сюда не просто злой — разъярённой, преданной, с ощущением, что Паша вытер об меня ноги. Всё ещё обижалась на босса за то, что он отправил меня «в ссылку», и на судьбу — за то, что позволила всему этому случиться. Но постепенно вся обида и боль растаяли, как лёд на реке весной. Беспокойные мысли стихли, а на их месте появился странный, непривычный покой. Я словно впервые за долгое время начала просто дышать — глубоко, без спешки, чувствуя свежий воздух, радуясь редким разговорам с новыми людьми и невольно вспоминая бабушку и своё детство.

А через пять дней я поймала себя на том, что мало говорю и много слушаю. С местными иначе нельзя — здесь каждое слово экономят, как дрова: не потому что скупы, а потому что знают цену молчанию. А когда говорят, то каждое слово звучит особенно громко и весомо.

Март в Усть-Майском улусе — время обманчивое. Солнце уже пригревает по-весеннему, но стоит шагнуть в тень, и мороз тут же пробирает до костей. Снег осел, потемнел и уже не хрустит, а крошится, как сахар. Воздух терпкий, сырой, с запахом талой воды, земли и прелых листьев, которые проступают из-под снега.

Я шла по тропе к опушке на открытом склоне среди карликовых берёз и чёрных скал. Пологие холмы были покрыты замёрзшим мхом. Утром здесь не было ничего, кроме утоптанного снега — я помню, потому что именно здесь делала снимки для заметки о резких переменах весенней погоды. Но к вечеру всё изменилось.

Я уже привыкла к тому, что в Куордахе вещи появляются словно сами собой: на берегу реки кто-то за ночь выложит горку из камней — оберег для путников, на дереве вдруг появится свежая лента — знак, что здесь просили духа-хозяина места о защите. Поэтому, когда у опушки увидела дым костра, я почти не удивилась. Сам костёр был сложен не привычной мне пирамидой из поленьев, а «по-эвенкийски» — в форме колодца, аккуратно обложенного тремя рядами камней. Внутри тлели ветки лиственницы и уложенные сверху рога северного оленя. Рога почти не горели, а, скорее, потрескивали и тлели, источая едкий, чуть сладковатый запах жжёного кератина. Женщины время от времени бросали в огонь пригоршни сушёных трав — багульник, можжевельник и полынь. Дым от них был лёгким, пряным, с горьковато-хвойной ноткой, от которой слегка першило в горле.

Рядом с костром, между двумя берёзками, была натянута верёвка с привязанными лоскутами ткани. Такие ленты вешают, чтобы умилостивить духов по древнему шаманскому обычаю.

— Ты туда не ходи, — сказала моя проводница Туяра. — За ветки. Это Ыйык суол. Священная черта. Смотри.

Голос был твёрдым. Она говорила на русском с лёгким акцентом. Я кивнула в ответ. Раньше мне уже приходилось снимать для журнала материалы о северных традициях, шаманских обрядах и старинных ритуалах, но этот раз был совсем другим. Его проводили не для туристов и не согласовывали с районной администрацией. Обряд происходил по-настоящему. Как я поняла из скупых фраз Туяры, мать погибшей девушки сама пришла к шаманке и попросила её «узнать у духов», что случилось с дочерью.

С Туярой я познакомилась всего час назад. Она нашла меня на тропе у речки, когда мы с егерем поднимались к опушке — я шла с блокнотом в руках и камерой на плече, ловя последние лучи вечернего света. Туяра появилась неожиданно, словно выросла прямо из снега на повороте тропы.

— Ты журналистка из далёкого города, да? — её голос был низким, резким, с хрипотцой. Щёки впалые, глаза — узкие щёлки, смотрели пристально и без тени улыбки. Дождавшись моего кивка, она коротко бросила:

— Иди за мной. Успеем. До обряда — час.

И я пошла за Туярой, проваливаясь в рыхлый снег и трясясь от холода, что пробирался под куртку и шерстяной свитер, пока мы не вышли на эту поляну. Солнце садилось быстро, словно спешило спрятаться от холода. Последние лучи цеплялись за вершины сопок, пробегали по земле, будто прощаясь до завтра.

Пока ждала начала обряда, я перевела камеру в беззвучный режим. Моя Nikon Z6 II — надёжная рабочая лошадка с универсальным объективом, без вспышки — подходила и для полевых условий, и для городских репортажей. Стоило только снять перчатки, как пальцы тут же свело от холода, но я уже привыкла к таким издержкам профессии: камера требует живых рук.

В центре площадки стояла шаманка, которую я узнала сразу. Местные звали её просто — Таанга, что значит «Та, что знает». Таанга Айаал-Сардаана — женщина средних лет, одетая в кафтан из грубого домотканого сукна, обшитый лентами с ручной вышивкой. На талии — широкая тканая полоса, украшенная железными подвесками, мелкими бубенчиками и мешочками с травами. На голове у неё был старый войлочный колпак из серого фетра с вышитыми знаками, закрывающий лоб. В волосы вплетены тонкие шнуры с высушенными когтями животных и перьями, а в руках — бубен, матовый, потемневший от времени, обтянутый оленьей кожей. Рисунки на нём почти стёрлись, остались только бледное солнце в центре да неразборчивые знаки по краю.

Рядом с ней стояла женщина в расстёгнутой, старой парке — её нельзя было застёгивать до завершения обряда, чтобы тело оставалось «открытым» духам. Волосы у неё были распущены, как того требовал ритуал связи с предками. Я догадалась, что это мать девушки. В одной руке она держала деревянную чашу с оленьей кровью — жертвенное подношение для духов, а в другой — платок с древним узором вышитым красной нитью, передаваемый по женской линии, как оберег и знак рода.

В голове вспыхнуло смутное воспоминание из детства. Я словно снова услышала голос бабушки — она объясняла, что в такой платок прячут прядь волос умершей, чтобы её дух мог уйти к предкам и не блуждать среди живых. Особенно если человек погиб внезапно или не своей смертью: тогда душа не находит покоя, и ей помогают обрести путь с помощью ритуалов и подношений.

Остальные стояли молча, замкнув круг, — так в обряде очерчивают границу между мирами.

Слышно было только, как потрескивал костёр и тихо звенели подвески на одежде шаманки. Я сделала несколько снимков: лица людей, тёплое мерцание огня и руки матери, державшие обрядовую чашу с жертвенной кровью. Я старалась дышать ровно и не трясти объектив, хотя от волнения сердце билось так, будто хотело вырваться наружу.

ГЛАВА 6

Айаал-Сардаана подняла бубен и начала отбивать ритм. Бум. Бум. Пауза. Ещё три удара. Не быстрый, но мерный звук разливался вокруг, завораживая. Потом она запела. Её голос был хриплым, низким, с гортанными переливами, от которых по коже пробегал мороз. Она пела на якутском языке. Я понимала только отдельные слова: «Иччи», «Аар», «Кюёх» — духи-хранители, душа, небо. И вдруг вздрогнула, ощутив в её интонации призыв. Это было не плавное, печальное пение, каким прощаются с мёртвыми. Нет, это был зов — настойчивый и требовательный.

На секунду мне показалось, что воздух вокруг стал плотнее. Как будто кто-то шагнул в круг. Камера отреагировала странно: автофокус сбился, изображение на экране помутнело. Я моргнула, быстро переключила на ручной режим, навела резкость на лицо шаманки и затаила дыхание.

Глаза Айаал-Сардааны были закатаны вверх, зрачков не было видно, словно она потеряла сознание. Должно быть, это и был тот самый транс, о котором мне рассказывали. Её губы быстро шевелились, призывая духов, бубен отбивал ритм — глухой, будто стук сердца, — а мелкие железные подвески на её поясе звенели в такт, но очень тихо, почти жалобно. Всё происходящее казалось тревожным, но не чуждым. Напротив, где-то глубоко внутри это вызывало странный отклик, как будто память о чём-то забытом. Родители говорили, что в детстве я была особенно близка с бабушкой. По скупым рассказам мамы я знала, что моя бабушка была шаманкой, происходящей из древнего рода, где сила и знание передавались по женской линии. Она учила меня простым обрядам и рассказывала о жизни предков, пока не умерла.

Я вдруг ощутила, как по спине пробежал холодок, будто кто-то стоял прямо за моей спиной. Я сделала шаг вперёд и резко оглянулась. Никого. Возвращаясь на место, я случайно задела носком ботинка тонкий прутик, обозначавший границу круга. Сердце ёкнуло. Я быстро отступила назад, затаив дыхание, и тихо выдохнула, когда поняла, что никто не заметил моей оплошности.

Пытаясь отвлечься от нахлынувших эмоций, я снова подняла камеру и продолжила снимать. Но когда навела объектив на шаманку, невольно вздрогнула. Она смотрела прямо на меня — сквозь стекло объектива, будто видела не камеру, а меня саму. Её руки по-прежнему отбивали ритм на бубне, рот издавал низкую песнь… но взгляд оставался неподвижным и тяжёлым. Она смотрела на меня так долго, что мне уже начало казаться, будто за это время кровь в моих венах успела застыть, превратившись в лёд.

И вдруг резкий порыв ветра всё оборвал. Бубен затих, костёр вспыхнул неожиданно ярко, взметнув пламя к тёмному небу, словно лизнул его, и тут же осел, затухая. Одна из женщин у огня испуганно вскрикнула и сразу замолкла, спрятав лицо в платке.

Один из мужчин подошёл и накрыл чашу холстиной. Шаманка будто разом обмякла и потеряла силу — её тут же подхватили под руки и молча увели прочь. Остальные тоже начали расходиться, не проронив ни слова.

А я осталась стоять на месте не в силах пошевелиться. Камера всё ещё была в руках, но пальцы словно онемели. В ушах звенело. Горло неожиданно заболело, и было тяжело даже глотать, будто я надышалась дымом.

— Бары. Всё. Пойдём, — сказала Туяра, подойдя ко мне. — Тебе ночевать — в охотничьей избе.

— Я могу… — я не успела договорить.

— Провожу. — она развернулась и пошла прочь, а я поспешила за ней.

— Туяра апа, скажите, а почему семья разрешила мне присутствовать сегодня на обряде? — я подала голос не сразу.

— Решать не семья. Шаман.

Она кивнула в сторону, где за деревьями темнел сруб.

— Спасибо, что проводили. — поблагодарила я.

— До утра — не выходить. Услышишь что — не отвечать. Никому. Даже если позовут.

— Кто позовёт?

— Любой. Живой, покойник. Не выходи.

Сказав эту странную, тревожную фразу, она развернулась и ушла, растворяясь в темноте между деревьями.

Изба стояла чуть ниже по склону, за линией деревьев, ближе к реке. Самая обычная охотничья постройка — крепкая, без лишних украшений: тёмный сруб, обитый потемневшими от времени досками, маленькое мутное окошко, низкая дверь. На входе — тяжёлая скобяная щеколда и сбитое крыльцо, скрипнувшее под ногами. Изба пахла мехом, пеплом и сухой пижмой.

Когда я вошла, внутри было холодно, и при каждом выдохе изо рта вырывался белый пар. На стенах висели охотничьи снасти: старые берестяные коробы для ягод, сетки для рыбы, потемневшие от копоти петли-капканы. В углу стояла самодельная печь — железная бочка литров на двести с приваренными трубами. Одна из них уходила в стену, служа дымоходом. Сварные швы были замазаны глиной, а стыки обмотаны тонкой проволокой, чтобы не пропускали дым. На полках вдоль стен стояли жестяные банки с солью, лежали куски засушенной рыбы и пучки сухих трав.

Я затопила печь так, как показывал мне в первый день приезда Айаал Иванович Слепцов, местный староста — коренастый мужчина с густыми бровями и неторопливой речью. Сначала положила на дно щепки и кору — бересту, что горит быстро и ярко. Сверху аккуратно уложила тонкие сухие веточки лиственницы, а уже потом — пару колотых поленьев. «Не кидай сразу много — задохнётся печь», — наставлял Айаал Иванович. — «Дай ей сначала раздышаться».

Бочка загудела от жара, металл быстро нагрелся, поблёскивая темно-красным. Запахло сухими лиственничными дровами и дымком. Над печкой, прямо на проволоке, сушились мои варежки и носки. Стоило печке прогреться, как от них пошёл пар, поднимаясь к потолку, и запотевшие брёвна засияли влажным блеском. На лавке рядом лежал старый войлочный тюфяк, служивший постелью, прикрытой оленьими шкурами. Я зажгла керосиновую лампу. Она горела неровно, потрескивая и время от времени выплёвывая крошечные язычки копоти, но её света было достаточно, чтобы прогнать тьму в углах избы.

Я переобулась в чуни — мягкие домашние тапки из войлока, которые здесь носят почти все в домах, потому что они тёплые и не скользят по полу. Сняла куртку, повесив на гвоздь у двери, но оставила на себе свитер, так как было ещё прохладно. Изба была маленькой, поэтому я надеялась, что она быстро прогреется от печки. Я положила рядом камеру и села на лавку, вспоминая обряд, ритм бубна и взгляд шаманки. Когда пальцы наконец согрелись, я стала просматривать отснятый материал, делая короткие пометки для статьи в блокноте. Мельком заметила, что аккумулятор почти разряжен, и решила завтра зайти в магазин, где оставила второй аккумулятор на зарядке. Закончив с камерой, я потушила керосинку, стоявшую на полу, и легла. Печь потрескивала, отдавая приятное тепло. Я и не заметила, как заснула.

ГЛАВА 7

Я проснулась от собственного крика. Вокруг было темно и глухо, как будто меня закопали под землю — туда, где нет ни верха, ни низа. Потом пришёл холод: он медленно полз по коже под одеждой, разгоняя мурашки и шевеля волоски на теле. И ещё… шум. Далёкий и странный, будто ветер в листве. Но он звучал не откуда-то извне, а внутри черепа, как шёпот. Шшшш… А потом ощущение, будто кто-то схватил меня за плечо, выдернув из сна и сразу отпустил, возвращая мне зрение и слух.

Я рывком села в постели, пытаясь понять, где нахожусь, судорожно дыша. Хижина была холодна, как ледник: печь давно остыла, а окно запотело изнутри. Грудь вздымалась в попытках успокоить рваное дыхание. Моё тело отреагировало быстрее сознания — руки подняты в защитном жесте…

И тут я увидела это: тусклый лунный свет, пробивавшийся сквозь окно, осветил мои руки, покрытые какой-то тёмной жидкостью. Я медленно поднесла ладони к лицу. Пахло… кровью. Обе руки были в крови от запястий до кончиков пальцев. Под ногтями кровь была почти чёрной, запёкшейся, а на ладонях — ещё свежая, липкая.

— Что за… — зашептала я, но голос сорвался.

Я сбросила с себя шкуру, которой укрывалась на ночь, и вскочила с кровати, лихорадочно оглядываясь: лавка, пол, остывшая печка… Я резко повернулась к двери, вспоминая, запирала ли её перед сном. Щеколда была на месте.

Я подошла к окну. Оно было сплошным, открывалась только маленькая форточка. Сейчас она была приоткрыта, впуская в дом холодный ночной воздух. За окном была темень — ночь ещё не закончилась. Сквозь стекло угадывались лишь силуэты деревьев. Где-то вдали тявкали собаки.

Я подошла к ведру у двери и опустила в него руки, разбивая тонкую корку наледи. Вода тут же потемнела. Ржавый, металлический запах ударил в нос.

Стук в висках усилился. Я не помню, чтобы выходила. Я не помню… ничего. Где я могла пораниться? Откуда кровь?..

Оттерев ладони, я вымыла пальцы, выскребая засохшую кровь из-под ногтей. Ощупав голову, живот, руки, ноги я не нашла ни ран, ни синяков, ни царапин.

Стало понятно, что кровь не была моей.

— Тогда чья это кровь? Что я сделала? Где я была? На улице? Ходила во сне?.. А если там, перед домом, кто-то лежит? Раненый?.. Или — я… я кого-то…

Мысль о том, что я могла кого-то ранить, и теперь на моих руках чужая кровь, выбила воздух из лёгких. Голова закружилась. Я бросилась к двери, отодвигая щеколду. Холод ворвался в хижину мгновенно, ударив в лицо. Снаружи пахло дымом и соснами.

Я шагнула вперёд — снег хрустнул под босыми ногами. Я забыла обуться, но мне было всё равно. Я огляделась. Вокруг — нетронутый, тонкий слой снега, что выпал ночью. На нём не было ни капель крови, ни следов человека, ни зверя.

И вдруг… я вспомнила предупреждение Туяры: «До утра — не выходить. Услышишь что — не отвечать. Никому. Даже если позовут.»

Холодок пробежал по позвоночнику. Я тут же вернулась в дом, заперла дверь на щеколду, разожгла печь и снова залезла в кровать. Так я и просидела, обхватив руками колени и не отрывая взгляда от огня, до самого рассвета.

Я пыталась вспомнить, что мне снилось. В памяти всплывали обрывки, как будто кто-то перемешал кадры старого фильма.

«Я лежу в избе на старом войлочном тюфяке… Кто-то рядом. Лица не разглядеть — только тёмная фигура и волосы… длинные, спутанные. Он (или она?) говорит что-то шёпотом. Я не понимаю слов, но знаю — это обращено ко мне. Всё внутри откликается на этот шёпот… Страха нет. Есть желание помочь. Я тяну руку. Встаю. А дальше — темнота.»

Я зажмурилась, пытаясь вспомнить, но в голове была каша. Что, если я действительно ходила во сне?.. Что я могла сделать?

Я взяла блокнот и дрожащей рукой записала всё, что помнила: сон, кровь, ощущение чужого присутствия. Может, утром, на свежую голову, всё станет яснее.

За окном начало светать. Когда первые серые полосы рассвета начали пробиваться сквозь оконное стекло, я вылила остатки мутной воды из ведра за порог, вымыла его снегом и снова наполнила.

Потом я поставила на плоскую крышку печи чайник. Вода в нём закипела моментально.

Голова гудела от недосыпа и напряжения, но сидеть без дела было невозможно. Я чувствовала, что должна разобраться — что это было ночью?

Допив чай, я оделась и вышла на улицу. Снег вокруг был девственно чист — никаких следов кроме отпечатков моих босых ног у крыльца. И это пугало сильнее, чем сама ночь, словно всё случившееся было лишь игрой моего воображения. Но потом я заметила тёмное мутное пятно у крыльца: вода из ведра, где я смывала кровь, успела замёрзнуть, оставив на снегу коричневатый след, похожий на ржавое пятно.

Я замерла, глядя на этот отпечаток, как на улику. Значит, это был не сон — я действительно смывала с рук чужую кровь.

Первым делом я заглянула в магазин, где меня встретила Нюргуяна — женщина с проницательным взглядом. Она молча вернула мне заряженный аккумулятор для камеры и спросила:

— Ты плохо спала? Вид усталый.

— Бессонница, — уклончиво ответила я. — Ночью… ничего не происходило? Никаких происшествий?

Она нахмурилась:

— Нет. Но март у нас — время, когда граница между мирами тонкая. Иногда снится… не то.

От её слов по спине побежали мурашки.

От Нюргуяны я узнала, где живёт мать погибшей девушки, для которой шаманка проводила обряд. Перед тем как идти в гости, купила в магазине традиционный гостинец — плитку прессованного чая «кирпичом» и немного сахара. Так здесь принято: в дома, где горе, не ходят с пустыми руками.

Я не знала, с чего начать разговор, поэтому представилась просто:

— Я журналистка, хочу написать о жизни здесь… и о Таисе, если вы не против.

После небольшой паузы женщина кивнула, разрешая войти. В её взгляде читалась усталость.

Таису здесь почти не называли по имени, будто боялись тревожить её дух.

— Таиса была… тонкая, как черёмуха, и упрямая, как весенний лёд, — рассказывала мать глухо, глядя куда-то мимо меня, словно видела что-то своё.

Сначала она отвечала односложно. Но, убедившись, что я не лезу с расспросами о том, как умерла её дочь, только лишь из праздного любопытства, её голос стал мягче, а руки перестали нервно теребить подол тёмного платья.

Мы проговорили больше двух часов о Таисе и о том, какой она была — упрямой, мечтательной девушкой, слишком взрослой для своих семнадцати лет. Мать рассказывала, что дочь с детства любила бродить одна по тундре, слушать тишину, приносить домой камешки, сухие ветки и травы. А потом Таиса увлеклась фотографией. Они с отцом даже специально ездили в Нюрбу, чтобы купить ей фотоаппарат на день рождения.

— Она не боялась бродить одна даже ночью, — сказала женщина, и в её голосе прозвучала гордость, смешанная с болью. — Говорила, что ночь — это просто другое лицо дня. Она любила снимать утренние туманы на речке, а иногда даже лис, приходящих к берегу на водопой.

Мы пили горячий чай из массивных гранёных стаканов, закусывая сухими лепёшками. Время пролетело незаметно.

Мать рассказала, как Таису нашли:

— Утром она не вернулась. Мы подумали, что, может, приходила, пока мы спали, и снова ушла на речку пораньше. Она могла там снимать восход — очень любила ловить кадры, когда солнце скользит по воде. А потом мальчишка нашёл кровавые следы у поляны… — её голос надломился, и она замолчала, снова начав теребить подол платья.

Я не задавала лишних вопросов — просто сидела рядом и слушала. Иногда казалось, что паузы длились по пять, а то и по десять минут, словно ей было физически больно подбирать слова, а каждое воспоминание о дочери бередило ещё не успевшую затянуться рану. В эти паузы я тоже молчала, боясь спугнуть её доверие.

— Здесь никто не говорит вслух о её смерти, — сказала мать, когда мы уже прощались. — Потому что она слышит. А если тревожить её дух… он может не уйти, затерявшись среди живых.

Я уже сделала шаг к калитке, когда женщина вдруг окликнула меня:

— Подожди.

Она вернулась в дом и вынесла фотографию размером с ладонь. На ней была Таиса: длинные волосы, чуть прищуренные глаза, а в руках — фотоаппарат. Девушка искренне улыбалась и смотрела прямо в объектив.

Ноги в миг стали ватными. В памяти вспыхнул обрывок сна, будто прорвало плотину: неясные контуры, спутанные волосы, и вдруг эта улыбка… та самая, будто в камеру. Прямой, светлый взгляд, который я не могла вспомнить утром, теперь всплыл с пугающей ясностью. Я крепко сжала фото, пытаясь отдышаться.

— Возьми, — сказала мать. — Пусть она будет у тебя, раз ты хочешь о ней написать.

Я кивнула не в силах произнести ни слова.

ГЛАВА 8

Я поблагодарила её за фотографию дочери. Слова застревали в горле, но я постаралась говорить ровно, не выдавая своего потрясения. Фотография Таисы жгла ладонь — казалось, от неё исходит настоящее тепло. Я бережно вложила её в блокнот, между страниц. Мне хотелось сказать что-то тёплое, ободряющее, хоть как-то утешить… Но всё, что крутилось в голове, звучало бы чуждо, не к месту. И я просто кивнула на прощание.

Когда за спиной тихо скрипнула и захлопнулась дверь, двор снова наполнился тишиной. У калитки стояли старые деревянные сани, вмёрзшие в ледяной наст. Я остановилась на мгновение, оглянулась на дом — и только тогда позволила себе сделать глубокий вдох.

Воздух был влажным, пахло дымом и подтаявшим снегом. Грудь сдавило. Я никак не могла понять — от холода ли, от услышанного, от образа девушки из сна, или от того, с какой пугающей простотой и достоинством здесь живут рядом с болью. Что может быть страшнее, чем боль матери, потерявшей ребёнка?

Возвращалась обратно я как во сне. Голова гудела, в ушах ещё звенело эхо слов скорбящей матери. А перед глазами стоял взгляд девушки с фотографии. Живой, открытый, будто она смотрела прямо на меня.

Чтобы позвонить, пришлось идти на почту — точнее, в закуток местного магазина, где она и располагалась. Не потому что у меня нет телефона — он есть, вполне рабочий. Просто в этом посёлке мобильная связь ловится только в двух точках: у администрации, где стоит сотовая вышка, и на почте, где местные энтузиасты установили усилитель сигнала. Этот прибор — почти спасение: он улавливает слабый сигнал и «раздаёт» его по округе, правда, всего на пару десятков метров. Стоит отойти — и всё, снова глухая тишина. Зато прямо у магазина, под облупившейся синей вывеской, почти всегда кто-то стоит с телефоном у уха или лихорадочно строчит сообщения, стараясь успеть, пока связь не пропала.

Я поднялась на крыльцо и толкнула тяжёлую дверь — та натужно заскрипела, будто недовольно, но поддалась, впуская меня внутрь. Тепло ударило в лицо. Внутри было натоплено буржуйкой, и воздух пах странной смесью — рыбой, скипидаром, чуть влажным деревом и свежим хлебом. Где-то в углу потрескивало старенькое радио — низкий голос читал новости, иногда прерываясь шипением, как будто эфир пробивался сквозь сотни километров снега и ветра.

У стены стоял стол со старым компьютером и пузатым монитором с выпуклым стеклом. Он торчал наполовину со стола и весил, наверное, как мешок картошки, но по-прежнему служил верой и правдой.

Рядом с компьютером на столе стояли жестяные кружки, выстроенные в ряд. В эмалированной банке с крышкой хранился заварочный чай, рядом — стеклянная банка с сахаром и несколько алюминиевых ложек. Поодаль примостился тяжёлый советский термос с облупившейся эмалью — в нём, как я уже знала, был кипяток. В первый же день, когда я пришла заряжать батарею для фотоаппарата, меня угостили чаем — горячим, терпким, с лёгкой горчинкой и едва уловимым запахом дыма. Он не был пакетированным «городским» — здесь заваривали Иван-чай, кипрей узколистный. Местные собирают его летом на выжженных полянах и кочках, где после лесных пожаров первыми пробиваются молодые травы. Говорят, чем суровее условия, тем он крепче, насыщеннее и полезнее: в нём — витамины, особенно витамин С, и сила долгого северного солнца. Листья сушат, ферментируют, и получается аромат, в котором смешались трава, костёр и что-то удивительно родное. В тот первый день я сделала глоток — и вдруг остро затосковала по бабушке, которую почти не помнила.

На стене, в щели деревянной обшивки, были вбиты гвозди. На них висели связки ключей — на верёвочках и проволоке, кое-где с выцветшими бумажными бирками: «почта», «склад».

За прилавком, в меховом жилете поверх вязаной кофты, стояла Нюргуяна. Она спокойно разгадывала кроссворд в потрёпанном выпуске газеты «Якутия сегодня». Газета была сложена пополам, буквы в клеточках аккуратно выведены шариковой ручкой.

Я подошла ближе и кивнула ей.

— Связь нужна? Зарядка? — спросила она, не поднимая глаз.

— Связь. И позвонить, если можно, — ответила я.

Она кивнула, отложила газету и махнула рукой в сторону деревянного стула:

— Садись. Сейчас чай сделаю.

Я заняла свободный угол с розеткой, подключила телефон к зарядке и, пока тот включался, обхватила руками жестяную кружку с чаем, согреваясь. Я смотрела в окно: за стеклом медленно плыли облака, редкие прохожие шли по своим делам. Здесь даже время казалось другим — вязким, тягучим и неторопливым.

Когда экран загорелся, я сразу набрала номер главреда. Он ответил быстро, как будто ждал моего звонка.

— Да-а?.. — раздался знакомый голос. — Ну что, как ты там? Как доехала?

— Доехала, живу, адаптируюсь, — затараторила я. — Здесь красиво. И холодно. Но в целом… интересно.

— Ну, молодец. Кстати, у меня хорошая новость: всё, ради чего мы тебя отправляли, уже, по сути, разрешилось. Так что можешь собираться обратно — на следующей неделе возвращаешься.

— Погоди. Ты сейчас серьёзно? Хочешь сказать, я зря сюда летела?..

— Да ну чего зря, Ань. Мы же не знали, что так быстро делу ход дадут. А ты, считай, совместила приятное с полезным. Материала на лонгрид наскребёшь — даже если не в номер — в «Русский репортёр» отправим или в «Полярную звезду». И фотографий, небось, наснимала?

— Ну, кое-какие фотографии есть…

— Вот и хорошо. На следующей неделе подберу тебе обратный рейс. А пока — отдыхай.

Я помолчала, колебаясь. Стоит ли говорить ему про ту ночь, про кровь и страх? Потом всё же решилась:

— Алексей Романович… а вы случайно не знаете кого-нибудь в Следственном комитете по Усть-Майскому району?

ГЛАВА 9

— В Усть-Мае?.. — переспросил он. — Ты ж в Куордахе. Это как вообще связано?

— Куордах — вроде как в Усть-Майский район входит. Тут… одно дело всплыло… Старое.

— Какое ещё дело?

— Погибла местная девушка, Таиса. Я видела её фотографию. И…

— Погоди. Сейчас… — голос стал глуше, будто он отодвинул телефон и зашуршал какими-то бумагами. — Сейчас… ага. Аргунов. Эрдэм Аргунов. Следователь. Молодой ещё, но вроде с головой. Постараюсь узнать, работает ли он всё ещё в Усть-Мае. Если что — пришлю тебе на почту. Лады?

— Алексей Романович, тут такое дело… я хотела бы задержаться. И спросить у вас…

— Трофимова, ты уж определись, а? — перебил Белов. — Как злишься — на «ты», как что-то нужно — сразу на «Вы».

— Так Вы же начальник.

— Ага. Только вспоминаешь ты об этом только когда тебе выгодно, — фыркнул он. — Так что, говоришь, тебе надо? — в голосе послышалась ехидная нотка.

— Алексей Романович, я бы хотела провести журналистское расследование…

— Ну, конечно! — торжествующе воскликнул он. — Я знал! Даже в глуши ты умудришься найти себе приключения.

Он сделал паузу и добавил с преувеличенным вздохом:

— А должна была, между прочим, приобщаться к природе, воздухом дышать, Аня, воздухом!

— Да дышу, я дышу.

— Ну? Кто у нас всегда оказывается прав?

Я закатила глаза:

— Ну… ты.

— Что-что? Не слышу. Повтори.

— Ты всегда прав, — сквозь зубы процедила я. — Доволен?

Он расхохотался так громко, что пришлось отдёрнуть телефон от уха.

— Вооот, а ты сомневалась, — протянул он довольно. — Я ж знал: куда тебя ни пошли — зацепишься за какую-нибудь историю. А ты ещё и ехать не хотела.

Он нарочно сделал паузу.

— Короче. Хочешь расследовать? Получишь моё благословение. Но! С одним условием.

Он снова замолчал.

— Что за условие? — насторожилась я.

— По возвращении в город возьмёшь интервью у одного человечка. И не ной.

— С каких это пор я ною? — буркнула я. — И вообще… почему я?

Он замялся.

— Все остальные заняты.

Я фыркнула:

— Ага, конечно. Вот уж не знала, что у нас в редакции не хватает людей. Ты давай, Алексей Романович, договаривай, что не так с этим интервью?

Я прикрыла глаза, вдруг вспомнив и простонала:

— О неееет, только не это… Заказная статья для пиарщиков?

В нашей газете — как и в любой другой — подобные «интервью» случались регулярно. Какой-нибудь богатей устраивал пьяный дебош, драку в клубе или выкладывал в сеть откровенное видео с чужой женой, а потом его пиарщики включались в работу: интервью в приличном издании, фото в рубашке с закатанными рукавами, где он кормит бездомных котят и говорит о важности семейных ценностей. Интервью должно было показать обществу, каким этот парень якобы был на самом деле: ранимым, глубоко мыслящим и безупречно воспитанным. Репортёры такие заказы терпеть не могли, но не отказывались, потому что они приносили хорошие деньги — и газете, и журналисту лично.

Белов не ответил, недовольно засопев в трубку и по тишине на линии я поняла: угадала.

— Господи… Ну что опять? Очередной богатенький придурок, наследник нефтяного магната, попался пьяным за рулём «Гелендвагена» и теперь пиарщики судорожно отмывают его репутацию? И почему я? Вон, Костика попроси. У него жена на сносях, ему лишние деньги не помешают.

— Аня…

— Слушай, я знаю, как это работает, — устало выдохнула я. — Мы пишем, что он открыл благотворительный фонд, спасает бездомных собак и кошек, шьёт носки детдомовцам и раздаёт витамины в Уганде. И всё это — с выражением вселенской печали в глазах и цитатой из Пауло Коэльо в подписях под фото.

Он усмехнулся.

— Ну вот, видишь, ты так хорошо всё расписала. О благотворительности, новых горизонтах, личностном росте и прочей хрени. Тебе и брать интервью и писать статью.

— Да почему я-то?

— Потому что ты хочешь новое расследование, — голос Белова на мгновение стал мягче. — А мне нужно сделать одолжение старому другу.

Я стиснула зубы, соглашаясь, словно продавала кусочек своей совести — пусть и временно. Но взамен я получала нечто куда более важное. Право рассказать миру о Таисе. Быть может, даже — найти её убийцу. И ради этого я была готова перетерпеть не одно, а хоть десяток таких «интервью». Вот только Алексею Романовичу знать об этом совсем необязательно.

— Не ворчи, Ань. Работа есть работа. Сделаешь — и твоё расследование выйдет на первую полосу. Обещаю.

Я прикусила губу. Подобные «интервью» репортёры терпеть не могли. Престижно, высокооплачиваемо — да. Но душно. Выслушивать, как двадцатилетний сын олигарха «нашёл себя» в волонтёрстве, будучи недавно фигурантом дела о драке в клубе, — удовольствие так себе. Особенно если потом всё это надо обернуть красивыми словами, будто это не пиар, а вдохновляющий пример.

— Ну так что? — переспросил он. — Договорились?

— Ладно, — выдохнула я. — Но только одно интервью.

— По рукам.

— Даже не хочу знать, кто это, — буркнула я.

— А зря, — ухмыльнулся Белов. — Колоритный тип.

— Потом про него расскажешь. А пока не забудь узнать про следователя, — процедила я.

— Я даже больше сделаю, — отозвался Белов. — Я ему сейчас позвоню и организую тебе встречу.

— Правда?

— Ну а что ты хотела? Если уж ты решилась влезть в это дело, да ещё с моим благословением — всё должно быть официально.

— Спасибо!

— Не благодари заранее, — усмехнулся он. — И не забудь про интервью, Трофимова. Ты обещала.

— Да-да, — кивнула я, будто он мог это увидеть.

Сигнал начал слабеть — полоски сети медленно исчезали одна за другой.

— Всё, у меня отрубается связь. Жду координаты.

Мы попрощались, я отключилась. Снаружи уже стемнело. Поблагодарив Нюргуяну за чай, я кивнула на прощание, забрала зарядку и телефон, подняла ворот куртки и шагнула в ночь.

Теперь у меня было всё: согласие от босса, ресурсы и цель. Осталось главное — понять, почему именно меня позвали на обряд. А для этого нужно было поговорить с шаманкой.

ГЛАВА 10

Дом шаманки стоял особняком, почти у самой кромки леса. Древний, с покосившейся крышей, он покоился на сваях — таких же, как у большинства домов в этих краях, но тёмных, почерневших от времени.

Сруб с крышей, обитой жестью, казался невысоким, но плотным и основательным: потемневшие от копоти стены, оконные рамы, заклеенные полосками старых газет, и широкое, чуть покосившееся крыльцо.

Над дверью висел амулет — связка перьев, косточек и обрывков белой шерсти, переплетённых нитками и тонкими полосками бересты. Он тихо колыхался от ветра, шелестя так, словно что-то шептал.

Когда я подошла к крыльцу из-под дома раздался шорох. Я вздрогнула, когда из темноты выскользнули две собаки и подскочили ко мне. Старые, худые, с седыми мордами и мутноватыми глазами. Одна залаяла — коротко, хрипло, будто предупреждая. Другая просто стояла на трёх лапах, глядя прямо в глаза, не двигаясь.

Я замерла.

— Норгуй. Уунна, — раздалось из-за двери. — Кто там?

Собаки вдруг притихли, улеглись на живот, одна из них начала зевать, а вторая опустила морду на лапы, словно пропуская меня. Так и не дождавшись от них никакой другой реакции, я наконец решилась, прошла мимо, поднялась по скрипучим ступенькам и постучала.

Раздалось шарканье по полу и дверь приоткрылась.

На пороге стояла Айаал-Сардаана.

В чунях, тёмном, выцветшем халате, запахнутом на груди и перехваченном грубой верёвкой. Волосы, тёмные с проседью, заплетены в две тонкие косицы. Кожа — серая, в морщинах, словно высушенная солнцем и ветром. Но глаза… живые, глубокие, чёрные, как вода в проруби, — смотрели прямо на меня.

От её пронзительного взгляда по коже побежали мурашки. Казалось, она видит меня насквозь — мои мысли, страхи и сомнения.

— Пришла, — тихо сказала она, без удивления, словно ждала меня.

Потом качнула подбородком в сторону собак, что по-прежнему лежали у крыльца.

— Не бойся их, — сказала она. — Я их приютила, старость доживают. У нас же теперь как водится? Старых, что для дела уже не годятся, усыпляют — чтобы не мучились, да и не мешались под ногами. А ведь раньше… они почти как члены семьи были: повозки тянули, на охоту с людьми ходили, дом сторожили. В пути, бывало, и грели. Без них на севере никуда.

Она помолчала, перевела взгляд на одну из собак — та подняла подслеповатую морду, будто поняла, что речь идёт о ней.

— А я не разрешаю, себе забираю, — спокойно добавила шаманка. — У старой собаки душа уже на пороге миров: она не в этом мире, но и не в том. Потому и видит дальше, и чует, кого пускать, а кого — нет. Вот и отрабатывают свой хлеб — предупреждают, когда чужак подходит.

Она отступила внутрь, распахнув дверь пошире, и из проёма потянуло тёплым, пряным воздухом.

— Заходи.

Внутри было полутемно. Свет падал от кемулуек оьох — открытого очага в углу, прямоугольной кладки из камня и глины, устроенной прямо на деревянном настиле. Такой очаг я видела только на фотографиях. В домах посёлка, где бывала прежде, топили в основном железными печками, сбитыми из бочек или листового металла — как и в той охотничей хижине, где жила я. А здесь — огонь горел прямо на камне, а над ним, на треноге, висел котелок, в котором что-то тихо булькало. Тонкая струйка дыма тянулась вверх и исчезала в квадратном проёме под потолком, обрамлённом потемневшими от копоти досками.

Стены были увешаны связками сушёных трав, корней, шишками, бусинами, тряпичными лентами и какими-то костями. На полу, ближе к теплу, полукругом лежали вытертые войлочные ковры. Я разулась у порога.

Шаманка уселась на ковёр, полубоком к очагу, и молча показала рукой на место рядом с собой:

— Садись.

— Я пришла, чтобы узнать про погибшую девушку, Таису… — начала было я.

— Ты пришла, — перебила меня шаманка, — потому что не спишь по ночам. Потому что душа твоя… тянется к тому, что забыто…

Я застыла, не зная, что ответить.

— Всё начнётся когда ты вспомнишь, — сказала она, задумчиво глядя словно сквозь меня. — Без памяти — ты слепа. Как узнать дорогу, если не помнишь, откуда идёшь?

Она потянулась к одной из пиал, зачерпнула рукой пригоршню сухих трав — я успела заметить чёрные ниточки сушёного корня, скомканные листья, что-то похожее на ягель. Шаманка метнула их в пламя, которое ярко вспыхнуло и сразу потянуло терпким, горьковатым дымом — как будто горели сухие яблоки, мох и что-то острое, как чабрец и смола.

Голова чуть закружилась.

— Почему вы… — начала я разговор, борясь с головокружением. — … позвали меня на обряд? Тогда, той ночью…

Она усмехнулась и вновь посмотрела на меня в упор, как той ночью.

— Потому что увидела тебя в посёлке. — я вздрогнула от её пронзительного взгляда. — Ты слышишь зов, но не помнишь. Не Таису тебе надо искать, а себя.

— Но… откуда вы знаете? — прошептала я. — Вам духи сказали?

Она снова усмехнулась. На этот раз — чуть теплее.

— Духи много чего говорят. Но об этом я знаю не от них. Я знала твою бабушку, Ньургуннаану. Она была ойуун, видящей духов умерших. А ты похожа на неё.

Я почувствовала, как сердце в груди кольнуло.

— Я… её почти не помню, — выдавила я.

— Просто не хочешь вспомнить, или не можешь, потому что тебе сказали — всё это выдумки, глупости или болезнь. Вот ты и бежишь всё время: работа, дела… лишь бы не слышать тех, кто зовёт…

Она говорила без обвинения, просто как о чём-то очевидном. Но я всё равно невольно сжала пальцы в кулаки. Нет, это не правда! Никто мне ничего подобного не говорил. И я ничего не забывала — просто была слишком маленькой, когда бабушка умерла, чтобы помнить. И никуда я не бегу… просто работаю.

— Выпей, — сказала она, зачерпнув из котелка и протянув мне деревянную чашу с дымящемся отваром.

Жидкость в ней была тёмной, мутноватой, пахла горько и терпко. Я помедлила, но всё-таки сделала глоток. Обжигающее тепло разлилось в груди, и голова ещё сильнее закружилась.

— Что это?

— Пей до дна, — ответила она, подталкивая чашу к моим губам. — Не бойся. Когда станет тихо, ты услышишь.

Когда я допила отвар, она запела — гортанная мелодия тянулась, повторяясь, расходясь кругами по воздуху. Голос шаманки дрожал, сливаясь с колышущимся дымом, который становился всё плотнее. Казалось, он обволакивает меня, отрезая от остального мира. Тело наливалось свинцовой тяжестью, уши словно заложило ватой, и всё вокруг стало мутным.

— Мне… мне надо… — мой язык еле ворочался.

Я попыталась подняться, но шаманка неожиданно быстро схватила свой посох и стукнула им меня прямо в лоб. Я ойкнула и завалилась на бок — не столько от боли, сколько от неожиданности.

— Спи, — сказала она, подкладывая мне под голову свёрнутую шаль. — Спи, упрямая.

— Вот ещё… — пробормотала я, обидевшись. — Вредная старуха…

Я снова попыталась приподняться, но тело уже не слушалось. Сквозь тяжелеющие веки я увидела, как Айаал-Сардаана, кряхтя, встала, принесла шерстяное одеяло и укрыла меня, подоткнув его у ног. Затем она уселась рядом и вновь начинала петь — монотонно, убаюкивающе, как тихое потрескивание огня.

Её голос стал отдаляться, тьма окутывала меня мягкими, тёплыми волнами. Я пыталась удержаться, цепляясь за образы: пресс-папье, фотоаппарат, кактус… Но мир ускользал из моего сознания, и я падала в темноту, проваливаясь в смутно знакомую, тревожную тишину.

ГЛАВА 11

Я снова в деревне у бабушки. В руках у меня любимая тряпичная кукла, потёртая, пахнущая дымом и засушенными травами.

Мы сидим с бабушкой у круглого шаманского очага, в котором потрескивают ветки лиственницы и стланика. Дым стелился низко, и от него щиплет в глазах. За спиной оставался посёлок, а здесь, на краю земли, слышно было только потрескивание костра и наше дыхание.

Для всех она была ойуун Ньургуннаана, сильная шаманка с севера. Но для меня — просто бабушка. Юорэхэй.

— Запомни, Айаана, — говорила бабушка.

Она всегда называла меня не Аней, а Айааной — «лучиком света, что освещает путь».

— У каждой вещи есть дух. У дерева, у воды, у зверя.

— И у человека тоже?

— У человека не одна душа, — тихо объясняла бабушка. — Их несколько. Одна отвечает за тело. Она помогает нам расти, двигаться, быть сильными. Другая — за дыхание. Пока дышишь — она с тобой. А есть ещё та, что похожа на тень. Она знает путь между мирами, — бабушка на миг замолчала, будто прислушалась к чему-то. — Когда человек умирает, не все души уходят сразу. Одна может остаться — беречь семью. Другая вернётся в мир духов. А третья… бывает, что рождается вновь.

Я сомтрела на неё широко раскрытыми глазами. Мне было шесть. Я не задавала лишних вопросов, не сомневалась. Мне не нужно спрашивать, откуда бабушка знает такие вещи. Я просто верила.

— Ичи — душа тела, даётся ребёнку при рождении. Она отвечает за жизненную силу, физическое здоровье. Её можно «испугать» или «потерять», и тогда человек начинает болеть. Салгын — «дыханием жизни». После смерти она уходит или перерождается, а «сюр» — твоя тень, остаётся после смерти чтобы закончить земные дела, отдать долги, или становится духом-защитником семьи, но только избранные могут её видеть.

Всё казалось простым и ясным.

— А у тебя сколько душ? — спросила я, подгибая под себя ноги.

Бабушка улыбнулась уголком рта, от чего на щеке появилась знакомая ямочка.

— У меня? Больше, чем у тебя. Я их берегу. А ты должна научиться слушать. Когда совершаю обряд — прислушивайся. Когда спишь — запоминай. Если во сне кто-то зовёт — не отворачивайся. Это может быть не просто сон. Сюр ушедших тянутся к тем, кто их может услышать и шепчут, шепчут, доверяя нам свои секреты.

— Юорэхэй, меня во сне опять кто-то звал… — призналась я, уткнувшись ей в плечо. — Голос был тихий, но он как будто знал меня. Не страшный совсем. А мама говорит, что это Бабай… А я боюсь Бабая, он страшный. Она показывала мне картинку… — прошептала я.

Бабушка прижала меня ближе, укутывая полой мехового балахона и грустно улыбнулась.

— Ты ж сама чувствуешь кто тебя зовёт по ночам, а? Разве это Бабай? Нет, не страх это. Это дух. Он тебе не враг. Ты ему нужна. Надо только открыть сердце — и он расскажет, зачем.

— А как это… слышать сердцем? — прошептала я, не сводя глаз с бабушки.

Она молча протянула руку и легко коснулась моей груди — как делала всегда, когда хотела, чтобы я запомнила главное.

— В тебе течёт кровь древнего рода, — сказала она тихо. — Кровь видящей. Даже если ты забудешь… когда подрастёшь — кровь напомнит. Надо только по-настоящему захотеть, Айаана.

Я кивнула — на этот раз молча. Мама говорила, что всё это — выдумки. Но я чувствовала: бабушка не придумывала. Слова её никогда не казались сказкой. Скорее — правдой, которую моя мама просто не хотела слышать.

А я?

Я хотела! Я всем сердцем почувствовала, всей душой — что хочу её увидеть. Таису.

Мир вокруг дрогнул — и снова потускнел. Всё исчезло: бабушка, запах дыма, деревня. Меня окутал мягкий мрак, а потом… появилась картинка, только звука не было. Я как будто оглохла, но видела всё очень чётко.

Я чувствовала странное спокойствие внутри. Мы шли по тропе рядом с Таисой. Она смеялась — беззвучно, но я чувствовала этот смех: он светился на её лице, растягивая губы в обворожительной улыбке, искрился в её глазах. Она была такая красивая и полная жизни. Я любовалась солнечными бликами, что скользили по её волосам. Ветер трепал ей волосы, и я протянула руку, бережно заправляя выбившуюся прядь ей за ухо. Вот только рука была мужской. Касание было тёплым. Дрожь пошла по телу. Она посмотрела в ответ — смеющимися, живыми глазами, в которых отражалось всё: небо, лес и мужской силуэт. Именно его глазами я её видела.

— Кто этот мужчина? — подумала я. — Таиса… у тебя был кто-то? Это твой любимый? Твоя душа поэтому не уходит? Ты хочешь ему что-то передать через меня? Почему твоя мама ничего не говорила о том, что у тебя парень был или жених? Надо будет обязательно расспросить твоих подружек…

Но мысли тут же исчезли — как будто их смыло. Изображение снова затянуло мутной пеленой… и вот уже новая сцена. Резко, без предупреждения меня выдернуло из тумана и теперь мы сидели на поляне — я и Таиса. Всё выглядело по-прежнему: она в лёгкой куртке, смеялась, откидывая голову назад, на земле расстелена клетчатая ткань, на ней — какие-то бутерброды, термос. Пикник. Тёплый, сентябрьский день. Небо было высокое, пронзительно-синее. И я — он — снова был рядом. Всё было такое мирное, простое… бесценные мгновения тихого счастья.

Я смотрела на неё, как заворожённая. Вот она подняла камеру, засмеялась — щёлк. И я увидела её — уже не глазами, а как будто через объектив. Через стекло. Она казалось такой далёкой, и такой… настоящей.

Картинки начали сменяться одна за другой. Я всматривалась в них, пытаясь разгадать головоломку.

Вот они идут по берегу реки — Таиса в той же куртке, он — несёт её рюкзак. Вот другая сцена — зимняя, под ёлками, у костра. И снова весна, и смех, и камера, и она смотрела в неё, словно в глаза… ему.

Я старалась понять, как долго они вместе. По одежде — разные сезоны. Осень, зима, весна. Значит, несколько месяцев как минимум. Таиса казалась счастливой. В её глазах было глубокое и беззащитное чувство первой влюблённости.

Но в одной из весенних сцен вдруг что-то изменилось. Она была всё такая же — улыбалась, махала рукой… но в её взгляде была тень грусти. Следующий кадр весеннего леса с почками на деревьях, мы стояли с Таисой рядом. Она смотрела вдаль, улыбаясь… но тень печали просвечивала в её вгляде.

«Может, им предстояло расставание?»

Я чувствовала как волоски встали дыбом на руках и шее. Что-то должно было произойти. Как будто время поджимало.

И вдруг — снова та самая поляна. Таиса улыбнулась и сделала шаг ко мне.

И в этот момент я увидела, как поднялась чужая рука, а в ней — нож.

Я закричала. Я пыталась вырваться из тела, остановить его… и снова кричала. Но изо рта не вышло ни единого звука. И я взмолилась духам предков:

«Нет! Не надо! Остановите его!»

Но его рука уже взметнулась. И лезвие вошло в её тело. Таиса беззвучно вскрикнула, как в немом кино. Я увидела, как её рот раскрывался в крике, как глаза расширились от ужаса и боли. Снова и снова… его рука поднималась и опускалась. Движения были резкие, как будто он злился.

Я орала, меня трясло, но я не могла его остановить. Я увидела, как она упала навзничь, в траву. Он наклонился и заглянул ей в лицо. Она выглядила так, будто мирно спала. Как будто больше не чувствовала боли. Кровь расплывалась под телом, пятна на одежде и коже казались алыми цветами, разбросанными по её телу.

— Нет… — закричала я. — Пожалуйста. Нет…

Я дрожала, захлёбываясь рыданиями и не могла дотянуться до неё.

И вдруг — темнота.

Я вынырнула из кошмара, резко сев на ковре напротив очага, откидывая шерстяное одеяло, которым укрыла меня Айаал-Сардаана. Грудную клетку сжимала тупая боль, будто тот нож вошёл в меня, а не в Таису и до сих пор был внутри. Воздуха не хватало — я заглатывала его ртом и не могла надышаться.

Свет за окном был серый, утренний. В доме было пусто и тихо.

Я медленно поднялась, ноги дрожали. Меня замутило и я бросилась к двери.

Я буквально спрыгнула с крыльца и сделав шаг в сторону, тут же согнулась пополам.

Меня вырвало прямо в сугроб тем варевом, которое накануне дала мне шаманка. Я оперлась о дом, дрожа, пытаясь отдышаться, и тут заметила свои руки. Снова в засохшей крови.

— Нет… — выдохнула я, чувствуя, как мир качнулся.

Меня снова вырвало, в этот раз от ужаса осознания.

Позади раздался шорох ткани. Я оглянулась.

Среди утренней дымки — Айаал-Сардаана медленно собирала выстиранное бельё с верёвки: старые платки, юбки, длинные рубахи. Она двигалась спокойно, неторопливо, будто это было в порядке вещей, что её гости просыпаются с руками в чужой крови и их выворачивает по утрам у неё на пороге.

Я с трудом выпрямилась. Тело гудело, будто меня били. Айаал-Сардаана, не оборачиваясь, сказала, как будто зная, что я стою сзади:

— Проснулась? Хорошо. Сейчас заварю тебе чай. Такое бывает… после видений.

Я вымыла рот пригоршнями снега с края ступеней, умылась и отёрла руки от крови. Снег был холодный, но очищал, смывая остатки ночного кошмара. Или это было видение как сказала шаманка?

Когда я зашла обратно в дом, там уже потрескивала печь, пахло дымом, берёзой и сушёными травами.

Айаал-Сардаана подала мне кружку с чаем. Пар поднимался, пахло душистым иван-чаем с мёдом. Я сделала первый глоток и только тогда вздохнула свободнее. Сердце постепенно успокаивалось.

Шаманка сидела напротив. Её глаза были прищурены, губы поджаты, а в уголках — знакомая, чуть лукавая усмешка.

— Ну что, видела? — спросила.

Я молча кивнула. Слов пока не было. Сон ещё держал меня: картинка поля, крови, лица Таисы…

— Рассказывай, — тихо произнесла она, не давая мне уйти в себя. — Что увидела?

Я помолчала. Проглотила глоток чая, стараясь найти слова.