Бесплатный фрагмент - Когда Ганимед пас отцовские стада на склонах Иды

Когда Ганимед пас отцовские стада на склонах Иды

Глава 1. Ах Ганимед, Ганимед

Ах, Ганимед, Ганимед. Сказал бы мне кто еще буквально двадцать лет назад, что я настолько сильно влюблюсь в тебя, я бы не поверила. Никогда и ни за что бы не поверила, что я смогу жить где-то еще, кроме нашей милой, зеленой, привычной Земли, дышать другим воздухом и смотреть по вечерам на совершенно чужое, дикое небо. Но, как известно, человек предполагает, а бог располагает. Так и у меня случилось.

Весь случившийся со мной набор совпадений, которые круто, на сто восемьдесят градусов изменили мою жизнь и из-за которых вся моя семья в итоге оказалась тут, думается мне, совсем не случаен. Нет, я ни в коем случае не сторонница фатализма или какой-то там мистической предвосхищенности нашей человеческой судьбы, наоборот, мне всегда было намного ближе простое и упрямое: «нет судьбы, кроме той, что творим мы сами». Но все же, задумываясь теперь о прошлом, я искренне верю, что в нашей истории виновато не только слепое везение или цепь нелепых случайностей.

Хотя для многих, кто остался там, далеко внизу, на Земле — в том числе для моих старых университетских друзей и знакомых, — все произошедшее с нами, наверное, выглядит именно так. Как странная блажь, как безумная авантюра или чистая игра случая. Мне сложно судить их отсюда. У каждого своя правда и свой горизонт. Я там, где я есть, и именно тут я строю свою жизнь. Так уж получилось.

Я сижу на открытой деревянной веранде нашего дома. На Ганимеде сейчас поздний вечер — если к нашему размеренному искусственному купольному циклу вообще применимо это уютное земное слово. В лицо тянет легкой, чуть разреженной и звенящей прохладой, пахнет влажной землей из нашего сада, смолистыми ветками и остывающим диким камнем цоколя. Тишина стоит такая плотная, что слышно, как в траве шуршит автоматический полив.

А надо мной раскинулось небо.

Небо Ганимеда — это так прекрасно, что у меня до сих пор каждый раз перехватывает дыхание, стоит только поднять глаза от исписанных страниц.

Прямо над крышей нашего дома, занимая добрую треть всего видимого пространства, тяжелым, величественным, полосатым шаром висит Юпитер. Он кажется настолько огромным, близким и осязаемым, словно до него можно дотянуться рукой, если встать на цыпочки на перила веранды. Его охристо-рыжие, кремовые и янтарные полосы, закрученные в бесконечные вековые штормы, медленно колышутся и светятся мягким, жемчужным, отраженным светом. Они серебрят верхушки невысоких деревьев в саду и отражаются в темных стеклах окон.

А чуть сбоку от гиганта, обгоняя друг друга по черному бархату пустоты, торопливо и плавно пробегают Европа и Ио — две крошечные, яркие, быстрые бусины.

Двадцать лет назад, когда я впервые увидела эту картину, меня буквально выворачивало наизнанку от первобытного ужаса. Мне казалось, что этот чудовищный полосатый глаз висит прямо над нашей головой, что он вот-вот сорвется с орбиты, раздавит защитный купол города и сотрет нас всех в мелкую ледяную пыль. Я боялась выходить на балкон, боялась поднять взгляд к потолку. А сейчас я смотрю на этот исполинский диск, на этот космический танец спутников, и в душе разливается удивительный, ни с чем не сравнимый покой. Я чувствую: я дома.

В глубине комнат за моей спиной течет своя привычная, теплая вечерняя жизнь. Слышны приглушенные голоса, негромкий смех, звон чайных ложек о фарфор. Моя семья рядом, за надежными деревянными стенами. Мы прошли через такое, о чем страшно даже вспоминать вслух, но сохранили главное — теплоту и друг друга.

Я перевожу взгляд на стол, где под мягким светом настольной лампы лежит стопка чистой бумаги.

Уф, как сложно писать. Вроде бы есть что сказать, а не знаю с чего начать.

Пальцы уже отвыкли от долгой ручной работы и быстро затекают. Я сжимаю обычный графитовый карандаш с ластиком на конце — редкая, почти музейная вещь по нынешним меркам, но мне всегда было намного проще думать и формулировать мысли, когда рука чувствует живое сопротивление бумаги и шероховатость грифеля. На стеклянном экране планшета буквы выскакивают слишком легко, слишком гладко, без души. А здесь за каждым словом стоит усилие.

Потом, конечно, придется все это редактировать и переписывать заново, вычищать помарки, нельзя же сдавать работу в таком сыром виде. Ой, прям записки сумасшедшего получаются, честное слово. Самой смешно от собственных метаний. Надо быть серьезнее. Ну-ка соберись.

На самом деле у меня сейчас очень важная и ответственная задача: я пишу рассказ. Небольшое сочинение на вольную тему о своем доме, первое творческое задание для семинара. С тех пор как я решила-таки тряхнуть стариной, сдать вступительные тесты и поступить второй раз в жизни в институт, чтобы получить настоящую, крепкую прикладную профессию, прошел уже почти целый год.

Как шутит мой муж Егор, я на пороге пятидесятилетия опять окончательно превратилась в очкастого ботаника. Но, если говорить по правде, я просто решила исполнить собственную давнюю мечту. Мне всегда хотелось не просто рассуждать о высоких материях, а строить что-то реальное, осязаемое. Здесь, на Ганимеде, потребность в строителях колоссальная. Наш новый мир растет, тянется вширь, пробивает новые подземные ярусы в базальте, возводит жилые купола. И мне до смерти хочется быть частью этого созидания.

Но как рассказать о доме, не рассказав о том, через что нам пришлось пройти, чтобы обрести его? Как объяснить человеку со стороны, почему этот каменный дом с видом на полосатый Юпитер стал для меня самым дорогим местом во Вселенной?

Если кто-то когда-нибудь будет читать эти мои сумбурные записи, он ведь ничего не поймет без предыстории. Для него Ганимед покажется просто далекой, холодной ледяной глыбой на окраине системы. А Земля — недосягаемой колыбелью.

С чего бы начать? Наверно, с Земли.

Я ведь тогда понятия не имела, что тот тихий, размеренный год станет нашим последним годом на родной планете. Мы жили, строили планы, ссорились по пустякам и наивно верили, что этот уютный мирок будет существовать вечно.

Мне было двадцать семь лет, я сидела дома и воспитывала годовалую дочь Аленку.

Как могла и умела, я подрабатывала шитьем и вязанием. Брала несложные частные заказы у знакомых молодых мам: шила ползунки, распашонки, вязала крошечные шерстяные пинетки, подшивала легкие занавески и перешивала старые платья. Так, чисто для себя, чтобы не киснуть в четырех стенах.

Муж ласково посмеивался над моими бесконечными рулонами ситца и мотками разноцветной пряжи и в шутку называл это «деньгами на спички». Но мне искренне нравилось чувствовать, что я приношу хоть какую-то свою трудовую копеечку в семейный бюджет. А главное — я категорически не хотела снова выходить на постоянную работу в учреждение и терять ту потрясающую, хрупкую и нежную связь, которая установилась между мной и дочерью.

Я панически боялась пропустить ее первые шаги, не услышать ее первые забавные слова. Мне было страшно даже представить, что я буду видеть улыбку своего ребенка только по вечерам — приходя домой дерганой, уставшей, выжатой как лимон после бессмысленной восьмичасовой возни с бумажками в каком-нибудь департаменте. Нет, я вовсе не была домашней затворницей или лентяйкой, я очень хотела работать и реализовывать себя, но искала максимально свободный, независимый вариант.

Мой муж, Егор, хоть и подшучивал, но никогда в жизни не был против моих исканий. А их, надо честно сказать, было очень и очень много. То я с головой уходила в роспись керамики, то училась верстке, то начинала строчить статьи в научно-популярные журналы. Я искала себя, примеряла разные роли, а он меня терпеливо и надежно поддерживал во всем.

Мы жили как образцовая, хорошая, добрая семья. Возможно, со временем мы бы даже смогли подкопить денег и обзавестись собственным отдельным жильем, но тогда мы жили в типовой государственной квартире.

В любом случае это было несравнимо лучше, чем тесные комнаты в блочных общежитиях коридорного типа, которые тогда получало подавляющее большинство молодых семей. У нас была отдельная, пусть и совсем небольшая, двухкомнатная квартирка на седьмом этаже.

Я сама, с невероятным упоением и девичьей гордостью, ее обставляла. Мы постепенно смогли обзавестись всей необходимой бытовой техникой, которая тогда на Земле казалась чем-то абсолютно естественным, фоновым, вроде воздуха.

По комнатам бесшумно шуршали плоские диски дронов-уборщиков, собирая малейшие пылинки. На кухне сверкала умная посудомоечная машина, которая не просто мыла тарелки, а стерилизовала их сухим озоновым паром и пахла свежестью горного утра. В нише коридора мерно урчала стиральная машина с автоматической сушкой — закинул ворох детских пеленок, а через час достал стопку теплого, отглаженного хлопка.

А главное — у нас была настоящая, большая чугунная ванна!

В те годы на Земле индивидуальное водопотребление уже начинали жестко нормировать. Большинство наших знакомых переходило на секундные экономичные души с мелкодисперсными распылителями, а у нас стояла белая, глубокая купель. Егор, конечно, периодически тяжело вздыхал и ворчал, когда в конце месяца оплачивал коммунальные счета, повторяя, что эта ванна обходится нашему скромному бюджету слишком уж дороговато. Но сам при этом безумно любил после долгого рабочего дня завалиться туда на добрых полтора часа, напустив горячей воды с хвойным экстрактом под самый край, и читать какой-нибудь толстый технический журнал, блаженно пуская мыльные пузыри.

Сам Егор тогда с утра до ночи строил свою небольшую, но стабильную частную компанию. По образованию он был инженером-биотехнологом и занимался разработкой и штучным производством медицинских протезов и надежных пристяжных механических манипуляторов.

Бизнес был совсем крошечным, почти полукустарным. Ему было невыносимо тяжело тягаться с неповоротливым транснациональным гигантом вроде корпорации «Роботекс Роботикс», которая подминала под себя весь рынок. Но ниша Егора была принципиально иной. «РР» выпускала сложнейших, напичканных капризной микроэлектроникой роботов-андроидов, предназначенных для стерильных земных офисов и чистых лабораторий. А Егор делал простые, кондовые, сверхустойчивые механические конструкции — манипуляторы, которые управлялись напрямую механикой и не боялись ни перепадов температур, ни грязи, ни сырости, ни тяжелых ударов.

Землянам, избалованным тотальной автоматизацией, такие грубые «железные клешни» были почти не нужны — люди на планете физически практически не работали руками, за них все делали станки и автоматика. Зато простые манипуляторы Егора неожиданно распробовали и начали потихоньку закупать первые внеземные колонии — на Луне и Марсе. Шахтерам и монтажникам в вакууме требовалось оборудование, которое не сходило с ума от лунной пыли и которое можно было починить ударом гаечного ключа прямо на месте. Это обстоятельство, как я теперь прекрасно понимаю спустя двадцать лет, и стало главной, фундаментальной причиной нашего последующего попадания сюда.

Жили мы достаточно хорошо, ровно и счастливо. У нас был широкий круг друзей и знакомых, мы часто собирались по выходным на нашей маленькой кухне, засиживаясь за полночь за спорами о науке, книгах и будущем. По мере возможности мы даже путешествовали — правда, в основном вдвоем, еще до рождения Аленки. Ездили на скоростных экспрессах к старым городам, бродили по осенним паркам, поднимались на фуникулерах в горы.

Потом, когда появилась малышка, мы, естественно, стали закоренелыми домоседами, но все равно по вечерам любили мечтать и лелеяли грандиозные планы будущих далеких поездок.

Иногда мне до щемящей, горькой боли в груди бывает жаль, что вся эта нереальная земная красота теперь для меня навсегда закрыта и недоступна. Я ведь за всю свою земную жизнь так и не успела своими глазами увидеть настоящий, большой океан. Мы каждый год откладывали эту поездку: то ремонт в квартире затеяли, то Егору понадобилось купить новый фрезерный станок в мастерскую, то защита диплома… Все думали: «Вот Аленка чуть-чуть подрастет, станет посмышлёнее, и мы обязательно снимем маленький деревянный домик на самом берегу теплого моря, чтобы волны шумели прямо под окнами».

Не успели. Не сложилось.

А тут, на Ганимеде, у нас нет океана. И никогда не будет. Только глубокие подледные каверны с застывшей ледяной кашей да редкие искусственные озера под куполами, холодные, темные и совсем небольшие.

Мы были самой обычной, крепкой семьей крепкого земного среднего класса. Жили просто, честно, радовались каждому дню и были абсолютно, свято уверены, что так спокойно и безоблачно пройдет вся наша жизнь вплоть до глубокой, благополучной старости.

Я до мелочей помню ритм того нашего последнего земного года. Он был соткан из уютных, повторяющихся бытовых ритуалов, в которых тогда виделся весь смысл мироздания.

Утро начиналось рано, около семи. Сквозь полупрозрачные шторы пробивался мягкий рассеянный свет земного солнца — не яростный, как в космосе, а нежный, золотистый, чуть запыленный. На кухне уже тихо попискивала автоматическая кофеварка, нагревая воду.

Аленка просыпалась в своей кроватке, вставала на ножки, держась за деревянные прутья, и начинала что-то весело лопотать на своем детском, птичьем языке, требуя внимания. Я брала ее на руки, еще теплую со сна, пахнущую детским мылом и молоком, несла на кухню. Мы варили овсяную кашу с протертыми яблоками, я аккуратно кормила ее с маленькой серебряной ложечки, а Егор, уже на ходу застегивая рубашку, торопливо отпивал свой черный кофе, обжигаясь и проверяя на коммуникаторе утренние сводки заказов.

Перед уходом он обязательно подходил ко мне, целовал в щеку, потом подбрасывал заливающуюся от восторга Аленку под самый потолок, ловил ее крепкими руками и осторожно опускал на мягкий ковер: «Ну все, девчонки, я на фабрику. Ведите себя прилично, покоряйте мир».

Дверь с легким щелчком закрывалась, и в квартире наступала звенящая, мирная тишина.

Днем мы с дочкой гуляли в зеленом сквере под окнами, кормили голубей крошками, а когда она засыпала в коляске на дневной сон, я садилась на парковую скамейку с блокнотом или возвращалась в квартиру, доставала швейную машинку и часами кроила ситец. Ткань мягко шуршала под стальными ножницами, игла строчила ровную строчку, в углу комнаты неслышно полировал пол верный дрон-уборщик.

Вечером возвращался муж — пропахший машинным маслом, металлическими опилками, горячей пайкой и холодным ветром с улицы. Мы садились ужинать, долго обсуждали прошедший день, смеялись над тем, как Аленка сегодня впервые попыталась сама надеть ботинок. Потом была та самая знаменитая ванна с горой пены, где Егор отмокал после тяжелого физического труда, а перед сном мы ложились в постель и читали книги при свете ночника.

Это было абсолютно совершенное, законченное человеческое счастье. Но мы, как это всегда бывает с людьми, не понимали, что это и есть счастье. Мы наивно думали, что это просто базовое состояние жизни, которое гарантировано нам навсегда.

Тогда я даже в самом страшном сне не могла представить, что это наш последний спокойный год на Земле.

Помню, как однажды вечером мы сидели с Егором на кухне, пили чай, и он вдруг сказал:

— А давай, когда Аленка подрастет, махнем на море. Снимем домик, будем завтракать на террасе, смотреть, как солнце садится в воду.

Я засмеялась:

— Ты же не любишь воду.

Он пожал плечами:

— Полюблю. Ради тебя.

Мы тогда не знали, что на море не поедем. Никогда.

Мой муж Егор буквально зачитывался описанием космических колоний.

В те месяцы по всей нашей квартире постоянно валялись глянцевые, броские рекламные проспекты и многостраничные буклеты. Они пестрели яркими голографическими снимками лунных куполов, марсианских террас и орбитальных отелей, заманчиво приглашая совершить незабываемый туристический круиз или вовсе подать документы по государственной программе переселения.

Я, если честно, никогда не принимала это его увлечение всерьез. Мне все это казалось мальчишеством, безобидной и романтичной фантазией взрослого мужчины, который просто устал от бесконечной производственной рутины, станков и поставщиков. Я никогда в жизни не думала, что смогу жить где-то еще, кроме Земли. Сама мысль покинуть родную планету казалась мне дикой, противоестественной.

Хотя сама идея короткой ознакомительной туристической поездки — слетать на недельку на околоземную орбитальную станцию, поплавать в мягкой искусственной гравитации, поглядеть на Землю из иллюминатора — была мне вполне симпатична. Но такие туры стоили колоссальных, совершенно космических денег. И, несмотря на все пылкие мечты Егора, свободных средств в семье постоянно не хватало — мы ведь жили от баланса к балансу.

Но я твердо знала характер своего мужа: он был упрям как скала. Рано или поздно он обязательно заработает, накопит нужную сумму, откажет себе во всем, и мы слетаем на Луну на пару недель, просто чтобы он успокоился и поставил галочку в списке жизненных целей.

Хорошая, любящая жена всегда умеет безошибочно читать то, что у ее мужа творится в голове и на сердце. И если уж ему до дрожи в пальцах хочется однажды увидеть лунные кратеры своими глазами, надо его в этом аккуратно поддержать. Точно так же, как он всегда, без единого упрека и сомнения, поддерживал любые мои начинания в работе или учебе.

А с учебой в тот самый год как раз разразилась отдельная, довольно чувствительная для нас история.

Я наконец-то дожала и успешно защитила свою большую диссертацию, став кандидатом наук. Ну, или как тогда модно стало говорить из-за очередной правительственной реформы образования, «доктором первой степени общественных наук». Как раз шла масштабная реорганизация высшей школы, кандидатов директивно переименовывали в докторов, пытаясь подогнать наши стандарты под общемировые, все страшно путались в терминологии, кафедры сходили с ума от переоформления бумаг.

Суть научной работы от этого звонкого титула, конечно, не изменилась ни на йоту, зато официальная процедура утверждения, оформление протоколов, обязательные банкеты для ученого совета и пошлины выросли в цене чуть ли не вчетверо. В итоге моя защита пробила гигантскую, сквозную дыру в нашем семейном бюджете. Мы выгребли практически все запасы, которые Егор откладывал на модернизацию своей мастерской.

Когда первое праздничное волнение несколько улеглось и гости разошлись, Егор пришел домой непривычно хмурый, долго молча пил остывший чай на кухне, глядя в темнеющее окно, а потом очень осторожно завел разговор.

Он сообщил мне, что ради того, чтобы удержать дело на плаву и сохранить наше уютное, пусть и съемное, семейное гнездышко, ему жизненно необходимо искать прямые рынки сбыта продукции. Особенно пристяжных манипуляторов. Посредники на Земле драли безбожные комиссии, забирая почти всю маржу, а в колониях на эти механизмы был бешеный спрос. Шахтерам на Луне и Марсе они требовались позарез, но колонисты переплачивали за них втридорога из-за сложной цепочки перекупщиков. Егор хотел наладить прямые поставки дешевле и надежнее. И ради этого он был вынужден сам, лично отправиться в большую командировку по внеземным поселениям — на встречу с прямыми заказчиками.

На самом деле он, конечно, частично лукавил. Я слишком хорошо знала своего мужа: я видела, каким лихорадочным, азартным блеском загорались его глаза каждый раз, когда он произносил названия далеких станций и колоний. Его манила мечта.

Но эта рабочая поездка по предварительным расчетам должна была продлиться почти целый земной год! Почти год бесконечных перелетов, стыковок, ожидания попутных транспортов и жизни на чемоданах.

Само собой, Егор с первого же вечера стал настойчиво и горячо уговаривать меня лететь вместе с ним и обязательно взять с собой маленькую Аленку.

Я, честно скажу, очень и очень сильно сомневалась. Меня от одной этой мысли охватывал ледяной, панический ужас. Носиться в мертвой, космической пустоте в тесной, затхлой металлической коробке, которую в любую секунду может прошить насквозь какой-нибудь шальной блуждающий метеорит? Ой-ой-ой, увольте!

Плюс ко всему я с самого детства была патологически чувствительна к любым дурным запахам, меня укачивало даже в обычных автобусах, а судя по отзывам и слухам, запахи на межпланетных кораблях стояли те еще — смесь застоявшегося пота, перегретой изоляции, технической химии и синтетической пищи.

Но я была не просто свободным, вольным человеком, думающим исключительно о собственном комфорте и безопасности. Я несла прямую ответственность за своего мужа, а он нес ответственность за меня. А еще — я его бесконечно, безумно любила. И я ни за что на свете не согласилась бы расстаться с ним на такой огромный, пугающий срок. Да и разлучать отца с маленькой дочерью, которая росла и менялась буквально не по дням, а по часам, мне казалось совершенно немыслимым.

По-тихому, чтобы не расстраивать и не смущать Егора, я встретилась и посоветовалась с его главным бухгалтером — прекрасной, честной женщиной в годах, с которой мы всегда были в замечательных, доверительных отношениях.

Я прямо спросила ее: действительно ли ситуация настолько критическая или муж просто ищет благовидный повод сорваться в космическое приключение?

Бухгалтер тяжело вздохнула, сняла очки, устало потерла переносицу и честно призналась мне: если в ближайшие месяцы продажи манипуляторов не увеличатся хотя бы на треть, за аренду производственных площадей и государственную квартиру нам нечем будет платить. Фирма намертво увязла в нулевом балансе, а дальше начинались долги и банкротство.

Было страшно. Очень страшно. Земля словно уходила из-под ног.

Но семья должна быть крепкой в любое время, а особенно — в самое трудное.

Я пришла домой, посмотрела на мужа, который с виноватым видом перебирал свои чертежи, и сказала, что мы летим все вместе. Я изо всех сил бодро поддерживала его энтузиазм, улыбалась и начала составлять списки необходимых в дорогу вещей, хотя внутри меня в тот момент абсолютно все буквально тряслось от страха перед неведомым будущим.

Ночью я не могла уснуть. Вышла на кухню, налила воды, села у окна. Город спал. Я смотрела на огни, на редкие машины, на темное небо без звезд — земное небо, такое привычное, такое родное. И думала: что мы делаем? Зачем? Ради чего? Ответа не было. Была только любовь. И страх. И надежда.

Я вернулась в постель, обняла Егора, и он, не просыпаясь, прижал меня к себе. Утром я начала собирать чемоданы.

Глава 2 Тридцать пять килограмм моих ценностей

Будильник зазвонил в пять тридцать утра, но я проснулась задолго до его противного писка. Наверное, около четырех.

Лежала в темноте, уставившись в знакомый беленый потолок, и слушала, как за окном просыпается город. Где-то далеко, на перекрестке магистралей, мягко шелестели шинами первые беспилотные грузовики, глухо гудел ночной генератор подстанции, а в вентиляционной решетке подрагивал утренний сквозняк. Самые обычные, тысячу раз слышанные звуки.

Егор тоже не спал. Он лежал на спине, заложив руки за голову, и молчал, глядя в ту же точку на потолке. Я чувствовала, как напряжено его плечо, как он старается дышать ровно и размеренно, чтобы не выдать своего волнения. Мужчины вообще смешные существа: им кажется, если они не говорят о своем страхе вслух, то никто вокруг ничего не замечает.

Я тихонько повернула голову и посмотрела на него:

— Не спишь?

— Не сплюшь, — отозвался он чуть хриплым спросонья голосом. Повернулся ко мне, кривовато улыбнулся и легонько погладил меня по щеке. — Волнуешься?

— Трясусь как осиновый лист, — честно призналась я. — А ты?

— А я держу фасон. Инженеру положено быть невозмутимым.

Я тихонько фыркнула, сбросила одеяло и села на кровати. Ноги коснулись прохладного паркета.

Сегодня мы улетаем.

Эта простая, короткая мысль билась в висках с самого момента пробуждения. Сегодня. Не через месяц, не на следующей неделе, не завтра, а вот прямо сейчас. Через какие-то четыре часа мы закроем за собой эту дверь, сядем в скоростной аэробус до космодрома и сделаем шаг в полную неизвестность. На целый год. Ровно на один земной год.

Я накинула домашний халат и босиком вышла в коридор. В полумраке, прижавшись к стене, уже стояли наши чемоданы — два моих пузатых, набитых под самую завязку баула из синей кордуры и аккуратный плоский кейс Егора. Они выглядели чужаками в нашей привычной прихожей. Словно кто-то другой, не мы, оставил их здесь на ночь.

Я прошла на кухню, машинально нажала кнопку кофеварки. Аппарат тихо заурчал, наливая в белую фарфоровую кружку густую темную струю. Я стояла, прислонившись бедром к гладкой столешнице, и медленно оглядывала наше жилье.

Вот они — плоские диски дронов-уборщиков, мирно спящие на магнитных зарядных базах под кухонным цоколем. Вот сверкающая сенсорная панель посудомоечной машины, которая за все эти годы ни разу нас не подвела. Вот на подоконнике в глиняном горшке зеленеет герань — я вчера отдала запасные ключи соседке снизу, чтобы она поливала цветы и приглядывала за трубами, пока нас не будет. В углу гостиной стояла моя старенькая швейная машинка, заботливо укрытая плотным чехлом от пыли. Рядом — пустая детская коляска.

Я медленно пошла по квартире. Не спеша, не потому что нужно было что-то делать — все уже было собрано и уложено, — а просто чтобы пройти. В последний раз. По-настоящему.

В гостиной я остановилась. Провела ладонью по спинке дивана. Помню, как мы выбирали его три года назад. Егор тогда объездил пять магазинов, потому что ему было принципиально важно, чтобы у дивана была правильная жесткость спинки. Он говорил, что если спинка слишком мягкая, то через год она просядет и будет болеть спина. Я тогда смеялась над ним, называла занудой. А сейчас провела рукой по этой самой спинке и почувствовала, как ком подкатывает к горлу.

На книжной полке стояли наши книги. Толстые технические тома Егора, мои потрепанные романы, детские книжки с картинками, которые мы начали покупать Аленке заранее, хотя она еще не умела читать. Я вытащила одну — тоненькую, с плотными картонными страницами и большой желтой луной на обложке. Мы читали ее каждый вечер. Я открыла первую страницу, вдохнула запах бумаги и клея. Потом закрыла и поставила на место. Взяла себя в руки.

Я заглянула в ванную комнату. Наша белая, глубокая чугунная ванна с гидромассажными форсунками блестела начищенным хромом смесителей. Я подошла, провела ладонью по гладкому, холодному эмалированному бортику. Сколько вечеров я провела здесь, слушая, как шумит вода и как за стеной Егор что-то напевает маленькой Аленке! Сколько раз я сидела на этом самом бортике, пока муж плескался в горячей воде с хвойным экстрактом и рассказывал мне про свои чертежи, а я делала вид, что слушаю, хотя на самом деле просто смотрела на его мокрое лицо и думала о том, какой он у меня хороший. Казалось бы, ерунда, обычная сантехника, кусок чугуна и труб, а ком к горлу подкатил так, что стало трудно дышать.

Я стояла в дверях и смотрела на эту ванну. На сантехнику. На кусок металла. И понимала, что прощаюсь не с ванной. Я прощаюсь с тем временем, которое в ней прошло. С теми вечерами. С тем смехом. С той жизнью.

Я зашла в детскую. Здесь все было маленьким и нежным. Кроватка с деревянными перильцами, которую Егор собирал своими руками — он отказался покупать готовую, сказал, что сделает сам, и сделал, крепкую, надежную, с закругленными углами, чтобы Аленка не ударилась. На стенах — вырезанные из бумаги звери, которых я клеила, пока дочка спала. На полу — мягкий ковер с вышитыми облаками. Я присела на корточки и провела рукой по ворсу ковра. Здесь Аленка делала свои первые шаги. Здесь она впервые сказала «мама». Здесь она смеялась, плакала, спала, росла. Здесь прошло ее детство. И мое. И наше общее.

На подоконнике лежала маленькая вязаная пчелка — я сделала ее сама, из остатков пряжи, прошлой зимой. Одна из первых игрушек, которые я связала для Аленки. Я взяла пчелку в руки, сжала в кулаке, почувствовала мягкую шерсть. Потом положила на место. Она должна остаться здесь. Пусть будет.

Из детской послышалась возня. Дочка проснулась.

Она стояла в своей деревянной кроватке, вцепившись пухлыми ручонками в перекладины, и сонно хлопала длинными ресницами. Увидев меня, она тут же заулыбалась беззубым пока еще ртом и радостно протянула ручки:

— Ма-ма!

— Доброе утро, моя птичка, — прошептала я, подхватывая ее на руки и прижимая к себе. Она была теплой, мягкой, пахла молоком и детской присыпкой. — Ну что, готова лететь к звездам?

Аленка только ткнулась носом мне в шею и что-то довольно заворчала. Ей было совершенно все равно, куда ехать и на чем лететь, лишь бы мама и папа были рядом. И в этой ее детской безмятежности было столько спасительного покоя, что мои собственные панические мысли немного отступили.

Ну-ка соберись. Слезами делу не поможешь. Впереди долгий, тяжелый день.

Я вернулась на кухню, налила себе еще кофе, села за стол. За окном медленно светлело. Земное небо — серое, облачное, родное. Я смотрела на него и думала: почему мы так устроены? Почему мы никогда не ценим то, что у нас есть, пока не теряем?

Я ведь могла бы провести в этой ванне еще сотню вечеров. Могла бы прочитать Аленке еще тысячу книжек на этом диване. Могла бы прожить в этой квартире еще десять лет, двадцать, тридцать. И никогда бы не задумалась о том, что это счастье. Потому что счастье — это то, что рядом. Оно незаметное. Оно в мелочах. В утреннем кофе. В скрипе половиц. В шуме воды. В тепле чужой ладони. Мы замечаем его только тогда, когда теряем. Или когда собираемся потерять.

Я допила кофе, поставила кружку в посудомойку — последний раз. Погладила холодную столешницу. И пошла будить Егора.

— Вставай, инженер. Пора.

Он сел на кровати, потер лицо ладонями, посмотрел на меня. И вдруг сказал:

— Мы вернемся. Через год. Все будет как раньше.

Я не стала спорить. Я просто кивнула. Потому что тогда еще верила. Мы оба верили.

О, сборы вещей! Это, пожалуй, было самым сложным, мучительным и нервным испытанием за всю мою сознательную жизнь.

Билеты на ракету у нас были в бизнес-класс — Егор выбил их по специальной квоте для технических специалистов, и это здорово упрощало дело. Пассажирам эконом-класса разрешалось брать с собой жалкие пятнадцать килограммов ручной клади, а нам выделили целых тридцать пять килограммов на человека. Для космических коммерческих рейсов это считалось невероятной, неслыханной щедростью.

Но вы даже не представляете себе, как трудно и мучительно решить, какие вещи взять с собой, если ты путешествуешь с годовалым ребенком! Особенно если знаешь, что твое путешествие продлится целый земной год.

Она же растет! Дети в этом возрасте меняются каждый месяц. Сколько ей всего надо? Я всю голову себе сломала, составляя бесконечные списки в блокноте, вычеркивая, вписывая заново и снова перечеркивая.

Так, комбинезоны на вырост — три штуки. Ползунки тонкие, ползунки плотные, хлопковые боди, носочки теплые, носочки легкие. Пеленки. Запас подгузников хотя бы на первое время, пока мы не доберемся до Луны. Детская аптечка: жаропонижающее, антисептики, капли от колик, пластыри, стерильные бинты, крем от опрелостей. Любимая деревянная погремушка-зайчик, без которой она категорически отказывалась засыпать. Складная силиконовая ванночка для купания. Несколько книжек с толстыми картонными страницами. Бутылочки, ершик для мытья, соски… Когда я сложила только детские вещи в одну кучу на диване, весы показали двадцать два килограмма!

А мне? Что брать мне?

Два платья — одно строгое, второе понаряднее. Теплый шерстяной кардиган, в котором так уютно сидеть прохладными вечерами. Две пары брюк, сменные блузки, удобные мягкие туфли на плоской подошве. Мой любимый крем для лица, шампунь, расчески. Несколько блокнотов для записей, семейный фотоальбом в бархатной обложке — не электронные файлы на планшете, а настоящие бумажные карточки, где мы с Егором еще студенты, где живы наши бабушки, где мама держит меня на руках в парке. Как я могла оставить эти фотографии дома? Ни за какие коврижки!

Егор при этом здорово облегчил мне жизнь, уложившись в рекордные семь килограммов. Семь! Я смотрела на его скромную дорожную сумку и испытывала сложную смесь восхищения и тихой женской ярости.

Он аккуратно свернул в рулоны два своих рабочих костюма, двое трикотажных шорт, пять простых хлопковых маек, десять пар носков, положил тонкий планшет с техническими документами и чертежами, рабочий коммуникатор да старенький плеер с любимой музыкой и проводными наушниками. Все!

Я, честно признаться, всерьез подумывала заявить на таможне его неиспользованный вес и надеть на него перед выходом трое штанов и две куртки, чтобы впихнуть в его сумку еще одну пачку детских вещей, но он категорически отказался выглядеть как капуста. Единственное, на что он согласился, — надеть на себя плотные джинсы и теплую фланелевую рубашку поверх футболки прямо перед поездкой на космодром.

Я паковала и перепаковывала чемоданы целую неделю. Мне до сих пор кажется: дай мне целый месяц, я бы все равно не собралась окончательно. Каждый вечер я что-то вытаскивала, взвешивала на напольных весах, плакала от досады, перекладывала и утрамбовывала заново.

В день отъезда с самого утра я принципиально ничего не ела и не сделала ни единого глотка воды — только чтобы, не дай бог, на контрольном взвешивании мой собственный вес или вес моей сумочки не превысил норму хоть на полсотни граммов. Расстаться хоть с одной вещью из тех, что с таким титаническим трудом были уложены в недра багажа, я была не готова ни за какие сокровища мира.

На космодром мы приехали на скоростном шаттле за три часа до вылета.

Земной центральный космовокзал поражал своими масштабами. Это был колоссальный, безупречно отлаженный логистический дворец из монолитного матового титана и бесшовного черного углепластика, под чьими циклопическими сводами клубился прохладный климатический туман. Огромные интерактивные медиа-фасады на стенах пульсировали мягким сине-голубым светом, непрерывно обновляя трехмерные проекции траекторий рейсов.

Как только мы вошли в терминал, наши коммуникаторы мягко звякнули, синхронизировавшись с навигационной сетью, и прямо на зеркальном наливном полу под нашими ногами зажглась персональная лазерная дорожка — мягкая зеленая стрелка с фамилией «Чернов» и номером нашего посадочного шлюза. Она плавно вела нас через бесконечные светлые залы, огибая встречные потоки людей.

Но даже эта фантастическая автоматика не могла избавить людей от банальной процедуры багажного контроля.

Когда мы подошли к стойкам регистрации бизнес-класса, у соседнего терминала разворачивалась настоящая драма. Молодая, ярко накрашенная женщина в невероятно дорогом серебристом пальто и на высоченных каблуках со слезами и криками выясняла отношения с дежурным оператором. Рядом с ней стоял внушительных размеров мужчина лет пятидесяти в безупречном деловом костюме-тройке и с каменным лицом изучал потолок.

У дамы случился перевес на два килограмма. Казалось бы — заплати штраф и лети! Но на космических челноках действовали жесткие баллистические лимиты: сверхнормативный груз просто запрещалось брать на борт из соображений балансировки топлива.

— Вы с ума сошли?! — визжала женщина на весь зал, бросая отчаянные, молящие взгляды на своего спутника. — Это же эксклюзивные платья от кутюр! Каждая пара этих туфель стоит больше, чем вся ваша дурацкая ракета! Я ни за что их здесь не оставлю! Я засужу вашу компанию! Я напишу жалобу в министерство!

Спутник только поморщился и тихо бросил служащему:

— Оформите камеру хранения до возвращения.

— Ничего не надо оформлять! — задыхалась женщина. — Вы издеваетесь надо мной! Куда я там пойду без этих туфель?!

Ей все-таки пришлось прямо на глазах у хихикающей очереди расстегнуть свой роскошный кожаный чемодан и дрожащими руками вытащить оттуда две коробки с туфлями и пару расшитых бисером шелковых платьев. Она буквально причитала над ними, пока служащий упаковывал их в серый пластиковый контейнер для долгосрочного хранения.

Я с замиранием сердца поставила свои синие баулы на весовую платформу. Зеленое табло мигнуло и высветило цифры: 34,950 кг на первом и ровно 35,000 кг на втором.

Копейка в копейку!

У меня отлегло от сердца с таким облегчением, словно я только что защитила еще одну диссертацию. Оператор одобрительно кивнул, наклеил на ручки ярко-желтые бирки «Бизнес-класс. Приоритет» и отправил багаж по ленте транспортера в автоматический распределительный отсек.

Благодаря моей дотошной привычке заполнять все таможенные декларации и карточки здоровья заранее на планшете, сам пограничный и таможенный контроль мы проскочили буквально за пять минут. Офицер лишь мельком взглянул на наши документы, ласково улыбнулся Аленке, которая помахала ему ручкой, и приложил штамп к электронному пропуску:

— Счастливого пути. Проходите в рукав посадки номер четыре.

Бизнес-класс в космических кораблях — это действительно великолепная вещь, особенно если тебе предстоит первый в жизни полет.

Здесь вообще персонал относится к пассажирам с искренним теплом и заботой, если ты сам ведешь себя по-человечески, не капризничаешь, не нудишь по пустякам и спокойно, с улыбкой общаешься с экипажем.

Салон челнока встретил нас глубокой, успокаивающей палитрой мягкого жемчужно-серого кварца и кремового композита. Никаких торчащих проводов, никаких грубых металлических заклепок — плавные линии, мягкая искусственная замша анатомических кресел глубокого сине-черного оттенка и рассеянный, теплый свет скрытых диодов.

К нам тут же подошел дежурный стюард.

Это был молодой, подтянутый парень лет двадцати пяти, с очень открытым, добрым лицом и внимательными темными глазами. На его лацкане поблескивал маленький серебряный бейдж с коротким именем: «Мена».

— Добро пожаловать на борт, — мягко произнес он с легким, приятным акцентом. — Позвольте, я помогу вам разместиться. Для вашей малышки у нас уже подготовлено специальное детское кресло.

Он ловко, уверенными движениями закрепил на среднем посадочном месте компактный защитный кокон — противоперегрузочную капсулу с мягкими пятиточечными ремнями и упругими гелевыми боковыми валиками. Помог мне усадить туда Аленку, отрегулировал фиксаторы и осторожно защелкнул замки.

Но моя дочь вовсе не собиралась смиренно сидеть на одном месте! Для нее все вокруг было новым, ярким, интересным. Она тут же начала нетерпеливо извиваться, пыталась вывернуться из ремней, сучила ножками и настойчиво требовала выпустить ее «бегать».

Я уже начала нервничать, пытаясь отвлечь ее резиновой игрушкой, но Мена лишь понимающе улыбнулся:

— Минутку, сейчас исправим ситуацию.

Он отошел к служебному модулю и через секунду вернулся, держа в руке маленькую герметичную плошку с тонкими, хрустящими пшеничными сухариками:

— Вот, держи, путешественница. Только уговор: как только капитан объявит пятиминутную готовность и начнется предстартовый отсчет, сухарики придется убрать. При стартовых перегрузках во рту ничего не должно быть, иначе можно подавиться. Договорились?

Аленка с радостным писком ухватила двумя ручками сухарик и тут же с упоением принялась его грызть, моментально забыв о своем желании куда-то бежать.

Егор полез в нагрудный карман рубашки, достал бумажную купюру и протянул стюарду:

— Спасибо вам огромное, дружище. Вы нас просто спасли.

— Ну что вы, бросьте, — Мена мягко, но решительно отвел руку мужа назад и тепло улыбнулся. — Это моя работа. Да и малышка у вас чудесная. Отдыхайте, полет пройдет отлично.

Он почему-то наотрез отказался от чаевых, еще раз проверил надежность крепления кресел и пошел по проходу встречать остальных пассажиров.

Его звали Мена. Очень простой, скромный и невероятно милый человек.

Тем временем салон постепенно заполнялся. Впереди нас устроилась та самая скандальная соседка с багажного контроля — она все еще сердито дула надутые губы и что-то выговаривала своему внушительному спутнику. За ними прошли еще две колоритные пары — типичные богатые «папики» в возрасте, вальяжные и сытые, с молодыми длинноногими спутницами. Девочки эти, казалось, весили не больше моего дорожного чемодана, зато нацепили на себя такое количество тяжелых золотых цепочек, браслетов и колец с бриллиантами, что, казалось, при перегрузках их просто пригвоздит к сиденьям под тяжестью собственного ювелирного арсенала. Они брезгливо оглядывали салон, громко требовали у стюардов влажные салфетки и строили капризные гримаски.

Мена терпеливо и безупречно вежливо выполнял все их требования, разносил фирменные посадочные наборы и помогал настраивать персональные климатические обдувы.

В динамиках под потолком раздался мелодичный сигнал, и спокойный, басовитый голос командира корабля объявил:

— Уважаемые пассажиры, посадка завершена. До старта пять минут. Просьба занять свои места и проверить фиксацию ремней безопасности.

Я быстро отобрала у обиженно пискнувшей Аленки недоеденный сухарик, сунула ей в рот детскую пустышку, до боли сжала подлокотники своего кресла и зажмурилась.

Честно говоря, в глубине души я ждала какого-то дикого, оглушительного апокалипсиса. Мне казалось, что при старте ракеты земля расколется надвое, стены сожмутся, а наши барабанные перепонки лопнут от рева двигателей.

Но ничего подобного не произошло.

Корабль разгонялся на ультраэффективном жидком металлоорганическом гидриде и двигался по максимально пологой, выверенной бортовым компьютером щадящей параболической траектории. Автоматика космодрома рассчитывала набор скорости буквально посекундно — исключительно ради того, чтобы поберечь чувствительные желудки богатых туристов и их изнеженных спутниц, которые решили оторвать свои обрюзгшие тела от родной планеты и слетать на экскурсию на орбиту.

Вместо оглушительного грохота салон наполнился глубоким, низким, утробным басовитым гулом — словно где-то глубоко под полом заиграл гигантский орган. Пол под ногами задрожал мелкой, частой дрожью.

А затем навалилась тяжесть.

Грудь словно придавило мягким, но невероятно тяжелым мешком с песком. Щеки оттянуло назад, руки потяжелели, дышать стало непривычно трудно, короткими вдохами. Анатомическое кресло само плавно изменило угол наклона, подстраиваясь под вектор перегрузки и компенсируя давление умным гидрогелем внутри подушек.

Нашей шумной соседке впереди все же стало плохо: она начала панически охать, метаться головой по подголовнику и судорожно жать кнопку вызова стюарда, требуя то льда, то пледа, то кислородную маску. Мена мгновенно оказался рядом, поднес ей влажную салфетку с ментолом и что-то тихо, успокаивающе зашептал на ухо.

Я скосила глаза на дочь. Аленка перенесла старт на удивление спокойно! Она лежала в своем коконе, прижатая перегрузкой, и с огромным любопытством таращилась по сторонам круглыми глазенками, что-то сосредоточенно мыча себе под нос и причмокивая соской. Ни слезинки, ни каприза. Егор держал меня за руку, его ладонь была горячей и сухой, а в глазах плясали восторженные чертики.

Тяжесть нарастала еще минуты три или четыре, а потом… потом гул двигателей внезапно смолк.

Давление мгновенно исчезло. Резко, в одну долю секунды, словно кто-то перерезал невидимый канат, державший весь мир.

И наступила невесомость.

Точнее, стало совсем не до восторгов. Мой совершенно земной организм, всю жизнь проживший под честной единицей силы тяжести, оказался абсолютно не готов к такому подлому предательству физики.

Внутри все мгновенно оборвалось и ухнуло куда-то к горлу, словно я на полной скорости полетела вниз на сломавшемся скоростном лифте. Потолок и пол мгновенно поменялись местами. Голова закружилась так яростно, что перед глазами поплыли зеленые круги, а к горлу подкатил тяжелый, удушливый ком тошноты.

Хорошо хоть перед самым стартом Мена буквально силой заставил меня рассосать фирменный мятный леденец. Как мне потом объяснили, в эти безобидные конфеты на космических рейсах заранее подмешивают ударную дозу сильнейших блокаторов вестибулярных рецепторов. Ледяная, обжигающая мята перебила тошноту, но ощущение того, что твои внутренности медленно плавают внутри тела сами по себе, никуда не исчезло.

Это были очень сложные, мучительные три с половиной часа полета до станции «Терра 1».

Я сидела, намертво вцепившись побелевшими пальцами в подлокотники кресла, боялась пошевелить головой и изо всех сил боролась с собственным желудком. Я боялась даже моргнуть лишний раз, чтобы не вызвать новый приступ морской болезни.

А вот мои муж и дочь, к моему огромному изумлению и легкой женской зависти, не испытывали ни малейшего неудобства!

Когда стюарды разрешили отстегнуть ремни, Егор отстегнул защитный купол детского кокона, осторожно придержал Аленку за комбинезончик, и они вместе буквально зависли в воздухе. Дочка залилась восторженным, счастливым хохотом. Для нее это была самая потрясающая игра на свете. Они несколько раз плавно проплыли по широкому проходу к смотровому иллюминатору в торце салона, отталкиваясь пальцами от мягких поручней. Аленка смешно сучила в воздухе ножками, словно плыла в теплой воде, и пыталась поймать ручками летающие вокруг мелкие пылинки.

Я на такой подвиг не решилась. Сидела на своем месте, смотрела на них, через силу улыбалась и думала только об одном: когда же под моими ногами снова появится твердая, надежная опора?

Орбитальная станция «Терра 1» встретила нас колоссальным пересадочным терминалом.

После стыковки наш багаж автоматически перегрузили во внутренние трюмы межпланетного лайнера «Бонч-Бруевич», принадлежащего компании «Красный треугольник», который курсировал по маршруту Терра — Луна. К своему стыду, я тогда понятия не имела, кто такой этот загадочный Бонч-Бруевич — какой-то дореволюционный ученый или инженер, наверное. Но в качестве пассажирского судна корабль со стороны выглядел весьма внушительно — огромный белый тороид, медленно вращающийся вокруг своей оси.

Станция «Терра 1» тоже вращалась, создавая мягкую, приятную центробежную гравитацию. И когда мы вышли из переходного рукава в центральную галерею, я готова была упасть на колени и расцеловать этот серый композитный пол! Мои ноги снова упирались в твердь. Вес вернулся. Внутренности встали на свои законные места, а проклятое головокружение начало медленно отступать.

До посадки на лунный рейс оставалось около двух часов.

Аленка, уставшая от перегрузок и невесомости, громко потребовала нормальной еды. Егор мечтал выпить чашку настоящего орбитального кофе и отчаянно хотел найти курительную комнату — у него уже начинали нервно подрагивать пальцы без привычной сигареты. А я просто хотела посидеть в спокойном месте, где не нужно было никуда бежать.

Мы направились в центральный ресторан станции с громким названием «Небесный дракон».

Заведение поражало своей кричащей, вычурной роскошью. Это был овеществленный азиатский кич: все пространство зала утопало в ядовито-алом шелке, темно-пурпурном бархате и сияющем сусальном золоте. Под высоким сводчатым потолком медленно покачивались огромные, искусно сделанные бумажные драконы со светящейся изнутри фосфорной чешуей. Официанты — живые люди, что на орбите считалось признаком невероятного пафоса, — бесшумно скользили между низкими столами в длинных, расшитых золотыми нитями кимоно.

Правда, кухня в ресторане, вопреки китайскому антуражу, оказалась вполне классической европейской.

Мы сели за уютный столик в глубине зала. Для Аленки мы заказали нежный паровой омлет из свежих овощей с рубленым мясом и маленькие телячьи котлетки на пару. Я, все еще с опаской прислушиваясь к своему измученному желудку, ограничилась легким зеленым салатом с оливковым маслом и бутылкой минеральной воды.

А вот Егор долго и придирчиво изучал электронное меню, прикидывая в уме наши оставшиеся наличные средства, и в итоге заказал себе лишь скромную тарелку прозрачного куриного бульона с сухариками.

Я прекрасно поняла, в чем дело: вход в специальную изолированную курительную комнату станции стоил совершенно бешеных, грабительских денег. Там брали плату буквально за каждую минуту работы мощных климатических вытяжек и утилизаторов дыма.

Меня всегда до глубины души раздражала эта его дурацкая, вредная привычка. А главное — бесило то, что он был готов добровольно отказаться от нормального, сытного обеда ради нескольких затяжек вонючим табачным дымом. Мне безумно хотелось отчитать его, сказать какую-нибудь колкость, напомнить о том, как тяжело нам достаются деньги…

Но я посмотрела на его усталое лицо, на темные круги под глазами, на то, с какой заботой он кормил с ложечки Аленку, и смолчала. Мы были в отпуске, впереди была неизвестность, и портить мужу настроение перед долгим перелетом было бы верхом глупости. Иногда лучшая женская мудрость — это вовремя прикусить язык.

Пока Егор на пятнадцать минут ушел в курительный бокс, мы с дочкой закончили обед. До начала посадки на «Бонч-Бруевич» оставалось совсем немного времени.

Егор вернулся посвежевший, умиротворенный, пахнущий терпким табаком и мятной жвачкой:

— Пойдемте. Я хочу вам кое-что показать. Там открыли панорамную галерею.

Мы вышли из ресторана и прошли в самый конец центрального сектора станции.

Там располагался колоссальный, во всю стену — от зеркального пола до пятиметрового потолка — обзорный иллюминатор из многослойного броневого кварца.

Вокруг него стояла плотная толпа людей. Пассажиры с чемоданами, техники в комбинезонах, туристы с камерами — все они стояли в абсолютной, благоговейной тишине, не решаясь нарушить покой этого места даже шепотом.

Мы подошли ближе и замерли.

Прямо перед нами, в бездонной, бархатной, пронзительно-черной пустоте космоса, залитая ярким, нестерпимо чистым солнечным светом, плыла Земля.

Она была неправдоподобно, ослепительно прекрасна. Огромный, живой, дышащий голубой шар, бережно укутанный тончайшим кружевом белоснежных вихрей и облаков. В разрывах облачной пелены отчетливо читались охристо-зеленые массивы материков, золотые нити рек и бесконечная, глубокая, сияющая синева океанов. Того самого океана, к которому я так мечтала съездить и который так и не успела увидеть с берега.

От этого зрелища исходило такое щемящее, пронзительное чувство тепла, покоя и величия, что у меня перехватило дыхание, а на глаза сами собой навернулись слезы. Это был наш дом. Наша маленькая, хрупкая, теплая колыбель, несущаяся среди ледяного мертвого вакуума.

Я стояла и смотрела на этот голубой шар, и в голове у меня крутилась одна простая мысль: что такое дом? Это не стены. Не мебель. Не ванна с гидромассажем. Дом — это люди. Это тепло. Это память. Мы улетали, но дом был с нами. В чемоданах, в сердцах, в глазах Аленки, в шершавой ладони Егора. Дом нельзя потерять, если ты берешь его с собой. А мы брали. Мы брали его с собой. Всё, что было нам дорого, мы упаковали в тридцать пять килограммов. И это было самое главное.

Аленка затихла у меня на руках. Она прижалась щекой к моему плечу и зачарованно смотрела на сияющий шар огромными, чистыми глазами, словно понимая, с чем именно мы сейчас прощаемся. Егор молча обнял меня за плечи и крепко прижал к себе.

Знала бы я тогда, что больше никогда в жизни не увижу ее вот так — живой, близкой, сияющей родным светом… Знала бы я, что мы смотрим на нее в последний раз, — я бы вырвала эти часы у расписания, я бы упросила мужа остаться на станции еще на сутки, я бы простояла у этого кварцевого стекла целую вечность, впитывая каждую деталь, каждый изгиб облаков, каждую искорку света на океанской глади. Чтобы сохранить эту картину в памяти навсегда. До самого последнего вздоха.

Но мы ничего не знали. Мы думали, что вернемся ровно через год.

Мы провели у иллюминатора все отведенные правилами станции пятнадцать минут.

А затем мягкий женский голос из динамиков под потолком вежливо объявил начало посадки на рейс Терра — Луна-Сити.

Егор легко подхватил нашу дорожную сумку, я покрепче перехватила дочку, и мы зашагали по освещенному коридору к посадочному шлюзу корабля «Бонч-Бруевич».

Глава 3 На моей Луне

Восемь часов до Луны. Ровно восемь часов — и мы на месте.

После той дикой, выматывающей невесомости челнока и суматошного пересадочного терминала на станции «Терра 1» посадка на межпланетный лайнер «Бонч-Бруевич» показалась мне сущим спасением. Корабль, принадлежавший транспортной компании «Красный треугольник», был устроен по принципу тороидального вращающегося монолита — проще говоря, представлял собой колоссальный белоснежный «бублик», медленно крутящийся вокруг своей центральной стыковочной оси.

Когда мы спустились на радиальном лифте из невесомой осевой зоны на внешний жилой обод, центробежная сила плавно, шаг за шагом, вернула моим ногам привычную тяжесть.

Правда, геометрия внутри этого «бублика» была весьма занятной и поначалу здорово кружила голову. Если встать посреди широкого центрального прохода бизнес-класса и посмотреть далеко вперед, то ровный пол не уходил к горизонту, как на Земле, а плавно и неумолимо закруглялся вверх, словно ты находишься на дне гигантского колеса обозрения. Стены были облицованы приятным на ощупь матовым пластиком цвета разбеленного шалфея и теплого речного песка, свет струился мягкий, рассеянный, а в воздухе отчетливо пахло прогретой канифолью, озоном от мощных климатических ионизаторов и едва уловимым, суховатым ароматом кедровой хвои, который заботливо подмешивали в систему вентиляции для успокоения нервов пассажиров.

Наш отсек бизнес-класса оказался на редкость тихим и просторным. Никаких тебе тесных переборок: ряды широких, массивных кресел-трансформеров от вездесущей корпорации «Роботекс Роботикс» крепились к полу тяжелыми магнитными замками. Сиденья были обтянуты плотной шерстяной тканью благородного графитового оттенка, а внутри подушек находился так называемый «умный гель», который сам, без всяких подсказок, идеально подстраивался под вес и форму тела человека. Нажимаешь неприметную сенсорную кнопку на широком титановом подлокотнике — и кресло с тихим, бархатным шелестом сервоприводов плавно раскладывается в абсолютно горизонтальную, мягкую спальную кушетку.

Егор, само собой, не удержался от профессионального ворчания. Стоило нам занять свои места, как он тут же полез ощупывать нижние шарниры, проверять зазоры в выдвижных механизмах и придирчиво цокать языком.

— Ну вот кто так проектирует гидроприводы спинки? — тихо бурчал он, заглядывая под сиденье и чуть ли не носом утыкаясь в титановую балку. — Ну ведь чистая халтура от «РР»! Поставили стандартные сальники от земных станков. Через полгода активной эксплуатации они на центробежке неизбежно потекут, и придется всю секцию менять целиком. А ведь достаточно было поставить простейший механический фиксатор с ручной доводкой — и конструкция служила бы двадцать лет без всякого ремонта. Но нет, им же надо продавать сервисные пакеты…

Я только тихонько вздыхала и улыбалась про себя. За годы нашей совместной жизни я уже настолько привыкла к его бесконечным инженерным комментариям по поводу любых окружающих вещей — от кухонных смесителей до космических кресел, — что научилась просто пропускать их мимо ушей, воспринимая как уютный фоновый белый шум. Когда Егор ворчал на технику, это значило лишь одно: он спокоен, уверен в себе и держит ситуацию под контролем.

Вдоль прохода между рядами бесшумно и плавно скользила автоматическая сервисная тележка-робот на магнитной подушке. Она деликатно помаргивала янтарным огоньком, бесконтактно выдавала пассажирам запаянные в вакуумную пленку теплые махровые салфетки с запахом перечной мяты, наливала в специальные герметичные кружки-непроливайки горячий травяной чай и аккуратно выставляла порционные коробки с легким перекусом. Человеческий экипаж в салоне почти не появлялся — все рутинное обслуживание велось бортовым компьютером четко, безмолвно и безупречно.

И тут я вдруг вспомнила Мену.

Того самого стюарда с первого полёта. Молодого парня с открытым, добрым лицом и внимательными темными глазами. Того, который принёс Аленке сухарики, помог нам пристегнуться и наотрез отказался от чаевых. Того, кто улыбался так тепло, словно мы были его давними друзьями.

Здесь, на «Бонч-Бруевиче», живых стюардов не было. Только автоматика. Тележки-роботы. Голос из динамиков. И я вдруг остро, до боли, почувствовала, как мне не хватает человеческого тепла. Простого человеческого лица. Улыбки.

Мена улыбался. А машина — нет.

Я достала из дорожной сумки маленькую плошку с пшеничными сухариками — теми самыми, которые дал нам Мена перед стартом. Аленка тут же потянулась к ним ручками, радостно залопотала. Я улыбнулась и дала ей один сухарик. Хоть что-то осталось от того доброго человека. Маленький кусочек тепла в холодной космической пустоте.

Аленка, сытно пообедавшая еще в ресторане на станции, сначала с любопытством смотрела на летающую тележку, а потом, укачанная монотонным, убаюкивающим гулом маневровых двигателей вращающегося корпуса, сладко зевнула, свернулась калачиком в своем разложенном кресле и крепко уснула, подложив пухлую ладошку под щеку.

Я бережно укрыла ее легким дорожным пледом, откинулась на собственную кушетку и впервые за весь этот безумный, суматошный день почувствовала, как меня отпускает липкий страх.

Желудок больше не бунтовал, голова была ясной. Егор рядом углубился в свой тонкий планшет, листая бесконечные схемы шахтных манипуляторов и делая какие-то расчеты стилусом. Я смотрела на ровный свет диодов, слушала тихое сопение дочки и сама незаметно провалилась в глубокий, безмятежный сон.

Мне снилась наша квартира. Ванна. Герань на подоконнике. Я стояла посреди гостиной и смотрела на пустую коляску. И понимала, что это сон. И не хотела просыпаться.

Эти восемь часов перелета пролетели как одно мгновение. Никаких происшествий, никакой космической болтанки, никаких капризов. Только ровный, уверенный бег корабля сквозь пустоту по скоростной баллистической траектории, прямо к сияющему белому диску Луны.

Проснулась я от мягкого перелива судового зуммера.

Спокойный голос автоинформатора сообщил, что лайнер «Бонч-Бруевич» успешно завершил маневр торможения, погасил скорость гидридными двигателями и произвел стыковку с главными посадочными доками космопорта столицы. Нам предлагалось подготовиться к выходу.

Я торопливо поправила волосы, помогла проснувшейся, немного растрепанной Аленке надеть ее теплый дорожный комбинезончик, Егор подхватил наш багаж, и мы вместе с другими пассажирами двинулись по широкому переходному рукаву к выходу со станции.

И вот тут нас настиг настоящий гравитационный шок.

Центробежная сила корабельного «бублика», создававшая иллюзию земной тяжести, осталась позади, за гермозатвором шлюза. Мы ступили на твердую, неподвижную поверхность спутника — и нас встретила честная, неприкрытая лунная гравитация. Ровно одна шестая от земной нормы.

Ощущение было совершенно неописуемое, дикое и поначалу жутковатое. Ты делаешь самый обычный, привычный шаг вперед — а твоя нога вместо твердого упора словно отталкивается от невидимого упругого батута. Тело мгновенно взмывает вверх, становится почти невесомым, руки и ноги двигаются с непривычной легкостью, а координация летит ко всем чертям. Я покачнулась, взмахнула руками, нелепо подпрыгнула на добрых полметра и непременно шлепнулась бы на гладкие плиты, если бы Егор вовремя не перехватил меня за локоть своей свободной рукой.

Земляне, только что сошедшие с борта, выглядели уморительно и комично: взрослые солидные люди двигались неуклюже, смешно семенили, широко расставляли ноги и нелепо подпрыгивали при каждом движении, словно пьяные матросы на качающейся палубе.

Зато годовалая Аленка пришла в абсолютный, неописуемый восторг!

Она быстро сообразила, что ее крошечное тельце здесь почти ничего не весит, вывернулась из моих рук и радостно заскакала по распределительному залу, как маленький упругий резиновый мячик. Она легко подлетала чуть ли не до уровня пояса взрослого человека, заливаясь счастливым, звонким смехом и пытаясь поймать собственную тень. Мне было безумно страшно, что она сейчас расшибет себе лоб о какую-нибудь металлическую опору, у меня буквально перехватывало дыхание от каждого ее прыжка, но Егор только посмеивался, ловко вылавливая дочь за капюшон комбинезона прямо в воздухе.

Аленка прыгнула. И не приземлилась. Она зависла в воздухе на секунду, удивлённо глядя вниз, а потом плавно опустилась. Глаза у неё стали круглыми от восторга.

— Мама! — закричала она. — Я летаю!

Я бросилась к ней, но она уже прыгала снова. И снова. И снова.

Сам космопорт Луна-Сити разительно, кардинально отличался от стерильных, сияющих ИИ-терминалов Земли.

Здесь не было и следа глянцевого черного углепластика, зеркального наливного пола или бесшумных климатических туманов. Это были врата настоящего, неприкрытого фронтира — суровые, функциональные и шумные.

Огромные стены и циклопические несущие колонны терминала были отлиты из грубого, неокрашенного лунного бетона — реголитобетона унылого мышино-серого цвета, на котором отчетливо виднелись следы деревянной опалубки и грубые монтажные скобы. Высокий сводчатый потолок терялся в полумраке, обнажая переплетения тяжелых стальных двутавровых ферм, толстенных гидравлических магистралей и пучков силовых кабелей в металлической оплетке.

Освещение было резким, холодным и подчеркнуто утилитарным: длинные, тянущиеся на сотни метров ряды люминесцентных ламп заливали зал неприятным, слегка синеватым мертвенным светом. Повсюду пестрели, мигали и лезли в глаза аляповатые неоновые вывески частных закусочных, круглосуточных баров, мелких бакалейных лавок, пунктов экспресс-обмена земных валют на лунные доллары и контор по аренде оборудования. Вместо бесшовных интерактивных медиа-фасадов Земли со стен свисали самые обыкновенные, хоть и большие, плоские экраны, по которым бесконечной вереницей бежали дергающиеся строчки расписания межгородских поездов и грузовых рейсов.

Но главным, что буквально сбивало с ног прямо у выхода из посадочного рукава, был запах.

Запах лунной пыли.

Тот самый знаменитый запах реголита, о котором Егор столько читал в проспектах и о котором предупреждали все справочники. Местные климатические установки и шлюзовые очистители работали на пределе своих возможностей, но они были абсолютно бессильны перед вездесущей, мельчайшей, въедливой космической пылью, которая проникала внутрь на одежде рабочих и в шлюзах грузовых доков.

Воздух космопорта насквозь пропитался этим странным, ни на что не похожим ароматом — резкой, сухой, щекочущей ноздри смесью жженого орудийного пороха, зажженных спичек, серы и раскаленного на огне каленого железа. К этому минеральному коктейлю густо примешивался тяжелый, знакомый шлейф дешевого машинного масла, чистящей щелочи, разогретых плат и озона от мощных трансформаторов. А из дверей привокзальных забегаловок нестерпимо тянуло запахом пережаренного репчатого лука, тушеной капусты и дешевого синтетического суррогатного кофе.

Технологии здесь были на порядок проще земных, но зато производили впечатление несокрушимой, вечной надежности.

Никакой персональной лазерной навигации под ногами, как на Земле, здесь не было и в помине. На массивных бетонных колоннах висели обычные жестяные указатели со стрелками, выкрашенные желтой краской, где надписи дублировались на трех основных языках колоний. Багаж никто не доставлял бесконтактными дронами — чемоданы с грохотом вываливались из люка прямо на широкую резиновую ленту транспортера, вдоль которой стояли служащие в синих комбинезонах компании «Красный треугольник» и вручную, сверяя бирки по бумажным накладным, помогали пассажирам снимать тяжелые баулы.

Роботов-андроидов в залах ожидания не было вовсе: в условиях въедливого абразивного реголита сложная электроника быстро выходила из строя, поэтому всю работу выполняли люди и простые, кондовые механизмы. Вдоль стен стояли обычные кнопочные торговые автоматы, продававшие минералку в жестяных банках и пачки соленых сушек, тяжелые грузы перевозили юркие электропогрузчики с открытыми кабинами, а широкие платформы подметали живые уборщики со специальными электрическими щетками на колесиках.

В терминале бурлило настоящее человеческое море. Пестрые мембранные куртки земных туристов и элегантные пальто богатых путешественников смешивались с грубыми парусиновыми рубахами работяг, засаленными комбинезонами механиков и тяжелыми куртками шахтеров, только что прибывших со смены.

Один из служащих — пожилой, с седыми усами и обветренным лицом — заметил, как Аленка прыгает, и улыбнулся:

— Первый раз на Луне? — Первый, — кивнула я.

— Ничего, привыкнете. Все привыкают. Главное — не прыгать слишком высоко. А то улетите под купол и обратно не вернётесь.

Он подмигнул Аленке и покатил тележку дальше. Я смотрела ему вслед и думала: хорошие люди. Даже здесь. Даже на Луне.

Мы забрали свои синие баулы с ленты транспортера, Егор легко закинул их на багажную тележку с ручным приводом, и мы направились к выходу в город — туда, где над широким арочным проходом ярко горела неоновая надпись: «Добро пожаловать в Луна-Сити».

Если космопорт столицы дышал машинным маслом, соляркой и суровым потом трудового фронтира, то сам город Луна-Сити представлял собой совершенно иной, ошеломляющий и почти сюрреалистический мир.

Это был настоящий Вавилон двадцать первого века, грандиозная витрина космического тщеславия, раскинувшаяся под колоссальными, многоярусными каскадами прозрачных куполов из многослойного броневого кварца.

Когда мы вышли на широкую смотровую эспланаду верхнего яруса, у меня невольно вырвался тихий вздох изумления.

Вместо серого реголитобетона здесь царили уходящие в черноту лунного неба циклопические небоскребы из зеркального поляризованного стекла, сияющего полированного хрома и белоснежного композита. Архитектура города давила своей вызывающей, почти безумной роскошью: футуристические башни закручивались причудливыми спиралями, сужались кверху и соединялись между собой на высоте сотен метров ажурными закрытыми мостами-галереями, внутри которых двигались скоростные траволаторы.

Под куполом Луна-Сити никогда не наступала настоящая ночь.

Город был залит ослепительным, кристально-белым и неоновым сиянием бесчисленных рекламных голограмм. Огромные, трехмерные проекции модных брендов одежды, криптофондов, инвестиционных платформ и курсов «квантового личностного роста» летали и пульсировали прямо в воздухе между зеркальными фасадами башен, отбрасывая яркие цветные блики на идеально отполированные гранитные мостовые.

А прямо над всей этой ярмаркой тщеславия, за толщей прозрачного кварцевого купола, на фоне абсолютно черного, мертвого бархата космоса висела огромная, нереально яркая, сияющая чистым голубым светом Земля. Она казалась здесь главным, самым дорогим и эффектным декоративным элементом, на фоне которого непрерывно фотографировались толпы людей.

Воздух в жилых секторах Сити был плотным, сладковатым и одуряюще дорогим.

Местные климатические установки работали идеально, напрочь выжигая и фильтруя малейший намек на серный дух лунной пыли, который здесь считался позорным признаком «грязной нищеты». Здесь пахло элитным французским парфюмом с нотами сандала и белого мускуса, дорогим выдержанным алкоголем, свежей типографской краской от только что распечатанных биржевых контрактов и тонким, влажным ароматом живых экзотических цветов, которые выращивали в роскошных гидропонных оранжереях на нижних террасах. Из распахнутых дверей бесчисленных лаундж-баров и стеклянных ресторанов тянуло густым ароматом свежемолотых кофейных зерен премиальных сортов, доставленных прямыми рейсами с Земли.

Улицы и многоуровневые атриумы Луна-Сити напоминали безупречно одетый, непрерывно бурлящий муравейник.

Здесь круглосуточно сновали тысячи людей, прилетевших сюда вовсе не ради тяжелого труда в шахтах, а в безумной погоне за «успешным успехом», быстрыми деньгами и красивой картинкой для земных социальных сетей.

Мимо нас то и дело проходили биржевые маклеры и финансовые аналитики в строгих деловых костюмах-тройках из высокотехнологичного матового углеволокна графитовых оттенков, с гарнитурами дополненной реальности на висках, непрерывно выкрикивающие котировки лунного доллара прямо в воздух. Рядом прогуливались холеные женщины в футуристических нарядах из металлизированной, меняющей цвет ткани, которые картинно замирали посреди мостовых и позировали крошечным персональным дронам-операторам, зависавшим перед их лицами на высоте вытянутой руки.

Малая гравитация была превращена местным маркетингом в элемент изысканной роскоши.

Мужчины и дамы передвигались по гранитным плитам подчеркнуто летящей, грациозной, почти балетной походкой. В открытых купольных барах вовсю шли «невесомые вечеринки»: молодежь практиковала акробатические прыжки, а ловкие бармены виртуозно запускали бокалы с яркими коктейлями по воздуху прямо через весь зал, в руки аплодирующим клиентам.

Здесь стояли экспресс-капсулы молекулярной чистки одежды — бросаешь испачканный пиджак в люк, и через сорок секунд он идеально чист и пахнет морозным утром. По отдельным тоннелям неслись капсулы метро-люкс с мягкими кожаными диванами и панорамным остеклением, доставляя инвесторов из жилых апартаментов прямо к дверям биржевых залов.

Мы присели на скамейку у фонтана — настоящего, с водой, которая в малой гравитации взлетала вверх медленными, ленивыми каплями. Аленка заворожённо следила за ними. А я смотрела на людей.

Мимо прошла женщина в серебристом пальто. За ней — двое мужчин в костюмах. Они громко обсуждали курсы валют. Женщина смеялась. Мужчины кивали.

Я подумала: они не знают. Они не знают, что их глянцевый мир хрупок, как мыльный пузырь. Но я не стала их жалеть. Жалость — это тоже тщеславие. Просто отвернулась и посмотрела на Аленку.

Она улыбалась. И мне стало легче.

Я шла по этой сияющей эспланаде, крепко держа за руку Егора и прижимая к себе Аленку, и ловила себя на странном, щемящем чувстве отчуждения.

Все это великолепие казалось мне невероятно хрупким, ненастоящим, почти призрачным. За всем этим глянцем, за хромом и трехмерными голограммами ясно читалась жизнь, построенная на иллюзиях. Эти люди в тончайших шерстяных пиджаках свято верили, что земная автоматика и финансовые потоки будут вечно обеспечивать их комфорт, еду и чистый кислород. Они сорили деньгами и брезгливо морщили носы при виде рабочих в комбинезонах, искренне не понимая, что весь их сияющий Вавилон держится исключительно на тяжелом, грубом, невидимом труде тех, кто в этот самый момент вручную долбит базальт в подземных горизонтах.

Это был не наш мир. Слишком глянцевый, слишком шумный, слишком тщеславный и чужой.

Егор бросил короткий взгляд на настенные часы, сверился с электронным билетом на планшете и тихо тронул меня за плечо:

— Ну что, насмотрелась на столичную ярмарку? Пойдем, наш экспресс отправляется через двадцать минут. Пора спускаться в метро.

Я с огромным облегчением кивнула, и мы направились к эскалаторам, ведущим вниз, в подземные терминалы глубокого заложения.

Межгородское лунное метро, связывающее сверкающую столицу с суровым индустриальным Новым Ленинградом, представляло собой главную транспортную артерию спутника.

Поезд на магнитной подушке — сверхскоростной маглев — представлял собой длинную, хищную, угловатую змею из легких титановых сплавов и композитной брони. Внутри вагон выглядел на удивление просто, просторно и буднично, напрочь лишенный столичного лоска: ряды жестких, но удобных кресел, обтянутых практичной серой синтетикой, длинные горизонтальные поручни вдоль потолка, за которые было удобно держаться при малом весе, и пластиковые табло, монотонно отсчитывающие пройденные километры.

Мы заняли места у широкого панорамного окна из толстого многослойного кварца со встроенными автоматическими светофильтрами.

Двери с мягким шипением закрылись. Раздался низкий, нарастающий электрический гул магнитных катушек, поезд плавно тронулся с места, вылетел из подземного шлюза станции и практически мгновенно, без всякого шума колес и сопротивления воздуха, разогнался в вакууме до безумной скорости в семьсот километров в час.

Вид, открывшийся за броневым стеклом, заставил меня надолго прильнуть к окну.

Монорельс эстакады несся над бескрайней, безжизненной, мертвой серой пустыней Моря Спокойствия.

Над нами раскинулось абсолютно черное, бездонное небо без единого облачка, усыпанное миллиардами немигающих, колючих, пронзительно ярких звезд. На этом угольном фоне гигантским, ослепительным сапфировым щитом сиял диск Земли, заливая равнину холодным серебристо-голубым светом.

Пейзаж внизу поражал своей первозданной, пугающей дикостью. Бесконечные серые базальтовые поля, изрезанные глубокими кратерами и трещинами. Солнечные лучи и свет Земли ложились на реголитовые холмы резкими, бритвенно-острыми тенями — на Луне не было атмосферы, поэтому здесь не существовало полутонов, только ослепительный свет и глухая, черная тень.

Периодически наш поезд на огромной скорости проносился мимо признаков тяжелой человеческой цивилизации.

Вдали, среди кратеров, вспыхивали огни автоматических заправочных комплексов и белели массивные полусферы гидропонных ферм. А чуть в стороне от магистрали медленно и грозно ползли колоссальные карьерные роторные экскаваторы размером с пятиэтажный дом, окутанные облаками медленно оседающей в вакууме серой реголитовой пыли. Они методично вгрызались своими ковшами в лунный грунт, добывая сырье для растущих городов.

Я оторвала взгляд от безмолвной космической пустыни за окном и оглядела пассажирский салон.

Наш вагон экспресса был идеальным, наглядным срезом всего зарождающегося колониального общества. В одном замкнутом пространстве мчащегося на бешеной скорости поезда сидели три совершенно разных человеческих мира, которые наглядно читались в одежде и поведении людей.

Первую группу составляли модники — те самые жертвы столичного «успешного успеха», едущие в Новый Ленинград по каким-то мелким коммерческим делам или на экскурсию. Они сидели в ярких футуристических оверсайз-куртках из металлизированных, переливающихся всеми цветами радуги тканей. На ногах у них красовались нелепые, огромные дутые сапоги-«луноходы» со встроенными в подошву светодиодными элементами, которые бессмысленно мигали при каждом шаге. Они громко переговаривались, жестикулировали и не выпускали из рук коммуникаторы.

Вторую группу представляла деловая финансовая элита Сити — маклеры, юристы и представители торговых синдикатов. Эти держались подчеркнуто сдержанно и холодно. Они были одеты в безупречные строгие костюмы из немнущегося углеволокна глубоких синих и графитовых тонов. Из-под узких манжет у многих виднелась дорогая земная механика — тяжелые часы вроде советско-российской «Ракеты», подчеркивающие высокий статус и консервативный вкус владельца. Они сидели неподвижно, уткнувшись в закрытые каналы своих планшетов, не обращая ни малейшего внимания на красоты за окном.

А третьей, самой многочисленной группой были рабочие, техники и шахтеры — те самые люди трудового фронтира, к которым принадлежал и мой муж.

Они были одеты в тяжелые, ноские комбинезоны из плотной парусины или армированного нейлона цвета хаки, штормового серого или сигнального оранжевого. Ткань на локтях и коленях была усилена прорезиненными и титановыми накладками, на поясах болтались карабины и петли для ручного инструмента, а на шеях висели пластиковые бирки со штрихкодами проходческих смен. В швы их одежды, в манжеты и даже под ногти намертво, въелась мелкая серая лунная пыль — несмываемый знак человека, который зарабатывает свой хлеб тяжелым физическим трудом.

Они сидели спокойно, уверенно, переговаривались негромкими, чуть хриплыми голосами, передавали друг другу термосы с чаем и с доброй усмешкой поглядывали на суетящихся модников.

Я смотрела на этот вагон и думала: какая удивительная штука — жизнь.

Все эти люди — инвесторы в тончайшей шерсти, блогеры в светящихся сапогах и шахтеры в пыльных робах — неслись в одной герметичной титановой коробке сквозь безжалостный вакуум со скоростью семьсот километров в час. И если бы в обшивке поезда сейчас появилась крошечная дырочка размером с палец, ни миллионы на счетах, ни дорогие часы, ни модные куртки не спасли бы никого из них от мгновенного удушья. В космосе все равны перед физикой.

Магнитная подушка под полом глухо загудела, меняя частоту. Поезд начал плавно и мощно сбрасывать скорость, за окном мелькнули массивные бетонные опоры защитного противорадиационного тоннеля, и состав на полной скорости нырнул в гигантскую, прорубленную в монолитном базальте лавовую трубку.

За окном мелькнули первые строения Нового Ленинграда — серые базальтовые кубы, вросшие в скалы. Я прижала Аленку к себе и почувствовала, как колотится её сердечко. Или это моё?

Я не знала, что нас ждёт. Я не знала, что будет завтра. Но я знала одно: мы вместе. А значит, всё будет хорошо.

Динамики под потолком негромко щелкнули, и женский голос без всякого столичного пафоса объявил:

— Поезд прибыл на станцию Новый Ленинград. Конечная. Просьба освободить вагоны.

Поезд плавно замер. Зашипели пневматические приводы, тяжелые раздвижные двери разошлись в стороны.

Егор подхватил багажную тележку с нашими чемоданами, я покрепче прижала к груди задремавшую Аленку, и мы шагнули из вагона на широкую платформу из темного, шершавого лунного гранита. Город шахтеров и настоящей, неприкрытой колониальной жизни.

Глава 4 Новый Ленинград

Платформа станции Новый Ленинград встретила нас таким плотным, гулким и тяжелым эхом, словно мы шагнули внутрь исполинского работающего механизма.

Никакого столичного глянца, никаких сверкающих зеркальных башен и невесомых мостов здесь не было и в помине. Новый Ленинград был вырублен прямо в толще монолитных базальтовых пород, внутри гигантских древних лавовых трубок, накрытых циклопическими сводами из темного, неокрашенного реголитобетона.

Архитектура города поражала своим суровым, почти яростным конструктивизмом. Здания напоминали строгие, массивные кубы и прямоугольники со следами грубой опалубки. Их геометрию подчеркивали тяжелые стальные двутавровые балки, швы темно-серого герметика и ряды толстых монтажных заклепок.

Освещение широких проспектов было подчеркнуто функциональным: мощные натриевые прожекторы заливали эстакады ровным, густым желтоватым светом, пробивавшим постоянную легкую взвесь технической пыли. А на глухих базальтовых стенах вместо навязчивой рекламы криптофондов и курсов личностного роста горели огромные графические транспаранты со строгими лозунгами: «Каждый кубометр руды — шаг к независимости колоний!», «Труд каждого — благо для всех!».

Воздух здесь был совсем другим. Плотным, осязаемым, рабочим.

Он насквозь пропитался въедливым, минеральным запахом лунного реголита — тем самым терпким духом жженого пороха, серы и каленого железа. К нему густо примешивался запах машинной смазки, разогретого металла от проходческих щитов, сварочного дыма и озона от мощных вентиляционных установок.

А снизу, с нижних ярусов города, сквозь эту техническую гарь пробивался удивительно домашний, аппетитный дух: запах наваристого мясного бульона, тушеной капусты и свежего ржаного суррогатного хлеба.

Город жил в ритме непрерывной трехсменной работы. Вокруг нас двигались сотни людей, и абсолютно все они — от пожилых мастеров до молодых девчонок-операторов — были одеты в одинаково практичные, добротные комбинезоны из плотной парусины или армированного нейлона цвета хаки, штормового серого или сигнального оранжевого.

Никто здесь не выкрикивал котировки акций в воздух, никто не позировал летающим дронам в дутых светящихся сапогах. Люди шли уверенно, по-деловому, переговариваясь негромкими, чуть хриплыми голосами.

Егор сверился с записями в коммуникаторе, поправил лямку дорожной сумки и уверенно кивнул:

— Нам на третий жилой горизонт, в шестнадцатый сектор. Коммуна шахтеров имени Гагарина. Пойдем, снимем комнату и переведем дух.

Квартира, которую Егор заранее забронировал через лунную диспетчерскую службу, оказалась предельно скромной, но чистой.

Это была одна небольшая комната с высоким бетонным потолком, отдельный санузел и… всё. Никакой кухни в квартире не было вовсе.

Я сначала даже растерялась, обошла комнату по периметру, заглянула за легкую перегородку:

— Егор, а где плита? Где хотя бы маленький синтезатор или чайник? Как мы будем кашу Аленке варить? — А здесь нет кухонь, дорогая, — спокойно ответил муж, ставя наши пузатые синие чемоданы у стены. — В Новом Ленинграде готовить дома не принято. Совсем.

У них действительно было так заведено: индивидуальная готовка под куполом считалась нерациональным, диким расточительством драгоценной энергии, воды и фильтрационных мощностей. Народ здесь жил невероятно общительный, сплоченный, поэтому абсолютно все жители питались в централизованных столовых — на фабриках-кухнях.

Я подошла к единственному окну. Никаких штор и живописных земных видов — за толстым слоистым кварцем вздымалась темная, монолитная базальтовая стена лавовой трубки, подсвеченная снизу желтыми огнями технологического проезда.

В комнате стояла широкая, жесткая двуспальная кровать, заправленная плотным синим байковым покрывалом, детская деревянная раскладушка для Аленки, массивный стол из клееного бруса и два простых стула. Никаких тебе бесшумных роботов-пылесосов, прячущихся по углам, никакой умной техники с голосовым управлением.

Зато в санузле нас ждала самая настоящая, глубокая ванна из белого композита!

Без гидромассажных форсунок, без земных датчиков температуры и ароматизаторов пены, простая и строгая, но с честной горячей водой, которая бежала из крана тугой, прозрачной струей. Воду на Луне добывали из полярных ледников и очищали на замкнутых циклах, так что ее не приходилось экономить до последней капли, как на орбитальных станциях.

Я провела рукой по теплому бортику купели и невольно вспомнила нашу оставленную государственную квартиру: сверкающую посудомойку, швейную машинку в чехле, кустик герани на подоконнике… Все это осталось за сотни тысяч километров, на далеком голубом шаре.

Здесь всё было иначе. Проще, суровее, жестче. Но Егор подошел сзади, мягко приобнял меня за талию и негромко произнес:

— Ничего, милая. Привыкнем. Главное — крыша над головой есть, вода теплая, а мы вместе.

И я согласно кивнула. В конце концов, мы прилетели сюда работать, а не капризничать.

На следующий же день мы отправились осваивать знаменитую лунную систему общественного питания.

Фабрика-кухня нашего третьего горизонта располагалась буквально в двух минутах ходьбы от нашего дома, в огромном, светлом зале с высокими арочными сводами из полированного базальта.

Здесь царила идеальная, почти операционная чистота. Вдоль длинных столов тянулись ряды удобных стульев, закрепленных на магнитных опорах, а воздух пах так аппетитно и густо, что у меня мгновенно заурчало в животе.

Устройство фабрики-кухни оказалось гениальным в своей простоте.

Здесь не было бесконечных ресторанных меню и капризных официантов. Ты приходишь, прикладываешь личную карточку к считывателю на турникете, берешь широкий металлический поднос и встаешь в неторопливую, дисциплинированную очередь к раздаточной линии.

Каждый житель города — или временный гость, как мы, — платил фиксированную, строго одинаковую сумму за абонемент питания. За эти деньги ты гарантированно получал полноценный, калорийный и идеально сбалансированный рацион: горячий суп, сытное второе блюдо, свежий салат, хлеб и напиток.

Меню менялось строго по дням недели, а цены городская администрация пересматривала не чаще одного раза в год.

На мой обыденный взгляд домохозяйки, это было невероятно практично и удобно! Ты точно знаешь, что твоя семья будет сыта каждый день, и можешь спокойно планировать семейный бюджет на месяцы вперед, не опасаясь внезапного скачка цен на продукты.

Мы взяли подносы и подошли к раздаточному окну.

За широкой стойкой из нержавеющей стали стояла крупная, румяная женщина в белоснежном поварском колпаке и аккуратном синем фартуке.

Она ловко зачерпнула большим половником порцию густого борща с фасолью, поставила глубокую тарелку на мой поднос, внимательно посмотрела на меня своими цепкими, добрыми серыми глазами и неожиданно громко произнесла:

— Тунши, хэ-цзо?

Я замерла с подносом в руках, растерянно моргая.

Слова прозвучали вроде бы знакомо, со знакомой славянской интонацией, но смысл фразы начисто ускользнул от меня. Какой «тунши»? Какое «хэ-цзо»? Я беспомощно оглянулась на мужа.

Егор лишь ободряюще подмигнул мне, а я, решив не выглядеть полной дурочкой, просто вежливо и неуверенно кивнула поварихе:

— Да… конечно.

Женщина довольно улыбнулась широкой, открытой улыбкой, положила мне на тарелку две пышные мясные котлеты с гарниром из разваристой гречневой каши, добавила стакан компота из сухофруктов и добродушно бросила:

— Хао. Шиши, тунши!

— Что это было? — шепотом спросила я у Егора, когда мы несли подносы к свободному столику у массивной базальтовой колонны. — Что за «шиши»? Это она спасибо сказала или поздоровалась? — И то и другое, — тихо рассмеялся Егор, усаживая Аленку на высокий детский стульчик. — Это колониальный интерславик, милая. Местный разговорный язык. Смесь славянской грамматики, китайских словечек и английских технических терминов. На Земле в академиях его, понятное дело, не преподают, а здесь на нем говорит весь трудовой фронтир — от Луны до пояса астероидов. Привыкай, через пару дней сама защебечешь.

Мы сели обедать.

Еда оказалась на удивление вкусной, сытной и по-настоящему домашней. Борщ был наваристым, с мягким мясом, котлеты — сочными, а каша пахла настоящим сливочным маслом. Для маленькой Аленки на раздаче без лишних вопросов выдали порцию протертого овощного пюре с нежной телятиной и сладкий яблочный мусс.

Вокруг нас обедали рабочие проходческих смен — крепкие, широкоплечие мужчины и женщины в рабочих комбинезонах. Они ели молча, быстро, сосредоточенно, зная цену каждой минуте обеденного перерыва: через полчаса им предстояло снова спускаться на нижние горизонты, к забоям и шахтным стволам.

Я смотрела на них, слушала их негромкий, уверенный говор и думала: в этом коллективном укладе не было земного ресторанного пафоса, но в нем было удивительное, согревающее чувство общего дела. Ты всегда знаешь, что будешь сыт. Ты не думаешь ежеминутно о куске хлеба, а думаешь о работе и о будущем.

Жизнь на Луне была организована вокруг одного фундаментального, незыблемого принципа: «Ты должен честно работать и обеспечивать себя и общество».

Здесь не было места бездельникам и праздным туристам. Городская администрация Нового Ленинграда делала все, чтобы каждый взрослый человек мог трудиться, не разрываясь между производством и бытом.

Именно поэтому система дошкольного воспитания здесь была доведена до совершенства.

Детские сады на Луне работали по системе полного пансиона. Они практически полностью субсидировались городской администрацией из средств горнодобывающих предприятий, поэтому плата за содержание ребенка была чисто символической — ее без малейшего напряжения могла позволить себе любая молодая семья. Дети после полутора лет проводили в саду практически весь трудовой день: их кормили пятиразовым сбалансированным питанием, учили, закаливали и развивали под присмотром опытных педагогов и медиков.

Поскольку Егор с утра до позднего вечера пропадал на тяжелых переговорах с директорами шахт и главными инженерами горизонтов, мы с Аленкой уже на третий день отправились в районный детский сад нашего сектора.

Там я познакомилась с двумя замечательными женщинами-воспитательницами, которые сразу же взяли нас под свое теплое крыло.

Анни была молодой, светловолосой девушкой с невероятно живыми, лучистыми голубыми глазами и звонким, заразительным смехом. Она родилась уже здесь, на Луне, и порхала в малой гравитации с легкостью настоящей ласточки.

Вторая воспитательница, Хеттер, была женщиной постарше — строгой, собранной, с темными волосами, тронутыми ранней сединой, и спокойным, внимательным взглядом педагога с тридцатилетним стажем.

Когда мы впервые пришли на игровую площадку садика, у меня буквально оборвалось сердце.

Игровая зона располагалась в огромном зале с высоким сетчатым потолком и мягким амортизирующим покрытием. Благодаря низкой силе тяжести лунные малыши вытворяли там такое, от чего у любой земной матери волосы встали бы дыбом!

Они с разбегу взмывали в воздух на двухметровую высоту, кувыркались через голову, отталкивались крошечными ножками от мягких батутов и плавно, словно пушинки, планировали на поролоновые маты.

Аленка, увидев это летающее безумие, с восторженным визгом вырвалась из моих рук и ринулась в самую гущу событий. Она моментально освоила отталкивание от пола и уже через десять минут с диким хохотом перелетала через мягкие препятствия, выделывая в воздухе немыслимые кульбиты!

Я с паническим криком бросилась за ней, готовая ловить ее на лету, но Хеттер мягко, но железно перехватила меня за плечо:

— Спокойно, мамочка. Не дергайся. Молю те, сядь и дыши ровно. — Но она же разобьется! — в ужасе выдохнула я. — Она же упадет с высоты! — Не разобьется, — спокойно и ласково улыбнулась Анни, придерживая меня за руку. — Лунные дети чувствуют траекторию телом с первых шагов. Если ты будешь постоянно хватать ее за руки, она никогда не научится правильно группироваться при приземлении. Доверься ей. Она на Луне быстрее тебя адаптируется.

И Анни оказалась абсолютно права. Аленка приземлялась мягко, на согнутые пружинящие ножки, хохотала и тут же снова взмывала к потолку вместе с другими ребятишками.

Чтобы не сидеть без дела и не сходить с ума от материнской тревоги, я предложила Анни и Хеттер свою помощь.

Пока дочка играла, я помогала воспитательницам кормить самых маленьких ясельных детишек, поправляла им одежду перед тихим часом, читала сказки вслух и помогала наводить порядок на стеллажах с игрушками. Для меня это было чистой радостью — живое, теплое человеческое общение, возможность почувствовать себя нужной и полезной в чужом городе.

Я пыталась учить местный язык, повторяя за девушками смешные короткие фразы.

Однажды вечером, собираясь домой, я решила блеснуть новыми познаниями и торжественно выдала Анни:

— Шиши… тунши?..

Анни звонко, весело рассмеялась, всплеснув руками:

— Ой, не могу! Ты сейчас сказала это с такой вопросительной миной, словно сомневаешься: «Спасибо, товарищ… или ты мне вовсе не товарищ?» Надо говорить уверенно, без вопроса на конце: «Шиши, тунши!» Вот так — просто и твердо. — Шиши, тунши! — старательно повторила я, выпрямив спину. — Хао! — довольно кивнула строгая Хеттер, одобрительно хлопнув меня по плечу. — Уже хао. Еще пара недель в Новом Ленинграде — и начнешь говорить как заправский лунный проходчик.

А в день нашего отъезда меня ждал потрясающий сюрприз.

Заведующая детским садом вызвала меня в кабинет и с теплой улыбкой протянула аккуратный синий конверт. Внутри лежал официальный банковский чек на пятьдесят лунных долларов!

Я смутилась, покраснела и попыталась вернуть чек обратно:

— Что вы, я не могу это взять! Я ведь просто помогала… от чистого сердца, чтобы не скучать… — Никаких возражений, тунши, — твердо отрезала заведующая. — В Новом Ленинграде закон прост: любая полезная работа должна быть достойно и честно оплачена. Ты помогала воспитывать наших детей, ты отдавала им свое время и силы. Это твой честный трудовой заработок. Забирай и не спорь.

Я держала в руках этот хрустящий чек и чувствовала, как к горлу подкатывает ком теплой, благодарной гордости. Это были мои первые деньги, заработанные собственным трудом за пределами родной Земли.

Стирка на Луне тоже была подчинена строгим общественным правилам.

Стирать дома вручную считалось не просто странным, а предосудительным занятием: в квартирах не было сушильных шкафов, а развешанное на батареях сырое белье перегружало датчики влажности в общедомовой вентиляции. Поэтому все жители нашего яруса ходили в централизованную прачечную.

Заведовала прачечной миссис Дженингс — пожилая, суровая женщина с обветренным лицом и крепкими, жилистыми руками, которая держала свое заведение в железном порядке.

Вдоль стен прачечной ровными рядами стояли тяжелые промышленные барабаны автоматов, воздух пах едким сухим мылом, отбеливателем, горячим паром и глаженым льном.