Бесплатный фрагмент - Код отклонения 11.04

Часть первая

                                      Под покрывалом молчания

                                      Ты скроешь свой нос,

                                      Утопая не для призвания,

                                      А из-за жалких слёз.

1 глава

                                          11 апреля 1910 года, Ротхос

В порыве воодушевления Ильяс переступает порог. Но наступить на пятки, чтобы стянуть новую обувь, так и не решается. Опуская рюкзак на пол, он ослабляет шнуровку, аккуратно снимает кроссовки, ставит их в угол и неожиданно замирает.

Только сейчас мальчишка замечает, что стены однушки встречают его подозрительной тишиной. Обычно отсюда, из коридора, уже слышался плач новорождённой — неровный, раздражающий, но привычный. Сейчас же — ничего. Он робко ступает вперёд, наполняя коридор скрипом половиц, и заглядывает за приоткрытую дверь.

Огненно-рыжие волосы, прикрывающие плечи мачехи, даже в полумраке комнаты цепляют взгляд. Вот только сам силуэт, сгорбленный над детской кроваткой, пробирает тревогой.

Мальчишка колеблется перед тем, как шагнуть в комнату, ступая на ватных ногах и с неприятным предчувствием заглядывая в кроватку, где ещё утром плакала малышка.

От вида скомканных пелёнок становится дурно.

— Клар, — совсем тихо.

Женщина вздрагивает, через силу выпрямляется.

— Ты, наверное, голоден. Пойдём, дорогой, я что-нибудь приготовлю.

Она старается улыбнуться максимально правдоподобно и ласково, но лишь щурится из-за сломанного носа. И, противореча себе же, замирает, рассматривая чёрный ворох кудрей, синий омут детских глаз, где плещется осознание и ужас, и сразу же переводит взгляд, когда заостряет внимание на родимых пятнах, что «пачкают» половину лица.

Ильяс ёжится под тяжёлым взглядом, затем послушно ступает следом, цепляясь за единственную мысль — выпить стакан воды. А лучше два. Он садится на последний в квартире табурет, боясь нарушить воцарившийся уклад лишним движением, и украдкой следит за мачехой.

Лишь с третьей попытки вспыхивает спичка. Женщина открывает газ и, когда пламя облизывает кончики пальцев, поджигает. На плиту ложится чугунная сковородка без ручки, льётся масло с излишком, разбивается три яйца. Она наблюдает, как растекается желток с попавшей скорлупкой, и упирается ладонями в края кухонного гарнитура, пока на плите глухо шкворчит яичница.

Огненные локоны выглядят отвратно на фоне серой обшарпанной кухни. Они приковывают внимание, словно яркая клякса на тусклой картине, да скрывают напряжённую фигуру. Вот только подрагивающие плечи выдают истерику со всеми потрохами.

— Тебе… плохо? — почему-то на ум приходят исключительно неуместные слова.

Плечи замирают. Женщина натягивает самую яркую улыбку, оборачиваясь к пасынку, и изо всех сил старается не морщиться от боли.

— Ну что ты, дорогой, — она говорит мягко, словно обращается к родному сыну, подходит ближе и заводит руку над его макушкой. — Почему я не вижу улыбки на твоём прекрасном личике, именинник? Двенадцать лет! Ты у меня уже совсем взрослый…

Ильяс выдавливает скомканную улыбку, прекрасно зная, что будет дальше. Клара ведёт ладонью рядом с затылком, пробуждая слабый телекинез, и пародирует старый фокус с монеткой. Только на месте червонца в руке появляется плитка шоколада.

— С днём рождения.

* * *

В последние дни казалось, что ничего, кроме диагностики, не существует. Учителя настойчиво подчёркивали важность предстоящего мероприятия. Старшеклассники с пугающим удовольствием пересказывали истории о проверках, рейтингах и детях, которых после тестов переводили в другие классы или ставили на учёт. Кто-то хвастался силой родителей, кто-то спорил о рангах способностей, а Ильяс всё чаще ловил себя на том, что растирает запястье, на котором вскоре сомкнётся браслет.

Эта пугающая ответственность перестаёт быть чем-то далёким и умозрительным — она становится конкретной, почти осязаемой, готовой вот-вот повлиять на жизнь и задать ей определённый вектор.

Поэтому, когда во время урока раскрывается дверь, взгляд сразу же бросается к девушке в белом халате. Она мягко улыбается и отпрашивает несколько учеников на осмотр. И эта спокойная, тёплая улыбка странным образом не совпадает с глухим ожиданием тревоги, разлитым в классе.

— А какие в этом году будут проверки?

— На этот раз самые стандартные, — она проходит в медкабинет, повернувшись к напряжённой ученице. — Нам нужно записать ваш рост и вес, проверить осанку, плоскостопие, зрение, слух, объём лёгких и, — берёт силомер со стола, положив бланки и сжав для наглядности, — вашу силу! — разбавив напряжённую атмосферу, продолжает: — Но всё же придётся сдать кровь и поставить прививку, но поверьте, Елена Анатольевна сделает всё волшебно. Даже не заметите.

— А браслеты нам выдадут уже сегодня?

— Браслеты, — неловко повторяет, роняя на пару мгновений улыбку. — Да, конечно. Их запрограммируют уже сегодня.

Закончив с оформлением документов, из-за стола поднимается старушка. Она издаёт характерный вздох, одёргивая замявшийся халат, и недовольно произносит:

— Хватит уже языком трепать. Пусть старший на кровь топает, а младший к диагносту.

Ильяс дёргается, теряясь, прокатывая в воображении последующий приём, не решаясь сделать шаг. Ладони моментально становятся влажными, в ушах появляется неприятный звон. Но в привычном шуме разносится еле уловимый отголосок, который не получается отнести ни к чему конкретному.

— Ты ещё в обморок упади, — небрежно бросает одноклассник, пихая в плечо.

Ильяс неловко отмирает, поджимая губы и ступая к устрашающей двери.

Кабинет диагноста отличается чуть приглушённым освещением, ароматом свежезаваренного кофе и приятной прохладой благодаря приоткрытому минутой ранее окну, из-за которого листья больших цветов, стоящих на полу, слегка подрагивают. Множество шкафов с различными поделками, папками и книгами крадут внимание, заставляя несколько секунд бегать взглядом по полкам, боясь посмотреть на женщину за широким столом.

— Проходи, присаживайся, — она наблюдает за поведением ребёнка, задерживая внимание на чуть сальных волосах и сером свитере с несколькими затяжками. — Как тебя зовут?

— Ильяс Измагилов.

— У тебя красивое имя, — женщина пододвигает пиалу со сладостями, предлагая угощение, но после неловкого отказа поворачивается к стопке личных дел, выбирая нужную папку. — Если передумаешь, то обязательно угощайся. Они очень вкусные. К слову, Ильяс, у тебя такая необычная внешность. Почему ты прячешь лицо за волосами? Это же так вредно для глаз.

— Я… если честно, мне как-то неловко. Люди постоянно смотрят на них, — он цепляет прядь у лица, прокручивая сухие кончики и невольно оттягивая. — Да и сами они непослушные, вот и лезут в глаза…

Женщина мягко улыбается, провожая взглядом нервный жест, и ненадолго задерживает внимание на родимом пятне, проглядывающем из-под угольных кудрей.

— Я впервые вижу такую удивительную внешность, Ильяс. Так что не стоит её прятать. Знаешь, родимые пятна — очень интересное явление. Есть поверье, что они приносят счастье и успех носителю. Некоторые считают, что такой человек будет лидером по жизни. А другие думают, что они показывают особую связь с матерью, — диагност наблюдает за недоверием в чужих глазах, удерживая зрительный контакт. — Но иногда родинки могут быть очень опасными. Особенно, если они меняют цвет или размер. Родители водили тебя к врачу?

— Мы с Кларой были в больнице. Они безопасные.

Женщина всматривается в личное дело, чтобы свериться с данными о родственниках, и удивляется, что фамилия супругов отличается от фамилии ребёнка.

— Это твоя мачеха, правильно? — получает согласный кивок, подходя к данной теме более аккуратно. — Меня саму вырастила приёмная мама. Она оказалась прекрасным человеком и в своё время подарила мне любовь и необходимую поддержку. Тебе это знакомо?

— Клара замечательная.

— А что тебе в ней больше всего нравится? — спрашивает тихо, но отчётливо, поддерживая открытую позу и уделяя особое внимание мимике и интонации.

— Её забота. Мягкость.

— А чем любит заниматься Клара?

— Готовить. Читать. У неё много книг.

— А твой папа?

— Наверное, проводить время с друзьями. Он, бывает, уезжает с ними загород на все выходные.

— Ильяс, ты знаешь способности своих родителей?

— Клара может притянуть к себе небольшие предметы. А папа… При мне он не пользуется способностью, — переплетая пальцы, он слегка опускает голову, останавливая взгляд на белых полосках, покрывающих большую часть ногтей.

Женщина делает несколько беглых заметок, переводя внимание на табель успеваемости и нейропсихологические тесты с опросниками, читая заключение.

— А ты считаешь оценки, поставленные учителями, справедливыми?

— Мне всё равно, — Ильяс задумывается и медленно переводит взгляд на стол, рассматривая канцелярию, сладости, стаканчик с целым набором акварельных карандашей, стопку различных папок и тестов. — Мне часто ставят плохие отметки из-за того, что я не успел сдать работу в нужное время. Или потому, что я не могу ответить на вопрос учителя. Но я просто плохо вижу и не могу разглядеть, что написано на доске.

— Но ты же можешь сказать об этом учителям, и они не будут ставить тебе плохие оценки. Разве нет?

— Меня тогда пересадят на первую парту. А мне нравится моё место.

— Ну хорошо… А что насчёт секций? У нас в школе открыли новые кружки. Не думал куда-нибудь записаться?

— Клара хочет отдать меня на шахматы. Летом у них будет набор в новую группу.

— А почему именно шахматы?

— Она научила меня в них играть, пока я болел. Теперь мы часто в них играем.

— Интересное увлечение для твоего возраста. А ты знал, что у способных детей сила может проявиться раньше шестнадцати? Ты бы хотел этого?

— Мне кажется, моя способность пробудится позже всех. Или её вообще не будет.

— Почему ты так думаешь?

— Я ничего не ощущаю. За всё время не было ни одного намёка. А внутри… Какая-то глупая пустота.

— А ты бы хотел способность?

— Я не знаю. Если моя сила поможет Кларе, то было бы неплохо… А можно мне тоже задать вопрос?

Женщина по-доброму смеётся, подпирая подбородок.

— Конечно, почему бы и нет.

— А какая способность у Вас?

Она отвечает не сразу. На секунду переводит взгляд на стол, будто решает, насколько подробно объяснить, и только потом продолжает:

— Ты знаешь, как работают зеркальные нейроны?

— Не совсем…

— Это то, из-за чего мы учимся у других людей. Повторяем жесты, интонации, привычки… иногда даже поведение, которое нам не подходит. Особенно в детстве — когда ты просто впитываешь всё, что видишь рядом. У меня это работает иначе. Я чувствую эмоции других людей достаточно точно, но они не становятся моими. Я не «зеркалю» их внутрь себя. Это как… видеть дождь за окном и не промокать.

— То есть… Вы не перенимаете плохое?

— Я не перенимаю ни плохое, ни хорошее. Я остаюсь в своём состоянии, даже если рядом кто-то в сильных эмоциях. Поэтому я могу работать с людьми, которые находятся в тяжёлом состоянии, и не «ломаться» от этого.

— Разве это не мешает понимать человека по-настоящему?

— Когда ты не вовлечён эмоционально, ты видишь точнее. Не додумываешь за человека, не проваливаешься в его состояние. Но это не значит, что мне всё безразлично. Просто я не теряю себя в чужих эмоциях.

— Звучит… удобно.

— Иногда да, — признаёт она. — Но у любой способности есть своя цена. Просто это не всегда видно сразу.

Ильяс не находит подходящих слов, зависая взглядом на делах других учеников, слегка хмурясь, и вздрагивает в затянувшемся молчании.

— Простите, у Вас восхитительная сила… Просто… не думал, что способности могут быть такими сложными, — он сильнее опускает голову, пряча глаза за волосами и смыкая большие пальцы. — А можно уже идти? Остальные, наверное, заждались…

— Да, конечно, я же не держу тебя здесь насильно. Но я попрошу тебя кое-что запомнить, — женщина прерывается, добившись, чтобы собеседник поднял взгляд, и продолжает: — Если вдруг станет тяжело — ты можешь прийти сюда. Не только по протоколу или записи. Просто так.

— Спасибо, — мальчишка кратко благодарит, поднимаясь с кресла и направляясь к выходу. — До свидания.

Стоит выйти из кабинет, как на плечи опускается незнакомая тяжесть. Ильяс часто моргает, стараясь привыкнуть к яркому освещению медпункта, прислушиваясь к непонятным ощущениям, но внимание тут же перехватывает грубоватый голос:

— Какой ты долгий, — в привычной манере вклинивается одноклассник, оторвавшись от телефона.

Следом взгляд натыкается на женщину, которая с грохотом распахивает дверь, с трудом удерживая металлический кейс, несколько папок, сумку с ноутбуком, ключи от машины, стакан кофе, пальто и включённый смартфон.

— Богдана! — медсестра чуть ли не пищит от радости, увидев подругу после долгой разлуки, и чудом сдерживается, чтобы не повиснуть на чужой шее. — Давай мне, — виртуозно перехватывает стопку долгожданных документов и, не удержавшись, крепко обнимает.

— Ась, блядь, не задуши, — она театрально закатывает глаза, незаметно отведя за спину сумку с рабочим ноутбуком, чтобы тот остался в сохранности. — Если так рада видеть, то лучше воды налей. А то этот сушняк убьёт меня раньше тебя.

— Да, сейчас, — радостно соглашается, подлетая к тумбе с кулером. — Тёплую или холодную?

— Без разницы. Главное, с аспирином, — женщина кивает сама себе, проходя к рабочему месту. — И весь хлам уберите, мне нужен стол.

— Секунду!

После громких слов из процедурной устало выходит старушка с перепуганным из-за крови учеником, скидывая брови, напоминающие ниточки, и сразу начинает отчитывать:

— Не успела прийти, как разоралась! Ещё и опоздала! Богдана, негоже девушке вести себя так, — она осуждающе мотает головой, щурясь и разглядывая собранные в высокий пучок дреды. — Батюшки, ты что с собой наделала?

— И я рада Вас видеть, тёть Лен! — Богдана ставит кейс на офисный стул, предпочитая проигнорировать старческие наставления, пока медсестра разгребает стол, и переводит взгляд на уткнувшегося в телефон сына. — К слову, мой говнюк уже всё прошёл?

— Диагност остался.

— А пусть тогда сейчас идёт. Мне нужно его с уроков забрать, не хочу ждать.

— Андриан, слышал? — старушка обращается к ученику, который показательно цокает, выключает телефон, закатывая глаза и игнорируя старших, молча проходит в нужный кабинет. Когда дверь захлопывается, старушка вновь смотрит на собеседницу с осуждением, начиная отчитывать: — Да он весь в тебя! Ещё один Святов на нашу голову! Боже упаси, занимайся-ка воспитанием, а не своими компьютерами.

Синхронно с медсестрой Богдана расплывается в улыбке. Затем она запивает предложенный аспирин и достаёт ноутбук, раскладывая рабочие принадлежности на столе. Последующие наставления пролетают мимо ушей, переходя в ненавязчивый фон, прервавшийся так же неожиданно, как и начался. Открытие кейса — сжигающее нервы испытание, которое женщина ещё в первый раз окрестила «ебучей порнографией». Каждая кнопка прожимается чуть ли не с третьего раза, а сам чемоданчик открывается раздражающе медленно, являя тонкие, но всё же сверхпрочные браслеты.

— Детвора, слушаем внимательно, повторять не буду, — начинает объяснять, прекрасно понимая, что сын всё равно бы не стал её слушать. — Это ваши будущие браслеты, сейчас мы их по-быстрому настроим, и будете свободны, как птицы в небе. Как бы иронично это не звучало. И! Уточню для особо одарённых, — она бросает взгляд на друзей сына, красноречиво намекая, — браслеты мы не царапаем, не пытаемся вскрыть, разрезать или подорвать! Во-первых, у вас ничего не получится, и с чипов внутри сразу придёт сигнал. Во-вторых, за подобную попытку ваши родители надерут вам задницы, потому что получат невъебенный штраф. В-третьих, вы скорее оторвёте руку, чем повредите браслет! Через сутки после установки ваши браслеты начнут полноценно работать. Результаты диагностики, то бишь ваш индивидуальный процент и личные данные будут высвечиваться при нажатии на эту часть, — Святова демонстрирует на собственном браслете, нажав на середину, из-за чего на всём предплечье высвечивается янтарная голограмма с персональными данными, среди которых красуется индивидуальный процент и ранг способности. — Как придёте домой, то покажитесь родителям. Они должны скопировать ваш персональный код в конце, чтобы добавить вас в родительское приложение по отслеживанию. И да, это обязательно. Если не сделаете, то тоже придёт штраф, — она, не останавливаясь в монологе, аккуратно достаёт новое устройство, выбирая с кого начать. — Эй, патлатый, шуруй-ка сюда.

Опускаясь, она хватает чужую руку, чтобы надеть браслет, который нелепо виснет на узком запястье, и поворачивается к ноутбуку, отпивая остывший кофе. После запускает несколько программ и неспешно вбивает информацию в базу данных, вновь хватает за ладонь, поддевая пальцем устройство, и регулирует размер в приложении, чтобы изделие приняло индивидуальную форму.

— Удобно?

Ильяс кивает — с запозданием, будто спохватившись, и, не поднимая головы, всё же косится на женщину. И в этот момент тишина неожиданно трескается, рассыпается, обнажая волнение. Всё внимание срывается к запустившемуся устройству, застывая на лампочке, что противно мигает зелёным.

Почти одновременно на краю сознания проступает отголосок — густой, оформленный, с оттенком глумливого смеха. Он тянется пару секунд и гаснет.

Но в груди остаётся тяжёлое липкое волнение.

2 глава

Аномальная жара накрывает столицу, растягиваясь вереницей лесных пожаров. Воздух густеет, становится почти вязким, будто его нечем разбавить, а в открытое окно тянет гарью и нагретой пылью.

Клара роняет голову на подушку разложенного дивана, не в силах больше стоять у включённых конфорок. Жар липнет к коже, сбивает дыхание. Она смотрит на детскую кроватку, которую давно следовало бы разобрать и убрать хотя бы на балкон, и прикрывает глаза. Когда она снова открывает их, взгляд неизбежно возвращается туда же — к кроватке. После к чужому ребёнку.

— Отложи книжки. Лучше сходи с друзьями на набережную.

Мальчишка нагло врёт, не замечая разрастающийся внутри пожар.

— А на шахматы пойдёшь?

Ильяс вспоминает, с каким трудом попал в группу. Четыре месяца тянулись так долго: за это время он успел дважды прочитать библиотечные книги по тактикам и выучить сотни шахматных дебютов. А следом в памяти всплывает первое занятие, где разрастающееся счастье столкнулось со взглядом Даниила — окрещённого главным подпевалой Святова. Он сразу же показал перед всеми пренебрежение, приступив к науськиванию сверстников. Знакомые смешки резанули ухо, а блондинистый мальчишка коварно улыбнулся, когда после теории преподаватель поставил их в пару. Даниил самоуверенно развалился на стуле, выбрав белые фигуры, и сообщил оппоненту, что покажет калеке мастер-класс. Ильяс поставил мат на втором ходу, едва сдержав смешок, и до сих пор помнит, как перекосилось чужое лицо.

— Наверное…

Преподаватель неустанно хвалил нового воспитанника, приводя в пример остальным, но даже так Ильяса никто не тронул после первого занятия.

Поэтому мерзкий шёпот внутри подсказывает, что где-то есть подвох.

— Сходи, незачем тебе в четырёх стенах тухнуть.

Мальчишка растирает кожу под браслетом, оставляя красные пятна, и поворачивает голову к мачехе, с грустью рассматривая шрам на искривлённом носу, отмечая, что под глазами скопились новые морщинки.

— Может, мне лучше остаться и помочь тебе по дому?

Женщина с трудом отрывает голову от подушки, заглядывая в глаза. А после поднимается, забирая у пасынка свою книгу.

— Ты же так всю жизнь пропустишь… Сходи на шахматы и погуляй с ребятами, потом я верну её тебе. Договорились?

* * *

Пожилой преподаватель улыбается, завидев полюбившегося ученика в дверях, потому ступает навстречу, сходу получая невнятные извинения.

— Ничего страшного, просто больше не опаздывай. И давай побыстрее, а то все уже на пары разбились.

Ильяс кивает, оглядывая помещение в поисках свободного места и пугаясь. Внутренний голос вновь нашёптывает, что лучше развернуться и уйти, чем садиться за стол с Даниилом, который к тому же разворачивает доску белыми фигурами к оппоненту. Но на плечо опускается ладонь преподавателя, отрезая путь к отступлению.

Он проходит к нужному столу с низко опущенной головой, робко нажимая контрольные часы и начиная партию. Беспокойство из-за прошлой игры вынуждает растянуть ходы, пока самодовольная ухмылка соперника не ударяет по крупицам гордости.

— Ну ты и тупица! — победно улыбается, обнажая зубы, и забирает вражеского ферзя, показушно раскачивая в руке. — Так и знал, что тебе тогда просто повезло!

Ильяс тихо выдыхает, с волнением переставляя фигуру. «Шах и мат» не успевает сорваться с языка — соперник подрывается, с грохотом переворачивая доску. Фигуры жалобно раскатываются по полу, закатываясь под чужие столы и массивный шкаф у стены. Белый король, словно в замедленной съёмке, чуть раскачиваясь, срывается со стола последним, и черноволосый мальчишка получает размашистый удар по виску с последующим звоном в ушах.

— Вы что творите?! Беляев! — преподаватель неожиданно для себя кричит, но, несмотря на окрики, ученик показательно игнорирует и, схватив спортивную сумку, сбегает из кабинета. — Беляев, живо остановись! — из-за тихого всхлипа он поворачивается к побледневшему ребёнку и аккуратно спрашивает: — С тобой всё хорошо? Может к врачу?

— Не нужно, — Ильяс криво улыбается, чувствуя укол осознания, что походит сейчас на мачеху.

— Тогда давай всё соберём и поиграем вместе?

* * *

К концу партии преподавателя начинают отвлекать уходящие ученики и несколько особо опекаемых родителей. В опустевшем кабинете тишину разбивает тиканье шахматных часов и гул старого кондиционера, дарующего желанную прохладу в этот вечер.

Преподаватель чуть щурится, выставляя чёрную фигуру.

— У тебя было преимущество в один ход. И его ты потерял, потому что начал волноваться и поспешил. Но ты знатно погонял моего короля! Спасибо за игру.

— И Вам спасибо…

Ильяс отвечает на рукопожатие, желая уйти как можно скорее. Он умело прячет разочарование от партии, тихо прощаясь, и покидает уютный кабинет, ступая в душные объятия улицы.

Вот только поджидающие за углом одноклассники заставляют испуганно оцепенеть.

— Как обычно! Самый последний.

Святов смотрит прямо в глаза, держа руки в просторных карманах и медленно приближаясь, из-за чего в голове просыпается первобытный инстинкт: «бей, беги, замри», сердце заходится в сумасшедшем ритме, а вдох смешивается со всхлипом, вынуждая позорно попятиться.

— Какого хрена такое чмо, как ты, смеет поносить моего друга?

Ильяс округляет глаза от услышанного, сталкиваясь с усмешкой Даниила.

— Я не…

— Да как такое отребье вообще смеет что-то говорить в нашу сторону?!

Андриан хватает за кудри, с остервенением дёргая вниз, из-за чего Ильяс, неловко покачнувшись, падает коленями на разгорячённый асфальт, сдирая кожу, и рефлекторно впивается в чужое запястье.

— Проси прощения!

— Мотя, ты снимаешь? — Даниил оборачивается на третьего в компании, увидев мигнувший фонарик телефона. — Ты что, продолжай! Скинешь потом!

— Простите меня…

— Смотри в камеру!

Глаза начинает нещадно щипать. Он стискивает челюсти, лишь бы не дать волю слезам, но те всё равно обжигают щёки.

— Эй, — Даниил обманчиво улыбается, подходя ближе. — Ты же сожалеешь, уродец? Больше не будешь так поступать? — получив недоверчивый кивок, он продолжает с большим энтузиазмом: — Тогда целуй кроссовок, покажи, как тебе жаль!

Ильяс поджимает губы, шмыгая носом, и пускает во взгляд ненависть. Он сжимает кулаки до ломоты суставов, пытается встать, резко дёрнувшись вверх, но в голову прилетает удар ногой, заставляющий завалиться и удариться затылком.

— Я что тебе сказал?!

Крик одноклассника пробивается через густую пелену. В ушах безбожно звенит, образы обидчиков смешиваются в устрашающее месиво.

— Раз не хочешь по-хорошему, то я научу тебя, уродец!

Смысл сказанных слов не сразу доходит до мутного сознания, все силы уходят на то, чтобы оторвать потяжелевшую голову от асфальта. Даниил же с удовольствием наблюдает за расфокусированным взглядом, растягивает губы в лихорадочном подобии и начинает справлять нужду на камеру.

Из-за деформированного восприятия Ильяс реагирует запоздало, отчаянно прикрывая лицо ладонями, плача и желая провалиться сквозь землю, пока остальных пробивает неожиданно громкий хохот.

Широко улыбаясь, Матвей решает внести свою лепту громко и нелепо, практически прокричав:

— Его дерьмо с лица так и не смылось!

В груди начинает щемить.

Возгласы уходящих одноклассников быстро стихают. Тяжёлая тишина опускается на улицу. И только прежде неподвижный мальчишка, напоминающий изваяние, яростно утирает лицо.

Кажется, этот запах въедается под кожу.

Тошнота бьёт по горлу, обжигает горечью, и он срывается с места, задевая кровоточащими коленками асфальт.

Без ужина организм сдаётся — у куста его выворачивает желчью, что тёмной лужей впитывается в землю. Дыхание становится резким, колючим, раздирая горло, но он упрямо втягивает воздух, пытаясь усмирить беснующийся внутри кошмар.

* * *

Труднее всего оказывается добраться до дома. Столицу накрывают сумерки, тело ломит после долгого сидения под кустом, а взгляд невольно замирает на старой трёхэтажке.

Стоит переступить порог, как лёгкие забивает застоявшийся сигаретный дым. Он мерзко щекочет ноздри, въедается в одежду на крючках и тяжело оседает в тесном коридоре. Ильяс устало выдыхает, сразу понимая, что к отцу заявились соседи, и старается незаметно скрыться в ванной.

Он закрывается на шпингалет, брезгливо скидывая одежду в таз со стружкой хозяйственного мыла, и заливает холодной водой, поскольку от горячей кран едва гудит и хлюпает. Пальцы быстро немеют, и помыться самому уже кажется непосильной задачей. Но он упорно продолжает, игнорируя всякий дискомфорт, пока тошнота вновь не подступает к горлу. На босые ступни попадает рвота.

* * *

Оставшееся лето он выходит из дома только для того, чтобы помочь мачехе, обычно не задерживаясь на улице больше пяти минут. Чаще всего — дойти до мусорки ранним утром, реже — до продуктового ларька. Клара лишь с грустью наблюдает за склонившимся над книжками пасынком, мучаясь из-за сломанных рёбер и недостатка сна.

Днём она часто засыпает на ходу. Но на жалкие минуты, после которых дёргается, словно на неё опрокинули кипяток. Дышит тяжело, долго пытается сфокусировать взгляд и шарит дрожащими ладонями по ключицам, шее, плечам, будто чего-то не хватает. Жалобно всхлипывает и вновь заваривает кружку растворимого кофе, превращая напиток в жуткий ритуал.

Спать становится попросту страшно. И безумно стыдно. Мысль о том, что она прервала жизнь долгожданной малышки по своей же неосторожности — убивает.

Двадцать один день, одиннадцать часов и тридцать две минуты… Время её жизни не выходит из головы уже пятый месяц, звучит в голове набатом, словно выжжено на изнанке сознания.

Кофе больше не бодрит — он душит. Тошнота подкатывает с каждым новым глотком, а запах, кажется, пробирается в кости.

Женщина опускает взгляд в кружку, разукрашенную изнутри кофейными кольцами, поднимает на газовую плиту, где работают все четыре конфорки, и вслушивается в противный свист чайника. Подняться не хватает сил и желания. Она лишь смотрит на жирный нагар, размышляя, что нужно будет почистить его с щёлочью.

— Тебе помочь? — неуверенно спрашивает Ильяс, выключая конфорку. — Заварить кофе?

— Нет, не стоит, — она разглядывает пасынка через упавшую на лицо прядь, глубоко задумываясь. — Нальёшь мне сока?

Он тоскливо соглашается, доставая с дверцы холодильника чересчур яркую для этой квартиры коробку, и наливает в кружку из-под кофе сок. Затем отворачивается, дабы не видеть, как мачеха тянется за стеклянной бутылкой, и ссутулится сильнее, замечая, что на плите дымится поджарка. По квартире разносится трель звонка.

— Иди в комнату.

Клара моментально хмурится, с трудом поднимается, поправляя сорочку, и с пожирающей неохотой направляется в коридор. Она натягивает улыбку, на которую только способна, тянется через внутреннее омерзение к супругу, чтобы невесомо поцеловать в щёку, покрытую недельной щетиной, и прячет взгляд.

Валентин небрежно снимает обувь, скидывает промокшую кофту, проходя к лакированному шифоньеру в коридоре и оставляя за собой мокрые следы. Он хмурится, натягивая домашнюю одежду.

— Ты накрыла на стол?

— Если сильно голоден, то есть копчёная прослойка. Глаша сегодня с посёлка привезла. Тебе нарезать?

— У тебя как обычно. Никогда не можешь сделать хоть что-то нормально.

Клара молча отворачивается, добавляя в суп поджарку и нарезая прослойку. За спиной несколько раз чиркает зажигалка — мужчине не сразу удаётся поджечь отсыревшую сигарету, но дым довольно быстро наполняет кухню благодаря закрытой форточке. Она глубоко вдыхает, наполняя лёгкие привычной отравой и ощущая, как саднит в носу из-за старой травмы, а затем поворачивается к супругу.

— Валь, я хотела поговорить, — ставит тарелку на стол, заглядывая в голубые глаза.

Атмосфера на кухне сгущается с пугающей скоростью — становится настолько давящей, что не позволяет сделать полноценный вдох.

— И о чём же?

— Валечка, — имя произносится слегка невнятно, — я… Валь, я так больше не могу. Я так устала. Прости меня ради бога, но я так больше не могу… Ты был прав. Нам, нам и вправду лучше развестись.

— И отчего же ты устала? — мужчина раздражённо спрашивает, делая глубокую затяжку и разваливаясь на стуле. — Отчего же? От безделья? Ты живёшь здесь, как у Христа за пазухой! Что же вы женщины такие тупые… Не понимаете, что вам, блядь, охуеть как везёт. Сидишь дома, работать не нужно! А ты себя ещё и запустить умудрилась. Посмотри на себя! Во что ты превратилась?! — Валентин прерывается, делает ещё одну затяжку и, кидая окурок под ноги супруги, выдыхает в её сторону дым. — И куда ты такая намылилась? Вернёшься к родителям? — злорадно, ломая усмешку. — Знаешь, я бы посмотрел на этот цирк. Или… ты кого-то нашла?

— Нет… Что ты, Валь, нет, — Клара пятится, пока супруг поднимается, наступая и нависая, как стервятник, и напарывается спиной на стену. — Валечка, правда, я никого не искала. У меня никого нет, кроме тебя. Просто я так больше не могу. Пойми меня.

— Да, у тебя никого и не может быть. Кроме меня, идиота, на такую, как ты, больше никто и не посмотрит. Да кому вообще нужна такая дефектная?! — Валентин впивается рукой, пропахшей табаком, в рыжие локоны, с остервенением сжимая у корней. — Скажи, кому нужна такая? Которая так долго не могла родить… — он приближается к бледному лицу, практически шипя и выплёвывая слова, — а как разродилась, то по своей же тупости убила ребёнка… Кому нужна такая уродка?

— Валь, прекрати…

— Да кому нужна такая?! — мужчина, стиснув челюсти, бьёт наотмашь по заплаканному лицу, из-за чего супруга падает, распластавшись на полу. — Да ты должна мне ноги мыть и эту воду пить! Слышишь?! В коленях ползать и прощение вымаливать! Ты попросту неблагодарная идиотка! — он тяжело дышит, возвышаясь над содрогающимся телом, и продолжает, к ужасу, более спокойно: — А знаешь… Может, и мне такая не нужна?

Валентин опускается на корточки, прибирая огненные локоны с покрасневшего лица, чтобы заглянуть в глаза. И, увидев в сером взгляде застывший кошмар, в исступлении стягивает волосы.

— Посмотри на себя. Меня тошнит от того, во что ты превратилась, — он поднимается, не отпуская пряди и приподнимая тем самым тело. — Ни один человек попросту не подберёт тебя! И я не хочу держать в своём доме такой мусор!

Она впивается в руку супруга, крича от боли и безысходности, слыша, как соседи уже стучат по батареям, не в силах замолчать, пытаясь отталкиваться босыми ступнями от пола, чтобы хоть на каплю уменьшить жгучую боль от выдранных волос, пока её налившиеся свинцом тело волочат в коридор.

— Прошу! Перестань!

Клара сопротивляется, хватаясь за выступы и стараясь хоть как-то перевернуться или вырваться, напарываясь на ненужную боль от своих же действий и злости супруга, который грубо дёргает её, тянет на себя, искривляя лицо и пиная по вцепившимся ладоням, рукам, плечам, невольно попадая по лицу и груди, вынуждая заливаться слезами и давиться криками.

— Пап! Перестань! — надрывно кричит Ильяс, когда видит замахнувшуюся руку. — Пожалуйста!

Он не воспринимает тупую боль, даже не осознаёт, куда ему случайно прилетает. Происходящее выглядит чересчур сюрреалистично, словно магнитную плёнку искусно нарезают, выкидывая фрагменты и создавая новый фильм. Поэтому не сразу улавливает момент, когда его за шиворот куда-то отталкивают. Он неловко плюхается на пол, трясясь, стуча зубами и наблюдая без дыхания, как мачеху волочат за порог, выталкивая в подъезд, словно ненужный мусор.

Отец движется смазано, с презрением смотрит сверху вниз, тихо добавляет:

— Нашёл за кого заступаться.

И уходит из коридора. Ильяс не понимает, куда, сразу дёргается в сторону входной двери, бесшумно выныривая из квартиры и натыкаясь взглядом на мачеху, которая обхватывает собственные колени, всё больше забиваясь в небольшое пространство за оставленным соседями комодом. Он громко шмыгает, преодолевая босиком одиннадцать ступенек, и опускается перед женщиной, чтобы аккуратно обнять.

В нос сразу бьёт пыль, запах кофе, сигарет и крови. Ильяс внимательно разглядывает содранную кожу, тёмные и красные пятна, дрожащие ладони, прикрывая глаза и осторожно опуская голову на её плечо. Становится спокойнее. Уткнувшись, он совершенно не двигается, вслушиваясь в шмыганье, завывания, всхлипы, ощущая чужие подрагивания.

Вдруг его накрывает до дури странный запах. Ильяс ведёт носом, с усилием разлепляет веки, пытаясь разобраться. Рядом словно вскрыли старый ящик с осенними яблоками — чуть подгнившими, присыпанными сырой землёй. Запах пробирает до мурашек, будит мутные воспоминания, цепляется за что-то глубоко внутри.

— Клар, — он зовёт настолько тихо и неуверенно, что женщина, испугавшись, дёргается, — а ты… Уйдёшь от нас?

Он не спрашивает, хочет ли она этого — всё прекрасно понимает. Но, когда мачеха кривит губы в подступающей истерике, стискивая его в самых крепких объятиях, в груди начинает щемить.

3 глава

Дни мелькают перед глазами, словно в старом чёрно-белом сериале. Выглядят зачастую странно, протекая медленно и одновременно мучительно быстро. Одинаковые недели зависят от фантазии одноклассников и настроения отца, а в остальном Ильяс и вправду ловит себя на мысли, что видит происходящее, как под старой плёнкой, чуть мутно и отдалённо, будто подглядывает за чужой жизнью. Вправду, довольно скучной и растянутой.

Осень запоминается только двумя событиями: подросток замечает, что волосы мачехи более не играют на солнце языками пламени, отдавая безобразной ржавчиной; да обязательная диагностика, перед которой не получается заснуть несколько дней. Святова, увидев на руке ребёнка содранную кожу, лишь регулирует в программе размер самого браслета.

Зима же отпечатывается в памяти ни Новым годом, ни подготовкой к нему, даже не ожиданием самого праздника, а именно днём рождения отца и мачехи, которые разделяют три дня. Двадцать восьмое декабря раскрывается в радостном звоне рюмок, нарезке салатов и закусок, а заканчивается тем, что стены однушки наполняет пьяный гогот соседей. Незаметно для всех шумное празднество перетекает в не менее важное, практически не имея границ. Новогодняя ночь проходит в том же темпе и стиле, заканчиваясь практически так же, не считая прожжённого бенгальскими огнями ковра. А первого января Клара традиционно получает первое поздравление от пасынка, предпочитая не праздновать и привести квартиру хотя бы в относительный порядок.

Под конец новогодних каникул Ильяс начинает ненавидеть привычку отца — всегда закрывать окна. Квартира даже приобретает особый запах: сигаретный дым смешивается с парами этанола, окончательно пропитывая вещи и мебель, пересекаясь с запахами вечных гостей, чего-то копчённого, затхлых труб и квашеной капусты, которой, как ни странно, дома практически не бывает. Но именно она имеет главную безобразную ноту, безжалостно преследуя по пятам.

* * *

«Почему ты такой урод? Может, тебе лучше сдохнуть?»

Шорох тетрадного клочка отдаётся в голове сполохом, а крупные буквы чуть ли не расплываются перед глазами. Ильяс судорожно прикрывает веки. Следом шумно и рвано вдыхает, поджимая губы, и сжимает записку. В области диафрагмы начинает безбожно колоть, на корне языка горчить. Синий взор выглядит мутно под солёной пеленой, но именно он затравленно упирается в картинку: раскрасневшиеся после физкультуры одноклассники, громко спорящие между собой, толпятся вокруг новенькой ученицы, напоминающей бескрылого ангела за счёт белокурых длинных волос в свете подрагивающих ламп. Идеальная укладка, идеальные черты лица, идеально подобранная одежда и выразительный взгляд. Картинка выглядит абсурдно, чертовски неестественно и идеально вылизано, из-за чего слышится хруст. В идеальном изображении появляется изъян.

— Не может быть такого!

Она смотрит с превосходством на своих одноклассников и нарочито медленно расстёгивает брошь, заменяющую пуговицу манжета, запуская голограмму:

Авелина Циммерманн;

Дата рождения: 30.11.1898;

Ранг способности: не определён;

Индивидуальный рейтинг: 11%;

Персональные данные: не внесены;

Личный код: АЦ890313098.

— Пиздец… — Даниил обескураженно оглядывается, карикатурно приподняв брови. — Но даже так! Как у тебя одиннадцать процентов? Я понимаю там, ну, процентов семнадцать хотя бы! Хотя бы! Но одиннадцать?! Одиннадцать из ста, мать твою!

— Красивое число, да? — хитро улыбается, уже успев застегнуть манжет. — Я вообще хотела меньше десяти, но родители сказали, что это уже чересчур подозрительно. Но взамен выкупили мне красивый код.

— В смысле… Ты-то хули смеёшься?!

— Ты бы видел своё лицо! Дань, до тебя серьёзно только сейчас допёрло? — Андриан давит слова через широкую улыбку, откровенно потешаясь. — Тебя прям ничего больше не смущает?

— А! А-а-а! Да идите вы! — Даниил чуть ли не подпрыгивает, делая шаг назад. — Да вы вообще! А я-то думал, с хуя ли у тебя шестнадцать! Святоша, блин! Не, ну это вообще не честно.

— Прикинь, жизнь вообще не честная штука.

— И ею правят связи, — довольно заканчивает Авелина, напоминая чеширского кота, млеющего под солнцем.

— Раз у тебя такие связи, то что ты забыла в нашей школе?

— Отец настоял. Мы лишь на время вернулись в столицу, так что ради разнообразия я согласилась.

— Значит, тебя нет смысла в беседу класса добавлять?

— Не, ну я бы не отказалась. Надо же хоть как-то время скоротать.

— Хорошо, — Андриан присаживается животом к спинке стула, чуть наклоняясь в сторону собеседницы и протягивая телефон. — Вбей свой ник, я вышлю тебе приглашение.

— Ну ты прям джентльмен, — она по-доброму усмехается, упираясь взглядом в свой мобильник, где открываются сотни старых сообщений из чужой беседы. — А здесь разве все? Нас же больше в классе.

— Да все тут, не выдумывай.

— Да нет же, — ещё раз пролистывает список приглашённых, догадываясь, кого всё же не хватает. — Как же его… Тот, кудрявый. Его почему не добавляете?

— Его, что ли, — Святов в ту же секунду кривит лицо, покосившись на последнюю парту первого ряда и вернув дистанцию с одноклассницей. — Чтобы добавить человека, у того должен быть хотя бы телефон. Да и знаешь, я что-то не горю желанием всяких уродов в беседу приглашать.

— Слушай, это как-то грубо…

— Ой, да ладно тебе! — Даниил нагло вклинивается в диалог, неожиданно наклонившись над одноклассницей. — С ним так можно, так что не переживай. Это же Измагилов! Обоссыш класса!

— Обоссыш?

— Оу, так ты не знаешь, — Даниил расплывается в широкой улыбке, моментально опускаясь на корточки около парты, открывает на телефоне летнюю переписку класса, где бурлило масштабное обсуждение, и лучезарно протягивает экраном вперёд. — Тогда тебе нужно увидеть это.

Видео включается с полным звуком, из-за чего в классе неожиданно виснет молчание, в котором знакомые для многих реплики звучат по-противному громко.

Авелина теряется, боясь пошевелиться, и досматривает до самого конца, даже не представляя, что чувствует сейчас главный участник происходящего кошмара. Она нервно сглатывает, медленно переводит взгляд с цветастого экрана на довольного блондина, который заискивающе наблюдает за её реакцией, и сама не понимает, как отшатывается от парты.

— Да как над таким смеяться можно… — с ужасом смотрит в лица одноклассников, ощущая, как шаблон собственного мира, где в коллективе не допустимы даже обзывательства, трескается. — Так вы ещё… — перед глазами застывает отвратительная картинка, как одноклассника пинают в голову. — А если бы что-то случилось? Если бы вы убили его? — на корне языка становится вязко, из-за чего на слова налипает волнение. — Как бы вы тогда жили?! Это… Только моральные уроды способны на это.

— А ты за слова сможешь ответить? — Даниил подходит сзади, доставая изо рта жвачку и незаметно прикрепляя к корням длинных волос, прикрывая это поглаживанием по голове.

Руку, ласкающую белокурые пряди, отдёргивают звонким ударом.

— А ты не слышал, что личные границы человека нельзя нарушать? И кто ты такой, чтобы я перед тобой отчитывалась?

— Раз мы такие монстры, может, съебёшься в свою прежнюю школу, выпендрёжница? Или, может, тебя оттуда вышвырнули, а ты строишь из себя не пойми кого? А, понял, ты просто хочешь занять место нашего уродца!

— Знаете, я придумал! — Андриан говорит громко и уверенно, заставляя всех на себя посмотреть, и лыбится, закидывая руку на плечо новенькой. — С сегодняшнего дня принцесска будет сидеть с нашим чудовищем! — а после грубо, вцепившись в шею, толкает её в сторону последних парт.

Она чуть ли не падает, ухватившись за край чужой парты, и с яростью оборачивается к старосте класса со словами:

— Ты хоть знаешь, кто мои родители?! Как вы вообще смеете так со мной обращаться?!

Даниил с Матвеем переглядываются, принимая идею лидера, хватают вещи новенькой и перекидывают через весь кабинет к «новому месту». Из открытого пенала вылетают многочисленные карандаши, красочные ручки со стикерами и несколько линеек, закатываясь под стулья разных рядов. Книжки и толстые тетрадки падают в раскрытом виде, из-за чего прежде аккуратные листы заминаются или надрываются. Бордовый ранец с нашивкой бренда летит последним. Стеклянная бутылка внутри разбивается, пропитывая апельсиновым соком плотную ткань, треснувший планшет и бумагу для рисования.

— Да что вы творите! Перестаньте!

Она кривится, из последних сил сдерживая недопустимые слёзы, и собирает раскиданные тетради. Тянется за механическим карандашом, закатившимся под чужую парту, пока другая ученица, передразнивая и показушно откидывая тёмную прядь, закидывает на неё ноги под всеобщий смех.

— Ой, ты нарушила мои личные границы!

— Да как ты посмела?!

Авелина подрывается, шмыгая и в беспамятстве бросаясь на обидчицу, но в волосы сзади впиваются, грубо оттаскивая.

— Не смей её трогать! — Андриан кричит в ухо и снова толкает в сторону последних парт. — Иди, собирай вещи, пока тебе разрешают.

Ильяс поджимает тонкие губы, робко поднимает сырой портфель рядом со своей партой, аккуратно положив на стол, и собирает раскиданную канцелярию в пенал, пока Авелина, всхлипывая, идёт в его сторону с тетрадями и книгами в руках. Она выхватывает свои вещи у одноклассника, за которого заступилась, смотрит в синие глаза со злостью, и уходит, не сказав ни слова.

— Уродец, с тобой настолько не хотят сидеть, что сбежали!

Ильяс прикрывает глаза, слыша сводящий с ума смех, и старается сделать глубокий вдох, который позволит успокоиться.

* * *

Авелина больше не приходит на занятия. Родители несколько недель стараются утешить единственную наследницу и уговорить вернуться к учёбе хотя бы с репетиторами, в итоге соглашаясь на выдвинутый ультиматум: она сама выберет новое место.

Из беседы Авелина выходит с коротким сообщением: «я надеюсь, что вы повзрослеете и поймёте, насколько безобразны ваши поступки».

Ильяс же начинает больше сутулиться, чтобы спрятаться от непрекращающихся шуток, чаще находя записки, жестокость которых приобретает уродливые черты.

Казалось бы, большая часть класса, прежде державшаяся в стороне, теперь смотрела с куда большей неприятностью и брезгливостью — будто заражаясь вирусом травли и принимая правила из страха однажды оказаться по другую сторону.

* * *

Нежеланный апрель вступает в силу резко и неестественно. После тёплого и солнечного марта люди вновь достают куртки, обиженно кутаясь в шарфы и щурясь от пронизывающего ветра, который воет целыми днями, нагоняя тучи.

На пороге одиннадцатого числа Ильяс испытывает пожирающую тревогу, не зная, куда себя деть. От часа к часу рука тянется к левому запястью, расчёсывая кожу. А после важной отметки на часах он встречает день рождения под ненавистный отзвук — тихий хрип, будто кто-то тяжело дышит в темноте. Но, к ужасу, он не сразу осознаёт, что видение меняется на нечто поистине кошмарное.

Ильяс с трудом приподнимает голову с пыльной подушки, пытаясь разглядеть мрак комнаты. По прерывистому храпу он догадывается, что отец уже спит, а по алому огоньку на балконе — что мачеха курит. Он стискивает одеяло, зажмуриваясь и пытаясь убедить себя, что ничего не слышит.

Но плач новорождённой нарастает, заливисто наполняя однушку.

* * *

Впервые он боится смотреть в глаза мачехе. Клара двигается смазано, хаотично, не обращает внимания на пасынка и думает лишь о годинах своей малышки.

Ильяс размышляет над тем, чтобы прогулять школу хотя бы сегодня, но не решается, увидев, как мачеха с отцом осушают седьмую рюмку за утро. И, надеясь, что детский плач стихнет хотя бы в шумных стенах, он впервые так рано собирается на занятия, чтобы столкнуться с удивлением окружающих и увидеть, как в самый холодный день апреля ученики неохотно готовятся к занятиям, часто зевают и протаскивают тёплые куртки на урок, пока учительница математики и по совместительству классная руководительница не начинает кричать, прогоняя «особо умных» в гардеробную.

Под конец учебного дня вид тучной женщины режет взгляд.

— Смирнов! — она бьёт указкой по парте, из-за чего многие вздрагивают, и грубо выхватывает мобильник из рук ученика. — Я сколько раз говорила насчёт телефонов?! Ты совсем тупой?! Элементарный пример без калькулятора не можешь решить!

— Извините… Я просто…

— Извинения здесь не помогут. Телефон отдам матери, — мобильник скрывается в кармане серого пиджака. — Вы же в своих телефонах тупеете, — она кидает дневник на учительский стол и ступает дальше меж рядов, — и десяти минут без них не в силах протянуть! Кем вы станете? — передавленные кольцами пальцы перебирают стопку тетрадей, которые с хлопком прилетают на парты хозяевам. — Снова омерзительно написали. Одни двойки.

— Лина Николаевна, а может, дело не в нас?

— Святов, тебя не спрашивали, чтобы рот раскрывать, — женщина кидает тетрадь, сдержавшись, чтобы не запустить следом указку. — И ты считаешь себя самым умным? Думаешь, списал у Зотова, а я не замечу? — она отворачивается от краснеющего от злости ученика, повернувшись к единственному, кто написал на хорошую отметку. — И да, Зотов, ты, видимо, глухой?

— Почему это?!

— Потому! — учительница разворачивает тетрадь, где аккуратная четвёрка жирно зачёркнута и исправлена на двойку. — Разве я не говорила, что тот, кто даёт списывать, тоже получит двойку?

— Я не давал списывать!

— Измагилов, — старшая игнорирует протест, кинув взгляд на склонившегося над партой ученика, — мне прямо-таки интересно! Как это ты, который ни бе, ни ме у доски, каждый раз пишешь контрольные на пятёрки? Выйди-ка к доске, покажи классу, на что ты способен. Третье задание.

Ильяс заторможенно поднимается, смотря на ненавистных людей будто бы через мутное стекло. Волнение и страх пробивают противной дрожью, а бессонная ночь начинает злорадно мстить. Но он всё равно старается пересилить себя, собраться и крепко сжать мел.

Вот только в тишине кабинета вновь зарождается детский плач.

Мел гулко бьётся о паркет.

— Долго нам смотреть театр одного актёра? Так и признайся, что списал и ни на что не способен.

— Лина Николаевна, Вы уж так не давите на него, а то он обоссытся!

Нестройный смех заставляет учительницу поморщиться.

— Тихо! Сейчас у всех дневники соберу. А ты пиши давай. Если не решишь, то выставлю двойку, — женщина хлопает его по спине, громко добавляя: — И хватит уже сутулиться! Скоро на знак вопроса будешь похож.

Синие глаза робко поднимаются, на несколько мгновений останавливаясь на властной позе и пухлом лице, прожигая обидой. Затем он спешно прячет взгляд, возвращаясь к заданию, что начинает растекаться белой рябью по доске. Ильяс не понимает, почему лицо учительницы вдруг искажается тенями, что совершенно несвойственно её способности, а пространство сужается, начиная давить, и пугается дёрнувшейся в его сторону буквы, неловко роняя мел.

— Да что ты такой юродивый!

Даниил радостно перебивает старшую, громко отозвавшись с последних парт:

— Вы хотели сказать уродливый?!

Классная руководительница раздражённо закатывает глаза под перешёптывание и хихиканье класса, громко выдыхая. А после обидных слов по школе разносится долгожданный звонок, который вселяет в учеников улыбку.

— Сели, звонок для учителя, — женщина поворачивается к недовольным ученикам, норовящим сорваться в любую секунду. — Записываем в дневники: номер девяносто третий, девяносто четвёртый, девяносто пятый и пункт третий в девяносто седьмом. А ещё не забываем, что сегодня родительское собрание в шесть вечера! И да, Измагилов, когда я увижу твою мать? Я бы многое с ней обсудила.

— Лучше спросите про его папочку.

— Беляев, да закрой ты уже свой рот! Ей-Богу, в каждой бочке затычка!

— Она работает…

— Оставь мне её номер, — женщина устало опускается в кресло и добавляет: — Вот теперь можете идти.

Ильяс впадает в ужас от перспективы остаться с классной руководительницей наедине, потому выписывает номер и суетливо собирает вещи, оставляя на учительском столе клочок бумаги. Ступив на лестничную площадку, он перепугано вздрагивает, когда на плечо падает ладонь.

Пальцы сжимают сустав, с остервенением впиваются в связки, выбивая тем самым скулёж, и Андриан, за спиной которого прячутся друзья, брезгливо кривится, возвышаясь на полголовы.

— Эй, уродец, — шёпот заставляет нервно сглотнуть, — скажи мне, какого хера? Как у этого Зотова оказалась работа?

— У меня не было выбора…

— Да почему ты такой тупой?! — Андриан психует и наотмашь бьёт ладонью по уху, неотрывно наблюдая, как одноклассник, схватившись за голову, оседает у его ног. Он опускается на корточки, тыча указательным пальцем в пятнистый лоб. — Повторю для особо одарённых! Кроме нас, ты больше никому не даёшь свои работы. Ты всё понял, юродивый ты наш?

Ильяс, тяжело дыша из-за удара, со злостью поднимает взгляд исподлобья.

— Ты всё понял?

Под едкое молчание прилетает оплеуха, которая обжигает половину лица.

— Ты оглох?!

— Да что я вам сделал?! Оставьте меня уже в покое!

— Смотрите-ка, — Андриан лениво поднимается, чуть щурясь, — у навозной мухи прорезался голосок. Жаль, что в башке ничего не прибавилось, — и осекается, поворачивая голову.

Мимо проходят старшеклассники, открыто покосившись, но, продолжив диалог, спускаются дальше по лестнице, не желая вмешиваться в детские разборки.

Ильяс часто моргает из-за подступивших слёз, провожая старших взглядом и ощущая обжигающую боль в ухе, жжение, охватывающее половину лица, тупой дискомфорт в шейных позвонках. Он пытается подняться, цепляясь за покрытые старой эмалью перила, наверное, совершая фатальную ошибку — вставая спиной к лестнице.

— Ха, — Святов вальяжно запускает ладони в карманы, чуть наклоняя голову, и едко выплёвывает: — забавно, что ничтожество что-то строит из себя.

— Раз вы такие умные, может оставите меня в покое и будете сами всё делать?!

Пропитанные злобой слова вызывают у Даниила смешок. Андриан же хмурится, громко спрашивая:

— А тебе разве разрешали вставать?

— Иди к чёрту, Святов! — отчаянный крик впервые срывается с тонких губ, отражаясь на лицах обидчиков удивлением. — Идите вы все к чёрту! Просто провалитесь к херам! Я вас всех просто ненавижу! — Ильяс давится словами, впиваясь ногтями в свои же ладони и срывая голос. — Я мечтаю, чтобы вы все передохли! Да вы просто куски дерьма!

Андриан бьёт молча. Не задумываясь, с душой, прямо, как учил тренер по боксу — от бедра. Кулак впивается в челюсть, дарит пелену перед глазами и заставляет пошатнуться, оступиться. Видимо, ошибка и вправду была в том, чтобы встать спиной к лестнице. Ильяс инстинктивно старается во что-то вцепиться, безрезультатно резанув воздух и скользнув кончиками пальцев по поручню, теряя последнюю надежду. В мыслях проскальзывает шутка, что даже падает он в своём репертуаре — максимально неудачно, навзничь, и самый сильный удар, к ужасу смотрящих, приходится на голову.

Одноклассники отмирают лишь тогда, когда слышат поднимающихся учителей, и в панике срываются с места.

А Ильяс, распластавшись, остаётся лежать.

Рядом собирается лужица крови.

4 глава

Хочется услышать голос. Любой человеческий голос — лишь бы заглушить этот нестерпимый писк. Почему он не смолкает?

В памяти всплывает рассказ Клары — обрывочный, почти случайный. В тот вечер она отпивала из кружки, говорила о работе, объясняла: виды капельниц, МРТ, КТ, ИВЛ, электроэнцефалограф, кардиомонитор, искусственная почка, назогастральный зонд, трахеостома. Слова тогда казались чужими, совсем далёкими — теперь же прорастали в главном.

Этот писк… Сердце рвёт осознание, зверская обида. Сожалеют ли они? Хоть кто-нибудь?

Почему-то вспоминается Авелина. Как её слова каплей здравого смысла утопли в уродстве.

Брошенная в непонимании фраза: «А если бы вы его убили? Как бы вы тогда жили?!», распространяется эхом по сознанию.

Хочется пошевелить пальцами, сжать их до страшной ломоты, вдохнуть полной грудью.

Что будет дальше? Получится ли увидеть это глупое небо? Надоевших людей? Или, может, ощутить запах переплёта, дотронувшись до шершавых страниц? Или уставший взгляд мачехи…

Повсюду расползается писк датчиков.

Совсем рядом разносится этот ужасный скрежет. Практически под самым ухом. Оглушает. Сердце заходится в иступленном волнении.

Поверх век расплываются золотистые круги. Они блекнут, распадаются на белые пятна, уходят в синеву и вдруг складываются очертаниями людей, больничных стен.

Дыхание сбивается. Ужас переплетается с растерянным облегчением — практически счастьем.

Он видит медсестру. У неё рыжее каре под шапочкой. Она поправляет датчик, скользит взглядом по пациенту, уходит к следующему.

Хочется окликнуть её, задержать, выпросить хоть каплю внимания. Но на горло надавливают, не давая шелохнуться.

Свет ламп начинает меркнуть, подрагивать. Дёшево, совсем как в плохом фильме.

А после врезается боль. Такая нестерпимая, будто череп дробят молотком. Пространство искажается, осыпается клочьями, выгорает.

И из этого пепла проступает иной образ.

В нём складывается существо, облик которого не поддаётся пониманию. Оно нависает, силясь принять очертания чего-то разумного, но его контуры текут, распадаются сгустками, вспыхивают янтарными отблесками. Существо замирает, вглядываясь в глаза, и разражается глухим, надломленным хохотом.

Когти упираются в грудину, медленно давят, пока не проваливаются меж рёбер.

Яркая прежде лампа гулко трещит, захлёбываясь светом, и гаснет, рассыпаясь искрами.

Удушающий кошмар охватывает естество под гогот немыслимого существа, что с хрустом дёргается, загоняет когти в сердце и, корёжась, выдавливает из себя подобие человеческой речи:

— С-с… скоро…

Дверь в стерильный отсек резко распахивает раздражённая медработница, и существо вспыхивает золотыми нитями, которые преломляются у потолка. Искры противно щёлкают, стремительно опадают на больничную кровать, оставляя пежины на сером одеяле и кусая пятнистую кожу. Пожилая медсестра ворчит, морщит в гримасе большой нос, в безобразной манере передразнивая недавние слова начальства, и скрывается за перегородкой другого пациента.

— Ильяс, — мягкий шёпот обволакивает разум. — Ильяс, дорогой, посмотри на меня.

Образ раздражённой медработницы зацикливается, несколько раз пережёвывается, прежде чем смениться обеспокоенным взглядом серых глаз.

— Ильяс, милый мой, — в голосе всё же проскальзывает капля всей той боли, которая скрывается за вымученной улыбкой. — Не пугайся, мы сейчас в больнице, — она замечает проскользнувшее осознание, невольно приподнимая брови и теряя дыхание.

— Клар?

— Вспомнил, мой хороший, — женщина чудом выдавливает внятные слова, сжимая чужие ладони. — Как ты себя чувствуешь?

— Голова болит…

Ильяс замирает, не узнавая свой голос и ловя себя на мысли, будто чего-то не хватает, будто из хронологии выдрали пугающий кусок, размазав в беспамятстве. Он поднимает наполненный слезами взгляд, пожирая взглядом все мелочи, вкушая реалистичные, хоть и приглушённые реанимацией цвета.

В нос бьёт антисептик. Ильяс всматривается, замечая, насколько непривычно выглядит мачеха: полупрозрачная шапочка скрывает длинные локоны, заглушая и без того тусклый цвет; медицинская маска придаёт странное восприятие лица, подчёркивая тени под глазами; светлый халат максимально закрывает тело, делая исхудавшую женщину визуально больше; старые туфли покрывают высокие бахилы, а высушенные антисептиком руки ощущаются чужими и слишком холодными.

От царящей стерильности воротит. Присутствие близкого человека не дарит ощущение безопасности, напротив, вынуждает думать о позабытых фрагментах, из-за чего паника подкрадывается ближе.

Подросток нервозно поднимает ладонь к горлу, напарываясь на уже затянувшееся отверстие от трахеостомы.

— Так, тише-тише, не трогай, — Клара аккуратно останавливает, дотронувшись до запястья пасынка, и теряется, видя задрожавшую истерику. — Это… Понимаешь, врачам пришлось помочь тебе… — она старается подобрать правильные слова, вспоминая, что не умела этого делать даже во времена, когда сама работала в больнице. — Ты неудачно упал в школе и сильно ударился головой, поэтому…

Перед глазами вспыхивают смазанные лица одноклассников, которые широко улыбаются, наступают, возвышаются.

— Понимаешь, эти осколки, — громко шмыгает, поджимая побледневшие губы.

Вспоминается лестничный пролёт, апрельский холод, злость и беспомощность. Боль. Невыносимая обжигающая боль. Боль, что разбивала череп, убивала, не желая исчезать и с кем-то делиться.

— Поэтому врачам пришлось сделать тебе операцию…

Он опускает взгляд на свои руки, разглядывая синяки от инъекций. Слышит гул аппаратов. Прежних и нынешних. Постоянный писк, что доносится с разных частей помещения.

— Но не переживай, ты обязательно восстановишься… Ты же у нас такой сильный…

Дрожащая ладонь тянется к затылку. Останавливается рядом, будто боится столкнуться с реальностью, но всё же нащупывает участок, на котором полностью сбрили волосы перед операцией.

Брови приподнимаются в ужасе. Ильяс очерчивает рыхлую часть головы, границы собственного черепа, отверстие в котором напоминает семиугольную фигуру, и искривляет лицо, начиная часто дышать.

— Всё, пожалуйста, не трогай! — Клара молит, заключая чужую ладонь в своих. — Не переживай, это всё временно, — она старается поймать взгляд пасынка, даже не замечая, насколько сильно напрягает собственное лицо. — Это всё поправимо, не переживай, всё будет хорошо. Ты идёшь на поправку, слышишь? Всё будет хорошо, дорогой. Врачи постоянно следят за тобой, потом тебе установят специальную пластину, и этого не будет!

— Это же так дорого…

— Боже, дорогой, даже не думай об этом!

— Как мы оплатим всё это?

Женщина сдаётся, опускает прежде напряжённые плечи и заглядывает в лицо пасынка с поражением.

— Твоя мама приходила… Не переживай, она всё оплатит.

Ильяс смотрит несколько секунд, совершенно не двигаясь, а после тянется к мачехе, чтобы обнять, задевая датчики. Помещение сразу наполняется писком, привлекая внимание медсестёр, но подросток успевает вдохнуть родной аромат и заметить янтарные огни, мелькнувшие за перегородкой.

* * *

Июнь становится ужасно противоречивым месяцем. С одной стороны, чертовски не хочется возвращаться в пропахшие стены однушки. А, с другой, Ильяс готов уже взмолиться, чтобы выписка настала как можно раньше.

Неприязнь к чужим касаниям, прежде дарующая лёгкий дискомфорт, прорастает в сердце терниями. Он вспоминает первые недели после искусственной комы урывками, видя в них яркий потолок, чередующихся врачей с медсёстрами и обеспокоенную мачеху, которая не пропускала и дня борьбы за полноценную жизнь. Становится стыдно от картинок прошлого, где уставшая Клара разминала неподвижное тело и кормила с ложечки, но теплее на душе от помощи в скованных движениях, первых шагах. Он понимает, что бросил бы затеи врачей на пути долгой и сложной реабилитации, попросту сдался, если бы не огонёк надежды в глазах напротив.

Обрывки воспоминаний приносят облегчение, но лишь частичное, не в силах помешать переживаниям насчёт позабытых фрагментов. Он долго думает, что в них, скорее всего, нет ничего необычного, кроме нескончаемых медицинских процедур и шума реанимации. Но табуированная тема о родной матери подкидывает сомнения.

А в день выписки невольно вздрагивает улыбка из-за мачехи, которая, несмотря на первый месяц лета, приносит из дома джинсы, футболку и укрывает плечи пасынка своей кофтой, аргументируя тем, что после больницы нужно относиться к здоровью бережно. И, противореча себе же, предлагает одну остановку пройтись пешком, чтобы купить в больничном парке мороженое, зайти в магазин за продуктами и, возможно, вредными вкусностями.

Ильяса всегда удивляет, что мачеха неизменно использует наличные. Она покупает эскимо в бумажной обёртке, протягивая пасынку, и вафельный стаканчик, чтобы по дороге до первой лавочки снимать круглую этикетку с верхушки. Они присаживаются за недолгую прогулку третий раз, чтобы подросток смог отдохнуть и перевести дыхание, не спеша продолжить путь.

Тишина, нарушаемая шелестом деревьев, далёким говором людей, хрустом шоколада, позволяет прикрыть глаза, вдохнуть аромат чужой кофты.

Но сбритые волосы приносят дискомфорт, заставляя думать о том, как всё это выглядит со стороны. И в ту же секунду на кудри мягко ложится ладонь, укрывая от всего мира. Клара растягивает понимающую улыбку, и в серых глазах получается найти то самое утешение.

За спиной мачехи получается ещё и спрятаться от шума большого города. Ильяс восхищённо смотрит на непривычную осанку, открытые от волос плечи и высокую, но, к сожалению, тусклую причёску, всей душой надеясь, что Клара сейчас не походит на свечу, которая горит ярче всего перед тем, как затухнуть навсегда.

Он слышит отказ, когда предлагает помочь с пакетом, наполовину наполненным продуктами, прячет глаза в забитом автобусе и удивляется, когда видит рядом с родной трёхэтажкой фундамент очередной высотки.

Квартира традиционно встречает спёртым воздухом, гоготом соседей. Клара тяжело вздыхает, ставит пакет на пол, прося разобрать продукты, и неуверенно проходит в комнату, сталкиваясь с привычным застольем. Она натягивает улыбку под чужие взгляды, скользнув по шматкам скумбрии, остаткам солений на столике, пустым банкам на полу, и смотрит на недовольного супруга.

— Валь, можно тебя?

Мужчина несколько секунд зависает на фигуре, обычно скрываемой кофтами, свитерами или халатом, и отворачивается в сторону приятеля, продолжая диалог. Клара же не удерживает улыбки, роняет въевшийся образ и, присев на край дивана, приближается к чужому уху.

— Ильясу бы отдохнуть после больницы… Да и квартиру не мешало бы проветрить. Можешь проводить гостей или пойти к ним?

— Слушай, Клар, — Валентин щурится, обращая внимание на супругу, — может тебе нахуй пойти?

Повисшее молчание неожиданно разбивает частая гостья, наигранно смеясь и опуская ладонь на колено удивлённого сожителя.

— Ой, Кларочка, не слушай этого дурака. Ты лучше присоединяйся к нам. Мы же Витеньку моего провожаем… Всё, забирают его у нас.

— Держи, — сосед протягивает домашнюю настойку, грустно улыбнувшись, — выпей за моё здоровье.

— Мне очень жаль, — Клара опускает взгляд на колыхнувшуюся жидкость в рюмке, стискивая на секунду челюсти. — Но мне ещё ребёнка кормить нужно. Поэтому давайте попозже. Вы… отдыхайте тогда, не буду вам мешать.

Комнату она покидает с обидой, направляясь широким шагом на кухню, и застывает в дверях уже от слов пасынка:

— Лучше бы отца забрали, а не дядю Витю, — говорит тихо, убирая пакет в выдвижной ящик, и опускается на табуретку, прислоняясь к стене.

— Нельзя так говорить, — женщина невольно хмурится, закрывая за собой дверь и немного открывая форточку. — Это же твой папа.

— Почему? Без него всё было бы намного проще.

— Ильяс, — Клара прерывает одним взглядом и отворачивается, чтобы набрать в кастрюлю воду, — не стоит о таком думать.

— Тогда… — мальчишка опускает глаза в пол, чтобы не концентрироваться на напряжённых плечах мачехи, — расскажи, как вы познакомились.

— К чему такие вопросы? — выключает кран, заторможенно оборачиваясь на пасынка.

— Мне… просто интересно. Расскажешь?

— Ну, если так, — она прокатывает на языке напряжённые слова и притягивает кухонное полотенце с помощью способности, не желая сейчас делать лишние движения. — Знаешь… если честно, это было похоже на сказку. Так сказать, нас сама судьба свела, потому что мы и не должны были встретиться. Я же снимала квартиру с одной девушкой. Ну, как снимала. Это громко сказано, — слегка улыбается, потупив взгляд в пол и закинув влажное от рук полотенце на плечо. — Две наивные дурочки, которые решили вырваться в столицу… Но справедливости ради в нашем городе не то что медицинского, даже общего направления не было. Так, несколько курсов при заводе. Так что, это было оправдано. Но если бы нам не встретилась одна сердобольная женщина, то не знаю, что бы мы делали… В меде, куда мы всё-таки поступили, нам не дали общежитие. В те же годы была активная перестройка после войны, и комнаты раздавали приезжим. А снимать… На то время это было так дорого, я таких денег-то с роду в руках не держала. И ещё нужно было на что-то жить. Поэтому искали что-то вроде работы с проживанием. И, боже, когда мы встретили Софью Альбертовну, готовую сдать нам вторую свою комнату взамен на помощь по хозяйству и уход за ней, мы чуть ли не ревели от счастья. До последнего не верили, что всё это правда, молиться были готовы на неё. Только с её помощью мы смогли поступить, отучиться и даже устроиться по специальности. Столько лет под одной крышей, светлая ей память… А с той девушкой мы хорошо поладили. Она после аккредитации в детскую поликлинику устроилась, я — в больницу. В день нашего знакомства с Валей мне смены поменяли, а Лилька, дурында, умудрилась инсулин забыть. Знаешь, всё прям мелодраму напоминало в тот день. Примчалась к ней на работу, у них там ещё такая суматоха была, чудом получилось лекарство передать. Я тогда уже опаздывала, так что спешила ужасно, а Валечка меня у самого выхода остановил. Такой растерянный… Но всё равно такой красивый, как принц из сказки. Наверное, спутал меня с их медсестрой, поэтому и попросил помочь. А в детских поликлиниках же на каждом этаже стоят пеленальные столики. И на таком столике ты лежал… Такой маленький, хрупенький. Запеленал он тебя просто кошмарно, так что я не смогла отказать. Стояла там краснущая, пеленала тебя заново. А ты всё плакал и плакал. И когда подняла тебя на руки, ты успокоился… Не знаю, как описать взгляд Вали, свои чувства в тот момент. Но завертелось у нас всё очень быстро. Рядом с ним эмоции были как никогда яркими, я такого никогда и ни с кем не ощущала. Через неделю он сделал мне предложение, и мы съехались. Мне казалось, что моя жизнь наконец-то наладилась, что я встретила того самого, что у меня наконец-то появилась семья… Через месяц мы свадьбу сыграли. Ну, как свадьбу, лишних денег тогда не было, да и звать особо тоже. Расписались, скромно дома отпраздновали. Но я всё равно была самой счастливой, — останавливается, набирая побольше воздуха, и прикрывает глаза, чтобы продолжить без слёз. — Знаешь, мне так стыдно перед тобой. Я же взрослая, я должна быть сильной для тебя. Я… очень стараюсь. Но что-то выходит у меня плохо. А твой день рождения? Даже стыдно вспоминать. Мне же звонили, когда с тобой случилось всё это, а я залила глаза, идиотка, и кроме своего горя ничего не видела. Ильяс, дорогой, мне так жаль… — Клара протягивает ладонь к плечу пасынка, стягивает рукав футболки и, прикрыв на пару мгновений глаза, оседает к полу. — Как представлю, что тебя могло бы уже не быть, у меня сердце разрывается. Как же это больно. Боже, я настолько никчёмная, что даже сейчас думаю о себе. Но перед глазами ты такой маленький, совсем кроха, плачешь у меня на руках. А потом в этой чёртовой реанимации. Как же мне страшно, что тебя заберут у меня… И мне так жаль, что я так и не смогла заменить тебе маму. Прошу, прости меня.

Ильяс тянет ладони к уже рыдающей мачехе, склоняя к ней голову и невесомо обнимая.

— Клар, я не хочу знать эту женщину. Кроме тебя мне никто не нужен.

5 глава

От новости о домашнем обучении на ближайший год становится не по себе.

Сначала месяцы фокусируются на драгоценной тишине. После нескончаемого шума реанимации относительно тихие ночи утешают в сладких объятиях, позволяя проваливаться в глубокий сон, а различные звуки днём помогают отвлечься, не в силах испортить долгожданные дни.

С наступлением осенней проверки, которая должна была пройти в школе, а не по месту жительства, Ильяс впервые выходит из дома вместе с мачехой и отцом, ловит себя на странном ощущении, находясь между молчащими супругами, и спешно откидывает странную мысль о том, чтобы взять кого-то из старших за руку. Он с опаской ступает по этажам старой поликлиники, прячась за спиной Клары, задыхается в громкой очереди и, пряча глаза от внимательного взгляда диагноста, пытается подслушать, какой у отца рейтинг и ранг способности, не в силах разобрать услышанное, а позже вновь погружается в ленивое существование в четырёх стенах.

А после ненавистный браслет мигает зелёным. Подросток закусывает костяшку, пока привычные проценты медленно прогружаются, зависая и сменяясь новой отметкой.

Тридцать семь вызывает резкий приступ тошноты.

Отец на увиденное молчит. Клара невольно прикрывает рот ладонью, но, опомнившись, шепчет, что в подобном нет ничего страшного, и даже столь высокая цифра в раннем возрасте всё равно входит в допустимые пределы.

Ильяс срывается в постоянные размышления о своём будущем. Представляет скорое досье на себя, где будет отражён чуть ли не каждый шаг его жизни с отображением всех изменений в индивидуальном рейтинге. Припоминает, какие моменты являются ключевыми, и задаётся вопросом, что именно будет внесено в поля родословной. Какой ранг у способности матери? А рейтинг? Почему Клара не рассказывает о силе отца? Почему собственный рейтинг поменялся столь значительно из-за одной проверки?

Левое запястье вновь зудит и становится красным. Обида, подпитанная несправедливостью, остро подходит к горлу. Он впервые после больницы смотрит в раздражающее зеркало. Кривит лицо в нахлынувших эмоциях и сжимает ладони, не узнавая искажённое отражение. Что ещё испортит личное дело? Сможет ли процент стать меньше? На что вообще можно рассчитывать в жизни с таким началом? Пальцы тянутся к лицу, ведут отросшими ногтями по коже, оставляя красные полосы. Сдавленный скулёж наполняет ванную, а костлявые коленки звонко бьются о холодный кафель.

— Почему же я такой…

— Юродивый?

Ильяс поднимает загнанный взгляд, по-звериному оглядываясь и вслушиваясь в омерзительную тишину. Он безобразно сутулится, стягивая кудри, пока не отдаёт болью в послеоперационные шрамы, и кривится настолько, что упирается лбом в грязную керамическую плитку.

— Исчезни, исчезни, исчезни.

Ненормальный шёпот слетает с побледневших губ. Ильяс давит на ушные раковины, всё равно слыша тихое хихиканье, срывающееся на довольный рокот, и с остервенением бьёт себя по ушам, пока не наступает безмолвие.

* * *

С пожирающей апатией глаза следуют за мачехой, чья улыбка в последние дни даже не старается выглядеть естественно. Движения выходят заторможенными, рваными, и подросток хмурится, когда она замирает на фоне падающего за окном снега.

Силуэт плавно сгибается, сухая ладонь тянется к низу живота, накрывая правый бок, и с обкусанных губ срывается громкий вздох.

— Дорогой, — Клара прикрывает глаза, прекрасно зная, что пасынок услышит, — принеси мне, пожалуйста, телефон…

Ильяс протягивает белый смартфон и не решается двигаться дальше, замирая взглядом на подрагивающих пальцах, которые набирают короткий номер, норовя промахнуться. Но после громких гудков всё же поднимает глаза на бледнеющую мачеху, поражаясь, насколько буднично озвучивается нужная информация.

— Да, острая боль в правом яичнике. Скорее всего, апоплексия, — она жмурится, оседая на диван. — Да, был где-то час назад.

После озвученных указаний телефон падает на одеяло, и женщина обхватывает живот уже двумя руками, поднимая взгляд исподлобья.

— Дорогой, сложи мои вещи в какой-нибудь хороший пакет. И нужно документы ещё найти… Они, походу, в шифоньере. Поищи их, пожалуйста, — Клара смотрит на растерянного пасынка, стараясь немного улыбнуться. — Ну ты чего? Не переживай, это же пустяки. Помнишь, что я тебе в прошлый раз говорила? Отцу не перечь, лучше молчи. Если понадобится, то в банке из-под крупы лежат деньги. Но на ерунду не трать. И при отце туда не суйся. Если голова будет болеть, то аптечка в навесном шкафу, и пей те таблетки строго по штуке, не больше. И про остальные лекарства не забывай, хорошо? Если не успею выписаться, то перенесу твой приём на февраль, так что не переживай. И не забывай про еду, старайся готовить и есть нормально. Дорогой, я повторю, посмотри на меня. Пожалуйста, не забывай про еду и лекарства, хорошо?

Ильяс кивает, закусывает изнутри щеку и, собирая вещи для госпитализации, старается не смотреть на мачеху. Однако самым сложным становится впустить врача с фельдшером и взглянуть на синие куртки со светоотражающими полосками. Он пятится, закрывая лицо ладонями и более отчётливо слыша разговор из комнаты, спотыкается, напарываясь спиной на угол кухонного стола, и несуразно растягивается на полу, к удивлению, совершенно не привлекая к себе внимания.

От вида медиков потряхивает, подташнивает, но всё равно все мысли занимает лишь одно желание: вцепиться в уходящую мачеху, сделать что угодно, но не позволить ей уйти и оставить его наедине с отцом. Вот только дверь громко хлопает.

Квартира тонет в отвратительной тишине. Ильяс не находит в себе сил подняться, пройти в комнату или сделать хоть что-нибудь осознанное. Он лишь подтягивает к груди колени и устало упирается лбом в ножку стола, желая, чтобы как можно дольше входную дверь никто не трогал.

Находиться в квартире одному не по себе, но только так удаётся удержать грань адекватности, немного расслабиться, не думать о постоянных проблемах, провалиться в поверхностный сон и опустить напряжённые плечи.

Рядом разносится до безобразия тихое шорканье. Так и не сменив позу, подросток сонно приоткрывает глаза, замечая боковым зрением мельтешение, и перестаёт дышать. Чужое же дыхание грузно оседает на поверхности кухни, прерываясь хрустом и неестественным чавканьем. Ильяс жмурится до цветных кругов, ощущая неумолимое приближение, и дрожит в надежде, что это исчезнет.

В ту же секунду над головой разносится булькающий гнилостный хрип. Оно нависает давящей тенью, тянет к горлу уродливую конечность, пока по входной двери не начинают барабанить.

Пугающий грохот заставляет неосознанно подорваться к прихожей, повиснуть на ручке и заглянуть в глазок, чтобы попытаться разобрать два мутных силуэта. Входную дверь внезапно дёргают, вынуждая отшатнуться, а после знакомого крика Ильяс, немного сомневаясь, всё-таки щёлкает замком.

Без нужной опоры Валентин заваливается на пол, клацает челюстью от встречи с полом и, протяжно простонав, отхаркивает на потёртую фанеру кровавые сгустки.

Синие глаза с омерзением очерчивают красные разводы и со страхом поднимаются на незнакомца.

— Эй, малой, как там тебя, — он щурится, перешагивая порог. — Илюха, да? — от неправильного произношения коробит, но сам Ильяс лишь зеркалит движение незваного гостя, не спуская настороженный взгляд и делая шаг назад. — Ты, получается, один дома? А где мамка?

— В больнице.

— Это плохо, — мужчина вздыхает, на этот раз перешагивая хозяина квартиры. — Слушай, твой папаня… Как бы помягче сказать… Ради выплат донёс на хорошего человека, понимаешь? Сейчас этому человеку очень-очень плохо. И будет справедливо, если вы для начала вернёте то, что получили. Давай с тобой договоримся? Ты же, Илюх, наверняка знаешь, куда родители складывают деньги, поэтому принеси их, и я просто уйду, хорошо?

— Я… — Ильяс косится на потерявшего сознание отца, начиная часто дышать, — ничего не знаю.

— Слушай, не стоит усугублять ситуацию. Да и я пытаюсь поступить справедливо, по совести. Поэтому подумай ещё раз, хорошо?

Мужчина выжидающе смотрит, затем проходит в уличной обуви в комнату и обращает внимание на забитую вещами стенку. На пол сразу же летят бережно хранимые книги и учебники, заминаясь прежде аккуратными страницами, пустые коробочки из-под лекарств, флакончики, несколько фоторамок с дисками, различные провода от неработающих устройств, старые документы, колпачки от ручек, линейка, разобранный будильник и обмотанный удлинитель. Когда открывается стеклянная дверца, то с полки срывается шахматная доска и глухо бьётся краем о половицы, из-за чего по всей комнате разлетаются фигуры.

Ильяс стягивает в панике собственные волосы, поджимая надкусанную губу, и с ужасом наблюдает, как с верхней полки летит свадебный сервиз. Хрусталь бьётся, словно в замедленной съёмке, укрывая пол осколками и разбивая сомнения.

Ноги сами несут на кухню, подводя лишь в последний момент. Костлявые коленки с размаху встречаются с полом, и подросток, глотая слёзы, распахивает дверцы нижнего ящика, тянется за дальней баночкой, куда Клара складывает спрятанные от супруга деньги, боясь даже представить, насколько сильно подведёт мачеху. В воображении слишком живо прорисовываются её черты, которые вздрагивают, словно надламываясь, в разочаровании.

Металлическую банку из дрожащих рук вырывают грубо, сразу же скидывая крышку.

— Не густо, — мужчина сминает стопку купюр, моментально пряча в кармане, но оставляя на дне мелочь. — Ладно, малой, ты молодец. Папане передашь, чтобы до выходных остальное занёс.

Хромая походка и широкая спина незнакомца едко впиваются в память. Ильяс утирает покрасневшие щёки и всё же роняет лицо в ладони, до боли натягивая кожу.

— Сынок… сыночек… — Валентин выдавливает из себя невнятные слова, зажёвывая некоторые буквы и приподнимаясь на локтях.

Впервые в жизни Ильяс слышит от отца ласковое к себе обращение. Практически наполненное любовью. Подрагивающие пальцы чуть раздвигаются, позволяя затравленному взгляду метнуться в коридор, который наполняется протяжными и громкими звуками рвоты. Тонкие губы нервно вздрагивают.

— Илюш, помоги, пожалуйста, — мужчина ведёт головой в сторону, замирает, надувая щёки в новом порыве, выпускает воздух по-противному громко, пытаясь удержаться и вляпываясь рукой в тёплую лужу. — Илюш, я сейчас сдохну, помоги отцу, — хватаясь мокрой ладонью за сердце, он сглатывает новый позыв и поднимает взгляд, стараясь зацепиться за отпрыска.

Половица скрипит под тяжестью шага. Ильяс ступает в сторону отца, чувствуя прикосновение и горячее дыхание на шее. Ещё шаг. В волосы на затылке будто бы кто-то зарывается. Третий шаг. Волосы осатанело оттягивают, заставляя остановиться.

Сердце заходится в шальном ритме.

— Зачем тебе это?

Слова звучат сладко, обольстительно, напоминая мёд, стекающий с ложки.

Ильяс дышит часто, громко, совершенно не двигаясь, и обводит взглядом омерзительную картину: трясущиеся ладони мужчины невольно пачкают светлую одежду рвотными массами; с кончика опухшего носа срываются тёмные капли; при дыхании подрагивает кровавый сгусток; разбитые губы с налипшей землёй совершенно не смыкаются, обнажая зуб со свежим сколом; левый глаз стремительно отекает из-за рассечённой брови. Да, били принципиально по лицу. В голове не укладывается образ кричащего и едва ли не бьющего себя в грудь мужчины, который уверял чуть ли не через одну попойку своих приятелей, что крыс, сдающих своих карательной структуре, нужно мочить и истреблять. Помеченная крыса.

Руки не выдерживают, и Валентин неуклюже срывается, вновь клацает челюстью о пол, взвывая и протягивая руку к сыну. Несколько потемневших ногтей практически касаются узкой ступни. Ильяс сглатывает вязкую слюну, чуть ли не со слезами окидывает пол прихожей, изгибает брови и прикрывает глаза. От вида заблёванных кроссовок обида захлёстывает с головой.

«Да, авансом, раз старые порвались. Цени», — без одиннадцати дней как два года.

— Илюш, помоги мне… Меня сейчас стошнит.

Почему-то становится смешно и одновременно грустно. Напряжённые плечи всё же опускаются в безысходности, глаза с неохотой приоткрываются, а ладони тянутся к родителю.

— Зачем тебе это?

От отголоска мёда ничего не остаётся. Тон напоминает жжёный сахар.

Ильяс молчит. Только стискивает губы посильнее, дёргает плечом, желая скинуть фантомную ношу, и тянет изо всех сил отца, чтобы облокотить к стене. Дальше действует механически и бездушно, словно робот, стараясь не давать волю эмоциям. По крайней мере, сейчас. Закрывает входную дверь, помогает избавиться от сырой кофты, скидывая сразу в алюминиевый таз, едва остаётся на ногах, позволяя на себя облокотиться, но скидывает тяжёлую руку у дивана, чудом сдерживая собственную тошноту.

Шум набирающейся воды кажется чересчур громким и неправильным. Она обжигает холодом пальцы, практически не вымывает кусочки полупереваренной пищи из половой тряпки, покрывая поверхность в ведре плёнкой. На потёртую временем фанеру падают слёзы. Ильяс стискивает грязную тряпку сильнее, трёт шершавый пол с остервенением, всхлипывая и понимая, что оттереть до конца не получится — дерево уже успело впитать блевотину с кровью. Вновь меняет воду в ведре, протирая прихожую в последний раз, возвращаясь к замоченным в ванной кроссовкам, споласкивая и проходясь щёткой по внутренней части, оставляет обувь на выключенном полотенцесушителе и относит ведро с новой водой в комнату, чтобы поставить у дивана.

Вид отца вызывает бурю противоречивых эмоций. Ильяс смотрит на испачканное постельное бельё, с неохотой понимая, что завтра его придётся стирать, на серую подушку, на которой растягивается алое пятно, и на прикрытые веки. Затем неожиданно задумывается, что, если у отца вдобавок алкогольное отравление, то стоило бы напоить его водой или раствором марганцовки, дать абсорбенты.

— Адель… — Валентин практически простанывает чужое имя, бессознательно хмуря брови и подтягивая колени к животу, словно ребёнок. — Деля, пожалуйста…

«Земля ушла из-под ног», «Жизнь перевернулась», «Мир дрогнул», — Ильяс слышал подобные выражения по телевизору, вычитывал в библиотечных книжках и слышал иногда от старших, но никогда не задумывался, что испытает похожее столь рано. Перед глазами застывает найденное в детстве свидетельство о рождении, на котором жирным шрифтом были прописаны родители: Баженов Валентин Валентинович, Измагилова Адель Альвинасовна.

Тяжёлый взгляд цепляется за разбросанные вещи, буравит разбитый сервиз, в конечном итоге останавливаясь на шахматных фигурах. Ужасаясь собственным бездействием, Ильяс тянется за доской, хмурясь из-за вида погнутой петли, и с горьким осадком собирает остальное. Когда убираются осколки, то с красных щёк срываются редкие, но наполненные злобой слёзы. Пальцы невольно сжимают закруглённый осколок от фужера, из-за чего острые края срываются в плоть, выпуская первые капли, а в памяти всплывает чересчур яркое воспоминание о мачехе, которая при виде порезавшегося ребёнка настолько сильно распереживалась, что сама чуть не потеряла сознание. Клара суетилась, прятала перепуганный взгляд от окровавленного ножа, старалась найти как можно быстрее аптечку, боясь, что было задето сухожилие, и долго причитала насчёт панариции и флегмоны, громко всхлипывая.

— Деля, прошу, — Валентин выдавливает слова практически в подушку, морща разбитый нос и громко всхлипывая, — пожалуйста, не уходи…

Кровь противно стекает к локтю, срываясь тёмными каплями на ковёр, а сам Ильяс заторможенно провожает бордовую дорожку взглядом, переводит на хнычущего отца, на которого падают первые лучи восходящего солнца, и только после вычленяет ехидный образ, прожигающий реальность янтарным взором.

Уловить размытые черты из-за застывших слёз не получается, но всё естество подсказывает, что существо сейчас улыбается, насмехается, наслаждается долгожданными мгновениями, готовое сорваться на довольный рокот.

С омерзительным дежавю тело цепенеет, наливается раскалённым свинцом, не позволяя нарушить воцарившиеся правила, подняться и сбежать, лишь сжать в подступающей истерике ладонь с осколком.

— Лучше пролей чужую кровь, чем свою.

Пространство с треском искажается, выгорает, наполняя комнату опадающим пеплом. Черты существа становятся более различимыми, и расшатанное состояние, бьющееся из крайности в крайность, достигает пика, походит на первую струну гитары, натянутую до предела, норовя оборваться в любое мгновение.

Под немыслимый хохот, переламывающий реальность, Ильяс дёргается в сторону двери, собирая коленками хрустальную крошку. Он срывается, не выдерживая натиска, и упирается окровавленным лбом в грязный пол комнаты.

В области пластины, заменяющей часть черепа, расцветает боль, которая погружает в невыносимый кошмар.

В непроглядной тьме нет снов и покоя, лишь запредельный сковывающий холод.

6 глава

Дни смазываются между собой, искривляются в хронологии, превращаясь в гадкое месиво. Без тихих шагов, натянутой улыбки и серых глаз происходящее теряет смысл. Ильяс не следит за календарём, забывает про таблетницу, не притрагивается к плите и любимым книгам, стараясь избегать собственного отца. Взгляд Валентина становится тяжёлым, совсем несносным, а в квартире, напротив, — подозрительно спокойно. Без постоянных гостей становится не по себе. Тишина душит, вынуждая прислушиваться к каждому шороху и бояться распознать в услышанном рокот существа.

Вот только возвращение Клары не приносит долгожданного облегчения. Она смотрит пусто, покорно выслушивает крики супруга, смиренно принимает выбивающую дух пощёчину, утирая разбитую губу, и тем же вечером осушает с ним очередную бутылку.

Ильяс опускает извечно напряжённые плечи, когда из коридора видит на кухонном столе рюмки, прикрывает глаза и слышит от ненавистного существа вопрос, который с ужасом игнорирует.

* * *

Ранним утром браслет привычно мигает зелёным. Тридцать семь уступает место сорока, и расчёсанное запястье безвольно виснет вдоль тела.

Ильяс поднимает взгляд к кухонному потолку, разглядывая на побелке жёлтые разводы от дыма сигарет, с надломом улыбается, слыша за спиной тихое хихиканье, и прикрывает глаза.

Новая отметка, сковывающая запястье, ощущается позорной гранью, ограждающей нормальных людей от бракованных. Видится клеймом. Клеймом второсортного, клеймом неудачника, клеймом отброса. Словно раскалённый металл ожесточённо вдавили в кожу, чтобы на всю жизнь оставить унизительное тавро. Пародия улыбки превращается в жуткую гримасу, граничащую с истерикой. Сорок процентов предстают как тончащий канат, как самое острое лезвие, по которому нужно пройтись подобно эквилибристу.

Ступни сводит мнимой болью. Ильяс сгибается в спазме, оседает к холодному полу, озлобленно ведя ногтями по потёртой фанере и тем самым загоняя под них кусочки старой краски.

— Зачем тебе этот браслет?

Ильяс игнорирует вопрос, пихает клокочущий комок переживаний поглубже, притягивая дрожащую ладонь к груди.

* * *

То, что некоторые дни в году закономерно могут быть обречены на кошмарные события, кажется откровенным бредом. Но с наступлением апрельских холодов остаётся лишь страх.

Он не слышит пугающих звуков, не улавливает неестественное мельтешение и странные запахи, но растворяется в пожирающем ужасе, вспоминая все дни рождения, что до сих пор не дают нормально спать.

С каждым днём грудину сильнее покрывает выворачивающая, мешающая дышать боль. В памяти постоянно всплывают раскалённые янтари, взор которых пробуждает ночами, да когти, что распарывали грудную клетку до самого сердца. Запах собственной крови и разодранных органов фантомно забивает ноздри, а подрагивающие пальцы неуверенно очерчивают бледную кожу под ключицами. Ильяс украдкой поглядывает на отражение, чуть кривится от него и возвращается к виду рёбер, сильнее оттягивая ворот застиранной футболки, чтобы найти доказательства долгим размышлениям.

Осквернённая лишь родимыми пятнами кожа вызывает смешанные чувства. Под подушечками пальцев не ощущается неровность шрамов от чужих когтей, но каждая частичка организма воспроизводит мгновения, вытянувшие из бездны комы, столь реалистично, что заставляет долго и мучительно размышлять о том, где именно заложена правда.

Душераздирающий вопль заставляет неожиданно вздрогнуть, распахнуть дверь ванной и нарваться на перепуганную мачеху, застывшую в дверном проёме напротив.

А после взгляд впивается в настенные часы, где стрелки беспощадно отрезают десятое апреля от одиннадцатого. Желудок скручивает едкое волнение. Ильяс загнанно дышит, пока из комнаты, задев супругу плечом, выходит с раздражённым прищуром отец.

— Это Глашка, что ли?

— Похоже… — Клара отвечает неуверенно, замирая от неожиданного равнодушия во взгляде возлюбленного, который неспешно разворачивается, направляясь обратно. — Валь, постой… Ей, похоже, похоронка на Витю пришла. Может, сходим к ней?

Валентин вновь щурится, размышляет, пока вопли перетекают в громкие рыдания, затем показательно вздыхает, соглашаясь из-за мысли, что это единственная соседка, не отвернувшаяся от их семьи после позорного инцидента.

Хлопок двери разносится в сознании гулким эхом. А после слышать чужие крики и рыдания становится невозможно. Ильяс жмурится, подтягивает замёрзшие ступни и с головой накрывается одеялом, вслушиваясь, как женские терзания постепенно стихают.

Вот только затишью не получается подарить облегчение. В опустевшей квартире сразу зарождается детский плач.

Ильяс опускает на пылающее лицо ладони, рвано вздыхает и молит всех известных богов и существ, чтобы всё это наконец закончилось.

— Почему ты игнорируешь меня?

Плач новорождённой затухает, позволяя лицемерной тишине осесть в комнате. Ледяные пальцы вздрагивают, но после сильнее давят на глазные яблоки.

Несколько секунд смазываются в восприятии дикой паникой. Ильяс не сразу понимает, что произошло, ударяясь затылком о стену рядом и вскидывая перепуганный взгляд на нависший образ.

— Почему ты игнорируешь меня?!

Тон озвученных слов будто бы вскрывает черепную коробку, прогрызая многочисленные слои и вынуждая оцепенеть в уничтожающей хватке. Нечеловеческая радужка расплавляется, словно под воздействием тысячи градусов, растекаясь по подобию морды, срываясь с заострённых черт и обжигая раскалёнными каплями юную кожу. Вместе с помехами телевизора комната окончательно погружается во мрак.

— Почему? Почему?! Почему!

Отвечать на вопрос существа кажется диким, абсурдным, неправильным. Но оглушающий треск разрывает нечто важное внутри. Уродует границы восприятия. И под хриплое дыхание, срывающееся на озлобленное рычание, с обкусанных губ слетают неуверенные слова:

— Пожалуйста… перестань, мне больно…

С узких плеч неожиданно исчезает колющая хватка. В комнате становится тише, из-за чего получается различить звонкое тиканье часов, и Ильяс, громко всхлипнув, улавливает в темноте дёрганное движение, стараясь рассмотреть искривлённый силуэт.

— С днём рождения.

Собственный смешок кажется сюрреалистичным. Ильяс растягивает губы в улыбке, пока сухая кожа не трескается, смотрит в тёмный сгусток и вновь роняет нервный смешок. После третьего, не переставая улыбаться, чересчур громко вдыхает через нос, затем так же шумно выдыхает.

— Спасибо. Это первое поздравление за два года, — он сипло шепчет, дрожащей ладонью утирая выступившие слёзы.

— Я знаю.

— А ты… Многое знаешь?

— Больше, чем ты мог бы представить.

— Расскажешь? В плане… прости, я…

— Я могу убить тебя по-настоящему. Тогда, на грани жизни, ты многое узнаешь.

От взгляда, переполненного ужасом, существо начинает смеяться. Громко, продолжительно, заходясь в омерзительной симфонии и булькая зловонным гноем, капающим на ковёр комнаты.

— Какое забавное ты создание.

— Ты хочешь убить меня?

Во мраке комнаты неожиданно вспыхивает ехидный оскал. Ильяс перестаёт дышать, невольно отодвигается, судорожно стягивая одеяло, и не решается утереть влажные щёки. Взгляд зависает на необъяснимой для человеческого сознания пасти, стараясь что-то распознать, запомнить, но постоянно соскальзывает с пугающих деталей, не в силах воссоздать цельную картину.

* * *

В подъезде всё чаще встречаются надоевшие прусаки, противно хрустящие под ногами или суетливо убегающие под деревянные ступеньки.

Синие глаза провожают мерзкое насекомое, протискивающееся в щель лестничного пролёта, а затем улавливают тёмное мельтешение, не рождающееся в полноценный образ, но нависающее над чужой квартирой. Ильяс косится на неплотно закрытую дверь соседей, потом на мачеху, пропускающую в прихожую собственной квартиры, и не решается переступить порог однушки.

Клара улавливает встревоженный взгляд, выглядывает в подъезд и смотрит на дверь соседей, которую неуверенно приоткрывает под терзающими сомнениями.

Чудовищный запах, тонко витающий столь долго в стенах трёхэтажного дома, едко бьёт в нос. От неожиданности она глотает отвратительную порцию воздуха, рефлекторно затыкает нижнюю часть лица, а после, спохватившись, заключает пасынка в объятия, чтобы скрыть от неподходящей для его возраста картины.

Ильяс вдыхает привычный, но слабый и теряющийся сейчас дуэт хозяйственного мыла и сигарет от одежды старшей, прикрывает глаза, невесомо обнимая в ответ, и оставляет в памяти образ висящих, гниющих ног соседки, под которыми растекается уже настолько знакомая улыбка существа.

* * *

Запах разложившегося тела запоминается, к сожалению, слишком ярко, приобретая странную ассоциацию с шоколадным печеньем — Клара не позволяет покинуть кухню, усаживает за стол и, успевая спуститься в магазин до приезда следователя, закрывает пасынка от ненужного зрелища со сладостями и чаем.

Ильяс крутит в руках печенье с вкраплением шоколада, долго рассматривает, чувствуя на пальцах крошки и окутывающий трупный смрад, и неожиданно поднимает взгляд на стену перед собой.

— А повешение забавная штука.

Более сформированный голос звучит столь реалистично, что походит на человеческий, из-за чего по телу растекается бескрайняя паника, царапающая трахею и бронхи.

— Раньше у людишек особо не было выбора насчёт своей смерти. Да и повешение считалось чем-то позорным и мучительным. А что же сейчас? Выбор есть, а они всё равно выбирают грязную смерть.

Ильяс роняет печенье, склоняясь над столом и затыкая собственные уши в зыбких надеждах.

— Так и хочется им после агонии повисеть в собственных испражнениях.

— Пожалуйста, перестань… Я не хочу этого слышать.

— Почему же? Разве это не забавно?

— Нет… ты говоришь о человеке. О хорошем человеке.

— Хорошем? Разве она принесла в общество хоть что-то стоящее? Разве мир что-нибудь потерял с её смерти? Разве человек, чья жизнь сводилась лишь к тому, чтобы пожрать и напиться, ценен?

— Может, она и не была «ценным» человеком. Но была доброй, — не в силах заглушить пугающий голос, Ильяс перестаёт давить на собственные уши и с поражением всхлипывает. — Они были хорошими людьми… Да, не идеальными, но они единственные, кто хорошо к нам относился и поддерживал. Поэтому я не хочу слышать о них такое.

— Поэтому ты живёшь в обмане?

7 глава

Ильяс осознаёт, что совершенно не знает Клару. Не понимает её. Он вглядывается в натянутую улыбку, давно ставшую неискренней привычкой, и не может найти ответ. Скользит взглядом по залёгшей меж бровей морщине, по сухим, огрубевшим ладоням, по усталости, въевшейся во взгляд, и теряет дыхание.

Слёзы срываются сами собой, когда он видит её надломленный силуэт, дрожащий над вещами новорождённой. И когда она плачет на кухне, уверенная, что осталась одна, — всё равно тихо, почти украдкой, будто не имеет права даже на это, боясь прикоснуться к рюмке.

Ильяс убеждается, что совершенно не знает Клару. Не знает женщину, похожую на волну грозного моря. Перед пропастью ему всякий раз удаётся найти в её глазах твёрдую, безоговорочную поддержку. А за занавесом — новую трещину.

На обкусанных губах оседает кислая, разъедающая вина.

Да, Клара определённо похожа на волну. Она вздымается в нужные мгновения, расправляя плечи, когда это действительно необходимо, жертвуя собой ради блага других, а после затухает, разбиваясь о всю ту мощь, которой не в силах сопротивляться. И каждый раз, наблюдая за очередным падением, Ильяс с замиранием сердца переживает, что оно может быть тем самым — последним.

Он всем сердцем желает разделить её ношу, забрать боль, вернуть в потухший взгляд хотя бы отблеск жизни. Но не знает, как облегчить чужой груз. Не знает, как помочь единственному дорогому человеку.

И потому плачет по ночам — глухо, в подушку, набитую гусиными перьями, — пока на балконе тлеет тонкая сигарета, едва заметным огоньком прожигая темноту.

* * *

С наступлением душных дней Клара начинает много спать. Она засыпает ранним вечером, спит полноценную ночь и поднимается не раньше обеда, сдаваясь коварной дрёме в течение оставшегося дня.

Ильяс размышляет о том, что походит на зеркальце, наблюдая за сонной мачехой, помешивающей растворимый кофе, постоянно зевает и позволяет сну утянуть в непривычные объятия. Он с облегчением замечает, что противоречивое лето дарит сначала спокойные недели, а затем и месяцы, в которых более не слышен голос существа.

Неизвестность пугает, происходящее подозрительно напоминает затишье перед бурей, но подросток подчиняется понравившимся дням, позволяет взять себе передышку, наслаждаясь мгновениями, где отец пропадает на летних подработках.

Но уходящее лето слишком больно сталкивает с реальностью. Неожиданно приходит осознание, что домашнее обучение больше не спрячет от сложных законов общества, а стены однушки не укроют от внимательных взглядов.

Тридцатые числа августа когтистыми лапами утаскивают обратно в омут переживаний и панических атак. Ильяс давится слезами, прячась по ночам в ванной комнате и рассматривая браслет, под которым вновь расцветают красные пятна от ногтей. Он включает и выключает янтарную голограмму бесчисленное количество раз, чтобы упереться взглядом в патологическую отметку, а после проматывает в голове лица обидчиков, смазанных перед падением.

Внутри всё холодеет. Становится настолько дурно, что появление существа кажется неким спасением, которое поможет зацепиться за реальность и прийти в себя. Но ванную наполняют лишь жалкие всхлипы.

* * *

Ильяс долго размышляет над тем, почему существо не даёт о себе знать на протяжении стольких месяцев. Везде видится подвох, из-за чего головная боль оседает с небывалой силой. Пачка обезболивающего с кучей пустых блистеров вселяет острую тревогу. Он практически жуёт нижнюю губу, с остервенением впиваясь заострёнными резцами в поджившие ранки, и выдавливает две таблетки вместо одной, несмотря на запреты мачехи.

Сама же Клара с трудом просыпается по будильнику, поставленному на первый день осени. Она поднимается с последним звонком, цепляясь взглядом за сидящего на корточках пасынка перед раскрытым шифоньером, и вскидывает брови.

— Я забыл, что свитер в больнице выкинули, — выдавливает совсем тихо и стыдливо в скрещённые на коленках ладони. — Прости, пожалуйста.

— Ну что ты, — уголки губ слегка вздрагивают, натягивая сухую кожу, и женщина опускается рядом, чуть приобнимая за плечи и припоминая, о какой вещи идёт речь. — Не думай о таких мелочах. Самое главное, что ты остался жив. За такое я бы и сотни свитеров бы не пожалела, — она склоняет голову набок, тем самым соприкасаясь висками. — А одежду мы тебе подберём, не переживай. Пока возьмёшь какую-нибудь кофту, а потом мы тебе что-нибудь купим. Хорошо?

Клара неспешно поднимается, улыбается после согласного кивка и тянется к верхней полке за стопкой своих вещей. Внимание соскальзывает на пасынка, цепляется за шрам от трахеостомы, и она замирает на пару тоскливых мгновений, выбирая из стопки единственную водолазку.

Ильяс всё понимает по взгляду, покорно принимая вещь и возвращаясь к сборам в школу.

Покидать квартиру нет никакого желания. Но волнение подгоняет, заставляет быстрее захлопнуть дверь. Сам же он ловит себя на ощущении, будто за ним все наблюдают. На улицах, в школьных коридорах. Ильяс сильнее сутулится, невольно наклоняет голову, из-за чего отросшие кудри прикрывают родимые пятна, постоянно сжимает лямку студенческой сумки, доставшейся от мачехи, и специально задерживается, в надежде пропустить торжественную часть самого тяжёлого дня осени.

Кабинет математики дарит ледяную тревогу. Вспотевшая в миг ладонь обхватывает ручку массивной двери, надавливая и открывая, а повисшее молчание и десятки внимательных глаз вынуждают попятиться, врезаться спиной в учительницу и пожалеть обо всём на свете.

— Измагилов, — классная руководительница возмущается, вскинув брови и окинув недовольным взглядом ученика, — смотри-ка по сторонам. И давай-давай, нечего в проходе стоять.

Тучная женщина тяжело вздыхает, проходит меж рядов к личному столу, не обращая внимания на вспыхнувшие перешёптывания, а синие глаза, мечась по знакомым лицам, с ярым облегчением цепляются за последнюю парту первого ряда.

— Знаете, — она со вздохом опускается в кресло, рассматривая несмолкающих учеников, — вы меня уже достали. Прям не хочется проводить эти ваши классные часы, — откидывается на скрипучую спинку, прикрывая лицо ладонью. — Вот за что мне это всё? За что? Где я так согрешила, раз мне досталось классное руководство… — и добавляет еле слышно: — Учителей у них, блядь, не хватает. Третий, блядь, год не хватает. Пошла бы сама дрессировать этих чертей, сука старая.

— Лина Николаевна, а Вы разве нас не любите? Вот мы по Вам так скучали!

— Ой, Беляев, замолчи ради бога. И без твоей довольной рожи тошно, — она приподнимается, присаживаясь в кресле более строго и прямо, но подпирает подбородок ладонью. — Вот только по основным моментам всё же придётся пробежаться. Вам выдали дневники, так что можете сразу в них ключевое записывать. Только не забудьте первые страницы заполнить до завтра. И далее. В этом году вам снова добавляют новые предметы. Рады, да? По вашим довольным лицам вижу, как рады. Но справедливости ради они будут поинтереснее, чем в прошлом году. Так что записываем на среду: купить пули для занятий стрельбой.

— А мы будем стрелять настоящими пулями?! Огнестрельными?!

— Ты сейчас серьёзно? Не доросли ещё до огнестрела, — женщина с неким осознанием вглядывается в лица присутствующих, сдерживаясь от более грубого высказывания и тяжко вздыхая. — Обычная воздушка. Причём пули покупаете в спортивном магазине через дорогу. Там знают, какие нужны. Если не купите, то Георгий Владиславович на занятие вас не пустит, — она прерывается, давая ученикам время записать, затем сверяется с заметками и неохотно продолжает: — Далее. В пятницу жду от вас окончательное решение по боевым секциям. Я устала объяснять это вашим матерям в чате. Поэтому берёте согласия, я их вложила в ваши дневники, и заполняете вместе с ними. Надеюсь, мы закрыли эту тему. И насчёт старосты… В этом году будете выбирать нового? — она прерывается, оглядывая затихших учеников. — Тогда подведём итоги. Не забываем заполнить дневники, купить пули и принести согласие. Будут ещё вопросы?

— Да! А в этом году мы какими будем проходить проверку?

— Как станет известно, я сразу сообщу. Ещё вопросы? — от воцарившегося молчания на лице женщины наконец-то появляется улыбка. — Вот и замечательно! Теперь сделайте всё возможное, чтобы в этом году у меня не болела из-за вас голова, и пёхайте на историю. А ты, Измагилов, останься, у меня есть к тебе разговор.

Ильяс осекается, роняя ручку на пол и поднимая потерянный взгляд на старшую. Проходящие мимо одноклассники подстёгивают волнение, а серьёзный взгляд руководительницы добавляет скручивающую боль под диафрагмой.

— Давай быстрее, у меня ещё уйма дел. Садись, — она говорит тише, присматриваясь к позабытым родимым пятнам, что так неказисто перетягивают внимание. — Спрошу прямо. Что у тебя случилось?

— Что? — Ильяс от неожиданности теряется, непонимающе и взволнованно хлопая глазами.

— Ну «что-что»? Что случилось с твоим рейтингом?

— Я… я не знаю. Ничего противозаконного я не совершал.

— Что-то мне не верится, Измагилов, — женщина специально прерывается, смотря прямо в глаза. — Ты говоришь мне правду? Пойми, это в твоих же интересах. Будь со мной честен.

— Я не вру… — отвечает через ком в горле, глядя на сомневающуюся собеседницу исподлобья. — Он поменялся после больницы. Но из-за таких вещей же не меняется индивидуальный процент? По крайней мере, настолько сильно.

— Да, не меняется, — с тяжёлым вздохом она смягчается. — Хорошо, я постараюсь помочь тебе. Посоветуюсь со школьным психологом. Может, получится апелляцию подать или что-то в этом духе. Но и ты должен помочь себе. Почему, имея такой рейтинг, ты ещё не записался в волонтёры? Ты разве не понимаешь весь кошмар своего положения? Куда с таким процентом тебя возьмут? Берись за голову, пока есть время, Измагилов. Бери пример с ребят. Вот, Святов, например. Ты его процент видел? Гадёныш, конечно, но смекалистый парень, правильный подход нашёл. Рейтинг поддерживает, староста третий год, с малых лет в секциях, отмечается в нужных мероприятиях, так ещё и учёбу поддерживает… А время быстро пролетит, оглянуться не успеешь. Так что не упусти свой шанс.

— Я всё понял. Спасибо.

Ильяс не узнаёт собственный голос. В недолгом молчании он и сам начинает испытывать к себе самое настоящее презрение. Но столь неожиданная забота от обычно кричащей и раздражённой руководительницы помогает зацепиться за правила последующей дистанции и отступить от грани.

Он не знает, какой именно грани, но обжигающее дыхание на шее подсказывает, что довольно острой.

— Ну всё, ступай-ступай, — женщина бросает взгляд в раскрытый журнал, стараясь заглушить повисшее напряжение постукиванием ручки и поднимая глаза только тогда, когда ученик застывает в дверях. — Измагилов, — обычно резко слетающая с губ фамилия сейчас звучит мягче, — ты, главное, никому не говори о своём рейтинге.

Он кивает, не в силах ответить что-то вразумительное.

Дыхание на шее становится практически пламенным, оставляя следы.

Увидеть существо в школе кажется безумием. Точкой невозврата. Высокие стены коридоров начинают сразу же давить, натягиваясь куполом. Кабинет истории же походит на узкую клетку, в которой чересчур жарко и тяжело дышать. Взгляды одноклассников напоминают сжигающие огни, а коварные перешёптывания — иглы, протыкающие перепонки.

Вновь последняя парта первого ряда остаётся свободной. Словно являясь прокажённым местом, что дарит одновременно и облегчение, и подозрительную тревожность. Ильяс судорожно ищет подвох. Везде и во всём. Но стул с партой оказываются сухими, на лакированной поверхности не оказывается обидных надписей, на внутренней полке не находится ничего лишнего.

Занятия невыносимо растягиваются. Ильяс постоянно косится, выглядывает, желая иметь со всеми дистанцию не меньше семи метров. Хочется отступить, ещё и ещё, держать всех на расстоянии и упереться спиной в стену, ощетиниться и никого не подпускать.

Проходящие мимо люди вызывают небывалый дискомфорт. Он не понимает, почему не сталкивается с привычным презрением. Размышляет. Улавливает в окружающих глазах жалость.

Словно все эти люди смотрят на столь неказистое и глупое, что сложно представить.

Словно смотрят на человека, который не понимает всей своей ущербности.

Плечи невольно округляются. Ильяс моргает. Заторможенно. Неестественно. Перед глазами мелькают пустые тетрадные листы и расписанные доски. Слова сменяющихся учителей сливаются в нестройную симфонию. В каждом кабинете расцветает тонкий аромат жжёной пшеницы.

Боль, сковывающая голову вплоть до шейных позвонков, будто бы издевается. Оседает привычной тяжестью, отступает и возвращается с новой силой, запуская игру по новому кругу. Подросток нехотя сдаётся, засыпает на чистой от чернил бумаге, поджимая губы.

— Эй, Измагилов.

Голос ощущается ненастоящим. Ресницы разлепляются чересчур тяжело, из-за чего происходящее в первые мгновения видится дурацким сном. Ильяс дёргается слишком нелепо и запоздало, чуть ли не переворачиваясь вместе со стулом, в последний момент зацепившись за угол парты, и не сразу понимает, что чудовищный шум — собственное сердце, сошедшее с ума.

— Ты это… — Андриан начинает неуверенно, замирая взглядом на перепуганном однокласснике, — слушай, мы тут хотели тебе предложить…

Ильяс не понимает, как получается не расплакаться прямо за этой чёртовой партой, прямо перед одноклассниками, чьи лица столько времени преследовали в кошмарах. Он глотает воздух, будто вдыхает на улице в самый морозный день, жмурится до цветных кругов и поднимает помутневший взгляд, пересекаясь всё-таки с остальными. От вида Даниила, стоящего чуть поодаль, сразу становится не по себе. В память намертво впиваются детали: вздёрнутый нос, кривая линия губ, недовольный прищур и брезгливость, сквозящая в каждом движении. На фоне нескрываемой неприязни Матвей совершенно теряется, а вот подавляющий собственную гордость Андриан, который, выдавливая слова, практически наступает себе на горло, запоминается лучше всех.

— В общем, нам очень жаль… Я про то, что случилось с тобой тогда. Мы просто шутили и даже не думали, что всё может закончиться так. Так что мы предлагаем… дружбу?

Ильяс замирает. Ком в горле не позволяет обронить и слово, а в голове набатом вторит фраза: «Мы просто шутили». Происходящее сейчас как раз и выглядит самой обычной, но до дури обидной шуткой. Вот только протянутая ладонь для рукопожатия говорит об обратном.

Пожать чужую руку вспотевшей кажется слишком унизительным и почему-то неправильным. Особенно, когда за спиной Андриана поднимается высокий силуэт взбешённого существа.

8 глава

Самая раздражающая привычка отца — сушить в микроволновке сигареты.

Весной Валентин заходит на импровизированный рынок, расположенный недалеко от дома, не реже трёх раз в неделю, покупая у одной из бабушек по две пачки крепких сигарет. Летом заезжает раз в месяц, выкупая сразу три блока и получая несколько пачек сверху. Осенью и зимой посылает сына. А в день покупки, ворча себе под нос, раскладывает на бумаге двадцать одну сигарету и засовывает в микроволновку.

Ильяс определённо ненавидит запах, витающий из-за подобных экспериментов в квартире. Ненавидит греть в микроволновке еду, потому что она безбожно пропитывается табачным смрадом. Ненавидит оказываться на самой кухне, когда отец неожиданно заходит с новой пачкой, ведь не находит в себе духу, чтобы проскользнуть мимо и выйти. Поэтому зачастую остаётся сидеть на табурете, стараясь не привлекать к себе внимание, потупив взгляд в пол и вслушиваясь в размеренный стук ножа при резке овощей.