Бесплатный фрагмент - Ко-о-отик!

Папе, маме, сыну, всем разлученным отцам и детям, моим добрым товарищам, Эмоциональной грамотности, а также пушистым котикам,

посвящается…

Никогда не забуду я глаза моего Робика в тот морозный и ветреный февральский вечер. Лихой фонарь ожидания, как пел Летов, мотался и освещал пятачок перед высокой — крашенной в неопределенный цвет — металлической калиткой, из которой должен был вот-вот вынырнуть мой одиннадцатилетний сын.

Смотреть в этот круг света приходилось очень внимательно, поскольку все мальчишки, выходившие за ограду кадетского корпуса, были одеты в одинаковую защитную — пиксель — форму учащегося КК, черную шапку-ушанку, под цвет ей — берцы. Довершал образ черный рюкзак.

Когда Робик появился, в очередной раз поразился — как же не вяжется эта военная форма с детской еще мордашкой, с выражением глаз Котишеньки!

Он и полгода назад, когда только примерял обмундирование, на бойца мало был похож. Скорее — на ребенка, которого по странному недоразумению нарядили, возможно — для роли в детском спектакле, в пиксельный камуфляж и черные берцы.

Теперь у него и вообще был какой-то неуверенно-потерянный вид.

Отдать в кадетский корпус — необдуманное решение, сыгравшее в дальнейшем немаловажную роль.

За неделю до нашей этой встречи жена увезла Робика в дворянское гнездо, к матери, где уже месяц жила сама. Я, по просьбе Клавдии, привез свидетельство о рождении сына. Подгадал, когда занятия заканчиваются.

— Робик, пойдем в пиццерию перекусим, согреемся, я уже полчаса тут стою, замерз.

Я нисколько не сомневался, что предложение будет воспринято с энтузиазмом.

— Мама велела сразу ехать домой! — Робик категорически возражает.

— Сынок, хочу поговорить с тобой, расскажешь, как в корпусе, как мама, как бабушка, возьмем что-нибудь вкусненькое.

Но сын стоит на своем:

— Мама, сказала ни в какие пиццерии и торговые центры с тобой не идти, а сразу ехать домой.

Поскольку никак не получается его уговорить, а приказы мои как-то вот так вмиг перестали действовать (точнее, я сам, похоже — от пережитого шока, перестал командовать сыном), решил ехать с ним: хоть, думаю, по дороге пообщаемся.

При входе в станцию у Робика не сработал проездной. Я провел его по своей карточке и сказал, что нам придется поехать в сервисный центр, поскольку его проездной размагнитился.

— Мне срочно надо кошек кормить!

Конечно, все это — про изголодавшихся бабушкино-тещиных кисоидов — было заранее отрепетировано.

— Робик, проездной твой тоже надо покормить, тебе ж завтра с утра в корпус ехать…

Тут же стал он звонить матери и докладывать: отец велит ехать в сервисный центр…

Я и представить себе не мог, что можно за несколько дней так прозомбировать дитя.

Как же ему, бедняге, было тяжело! Как же у него, наверное, внутри все разрывалось. Ведь он видел перед собой отца, про которого, сколько себя помнил, мать говорила:

— Слушайся папу. Делай, как папа сказал.

Это я уже потом отрефлексировал.

Тогда просто не понимал — что же мне делать-то?..

На днях, копаясь в своем архиве, наткнулся на телевизионное интервью с профессором Булкером, сделанное аккурат за три года до ухода жены.

На этом видео поражала степень рыхлости ведущего. То есть, моей рыхлости.

Ох, уж этот скрывающий шею второй подбородок.

Хорошо, под пуловером не видны жирные бока.

Единственный там мой плюс, в сравнении с нынешним поджарым Гогой, — обручальное кольцо. Да и плюс ли это, учитывая то, что мы знаем о современном браке?

У меня на экране очень уставший вид.

Под видеороликом, до сих пор радующем аудиторию популярной платформы откровениями прозорливца Льва Булкера, один из шутников оставил комментарий: «Ведущий спит».

Да, тогда я еще спал.

К сожалению, иногда, чтобы проснуться, нужно великое потрясение.

— А брак был намоленный? — спрашивает клирик из нашей чертановской церкви.

Я тогда еще мало знал эту среду.

В моем воцерковлении образовалось что-то вроде длительного перерыва.

В отношениях между прихожанами многое теперь носило печать цифровой реальности.

Евангельский кружок, разумеется, проходит с трансляцией — кто-то дома, а кто-то куда-то зачем-то бесконечно — Москва! — едет, не все могут или хотят оказаться в трапезной чертановского храма в назначенный час.

Обменяешься контактами с братьями и сестрами, а потом читаешь в мессенджере: «Еду на гандбол. Прошу молитв!» «Мама увлеклась картами таро. Прошу молитв!»

А если состоишь в общем православном чате, половина сообщений — просьбы о соборных молитвах: «Еду на встречу со Светой. Прошу молитв!» «Всем спасибо за молитвы!»

А с какого-то момента и сам уже пишешь: «Поднялась температура. Прошу молитв!»

Насколько усердно молилась по таким поводам паства — вопрос.

Впрочем, я это комьюнити люблю за нетривиальность значительной части его представителей.

Кому-то кажется, что прихожанка Мила порой говорит странные вещи. Мое мнение, наоборот, она очень даже мило рассуждает; больше скажу, не банально мыслит.

Так вот, в рамках религиозной, — но с допустимой долей светской непринужденности, — беседы прозвучал вопрос:

— Брак был намоленный?

Я в этот момент, как сейчас принято говорить, завис. Ну, не ожидал я такого!

Мой брак развалился не потому, что я его не вымаливал.

Да и вымаливал в известном смысле.

Будучи главой семьи, — жена, ребенок, живем абсолютно обычной жизнью «среднестатистических» обывателей, — мне иногда становилось не по себе.

Почему-то возникало ощущение: настоящая жизнь проходит стороной.

Может быть, я просто не перебесился, как все нормальные люди, как, например, моя жена, которая на десять с лишком лет меня моложе.

Нормальный обыватель, скорее всего, удивится:

— Тебе «звездная пыль на сапогах» покоя не давала? Хорошая жена, хороший дом — что еще нужно человеку, чтобы встретить старость?

Да, молитвы нам тогда бы не помешали…

Следует ли — логика? — из развала конкретной семьи, великого множества их, развал страны и гибель человечества?

Да что мне до всего человечества!

Зависит оно как-то от меня, грешного?

Если послушать сегодня некоторых, ощущение, что они немного-немало живут, чтобы спасти человечество.

А если меня спросить: «Какие планы?» — я, будучи искренним, отвечу: «Никаких. Живу одним днем».

И так было всегда.

Теперь — перед близкой старостью — это как никогда так.

Ведь внутри я всегда был хиппи.

Не анархистом, нет. Для меня анархия — что-то излишне политизированное, а хиппи — это музыка, живопись, литература, путешествия, буддизм, индуизм, йога, христианство…

Точнее, я был бы хиппи, если бы мне не было лень знакомиться с тусовкой и что-то там мутить с другими волосатыми.

А единственное, что меня по-настоящему не тяготило — оттягиваться на сейшнах да петь под гитару «Зоопарк».

Самой полюбившейся фразой Евангелия, которую мой юный мозг в точности запомнил после первого прочтения (я тогда познакомился с венграми-баптистами), была, конечно, эта: «Взгляните на птиц небесных: они ни сеют, ни жнут, ни собирают в житницы; и Отец ваш Небесный питает их. Вы не гораздо ли лучше их?» И тут не только мировоззрение, религиозные убеждения, такой тезис, уж поверьте, способен поддержать оптимизм иногороднего голодного студента.

Когда тебе двадцать, сложно представить, что рандомный пятидесятилетний скуф в метро или в магазине был когда-то еще большим шалопаем, чем ты. Но вот когда самому за полтинник перевалило, осознаешь, что происходит с возрастом. Ты видел, как по крупинке и капельке трансформировался из того Жорки в этого Георгия. Ты себя того помнишь. Если захочешь, сможешь мысленно проследить свой путь. Как либеральный певец-гитарист позднего Джона Леннона и участник митингов в поддержку Ельцина преображался в зануду-консерватора.

Многие ли в молодости примеряют к себе старость — часто одинокую, дряхлую?

— Не могу стоять. Не могу! — жалобно голосит у входа в станцию метро «Чертановская» пожилая женщина, сжимающая две книжки, которые она вроде как продает.

Мимо бегут толпы тех, с кем никогда подобного не случится.

Если бы люди вдруг увидели себя в старости…

Никакой барбершоп уже не сделает из меня «молодого человека».

Глубоки мои морщины, многовато скорби во взгляде.

Но и на типичного скуфа я тоже не похож.

Скорее смахиваю на известного детского поэта-песенника, которого в девяностых за его разбойничью рожу брали на бандитские разборки.

Такой вот внешне — хорошо знакомый по книжным иллюстрациям образ штурмана с корабля Флинта. Внутри у «душегуба» стишки про грустных коров и мелкий дождик.

Причудливый синтез — результат процесса выживания. Сначала среди хулиганья в пролетарском районе запыленного городка в Центральном Черноземье, потом голодным студентом в Москве, позже в многочисленных поездках по Западной Европе, которую рейсами лоукостов и поездами многократно пересек в разных направлениях.

До развода я считал себя вполне ликвидной мужской особью.

Ведь Клавдия называла меня Котиком и вообще видела в своем Жорке, как казалось, привлекательного мужчину.

Постоянно по разным поводам раздавалось:

— Котик, миу!

— Миу-миу… Ко-о-отик…

— Котег…

— Миу-у, Котик!!

— Ко-о-о-оти-и-ик…

Когда Клавдия хлопнула дверью, я проснулся.

Боже, у меня потухший взгляд да вечно раздраженная бритьем кожа… Слабые мышцы-стабилизаторы, много подкожного жира…

Зачем я кому-то такой?

Вокруг хватает стройных и более здоровых.

Мой страх позже удивительным образом объяснил мне страх Дарико, которая была намного моложе, но, по ее рассказам, вдруг сильно перепугалась. Она испытала ужас от мысли, что умрет, так и не став матерью.

Может быть, это даже страшнее мыслей мужа и отца, которого выкинули из жизни жена и настроенный матерью сын; страшнее страха мужчины, который боится умереть одинокий и больной на улице…

На измученном интеллектом разменявшем шестой десяток лице (то мое интервью с профессором Булкером) проступает юный лик, кажется, не самого ординарного, да еще и подающего надежды, парня из конца восьмидесятых — середины девяностых… Конечно, это лирика, для большинства зрителей того видео очевидно: перед нами несчастный человек, у него депрессия — не депрессия, но радости ни в душе, ни во внешнем виде не прослеживается.

Не случись «революции», продолжил бы «разрыхляться».

Сегодня, как мне кажется, после всего пережитого, если бы Клавдия вернулась, мы могли бы стать мужем и женой на новом уровне понимания друг друга.

Впрочем, это идеализм, что-то из области фантастики.

Женщина не может признать ошибку, ведь это означает сожаление, а она не любит о чем-либо сожалеть. Женщина — тот же ребенок. Она не понимает, зачем ей разбирать себя на атомы.

Никогда не надо забывать: женщины не признают свою вину. Они живут, сформировав в своем сознании некое прошлое, в котором, даже если это по факту не так, во всем правы. Женский удел — создавать о себе в обществе идеализированное представление.

Здесь можно было бы изложить конкретные кейсы, однако, надеюсь, нас будут читать не только испорченные, но и неиспорченные, люди.

Только мужчины, поскольку именно они отвечают в этом лучшем из миров за созидание и творчество, способны к осмыслению через душевную боль, умеют отдавать себе отчет в собственных ошибках.

Как это чаще всего бывает, наш брак заключался между людьми, ничего, по сути, общего не имеющими.

Я мог, несмотря на просьбу Клавдии, легкомысленно не купить перчатки для мытья посуды, но по более существенному поводу проявил бы серьезность.

В ту зиму, что было записано телеинтервью с профессором Булкером, мы с Клавдией возвращались с последнего киносеанса. Смотрели «Однажды в Голливуде». Когда мы шли по улице и в лицо нам дул сильный морозный ветер, Клавдия неожиданно спросила:

— Ты меня любишь?

Это было очень неожиданно.

— Я должен тебя любить, — ответил я.

И понял: ответ разочаровал. Да и, понятно, было приятнее услышать:

— Люблю.

Я пожалел, что не сказал так.

Позднее, вспоминая, подумал: «А ведь я очень хорошо ответил. Гораздо лучше, чем, сказав: люблю».

Я бы никогда Клавдию не бросил. Она действительно могла на меня положиться.

Недели через две-три после того, как остался без семьи, отправился снимать стресс на тайский массаж.

Почему-то я раньше думал, что за этим словосочетанием кроется что-то не совсем приличное.

— Тебя просто хорошо промнут там. Они делают спортивный массаж и лимфодренаж. Но ты иди на тайский. Там есть старая, но не очень, тайка, к ней запишись, так ногами по тебе потопчется, что будешь потом жеребцом скакать, — напутствовал тренер в athletic club.

Старая, но не очень, тайка жестко намяла мне тулово в стиле very strong, и после сеанса, да, я чувствовал себя гораздо лучше. Хотя в процессе — хорошо, лежал лицом вниз — расплакался, словно мне снова пять лет, и я в Купчине потерялся по дороге из универсама к теткиной квартире. Слезы текли ручьями.

Мне вдруг остро стало жаль себя.

И это чувство смешалось во мне тогда — на массажном столе — с благодарностью к товарищам моим.

Не одну неделю выслушивали они мои жалобы на супругу, что-то для меня узнавали, рекомендовали проверенных юристов, врачей, риэлторов, психологов.

«Какие же они все-таки молодцы!» — думал я, а крупные, словно горох, слезы падали в цветочные бутоны, которые кладут в чашу, стоящую под отверстием в массажном столе.

Любое крупное потрясение — известие о смерти отца, объявление о начале войны, слова жены «нас, как семьи, нет» — можно сравнить с ужасом (всё! конец!), переживаемым на крутых виражах — wow! — американских/русских горок: мы сильно преувеличиваем опасность.

Лимбическая система мозга получает сигнал — катастрофа! И вот эта самая лимбика судорожно пытается восстановить равновесие.

Каждый раз оказывается, что мы еще живы, а значит, напрасно трепетали так, словно — всё, приехали!

Позже понимаешь, первая реакция — изрядно преувеличивает опасность для существования.

Продолжаешь.

Продолжаешь жить дальше!

А значит, и ужас тот — не ужас.

Хотя лично мне очень часто, признаюсь, казалось, что вся эта обыденная простая жизнь, — в которой, кажется, ничего по-настоящему трагического нет, в которой только-то и страшного, что надвигающиеся старость, бедность, немощь и одиночество, — однажды сдавит Жорку заснеженными ветвями Битцевского лесопарка — и всё, привет тебе, финиш в земном воплощении!

— По лесопарку пройдемся…

— Ага! — Робик в восторге от этой идеи; упрашивать не надо — минута — и он уже, как маленький космонавт, довольный от осознания, что предстоит бодрое путешествие по зимнему лесу с игрой в снежки и катанием с горки, выглядывает из своего финского комбинезона; уже и сапоги с варежками надел.

В этот февральский день немного подморозило, выглянуло скупое зимнее московское солнце.

Три недели назад жена сказала, что поживет немного у мамы.

Я и предположить не мог, что мать Робика вероломно покинет своего мужа.

Что-то в «пожить у мамы» было странное, но как мне могло прийти в голову, что моя Клавдия, несколько месяцев назад подарившая в связи с очередной годовщиной свадьбы мельхиоровый подстаканник «Глава семьи», выкинет такое!

Робик несколько дней был на больничном, но сегодня у него уже нет насморка, завтра выписываться, послезавтра — в школу.

— Папа, а почему кола, ты говоришь, вредная? — Мы шли по хорошо утоптанной заснеженной аллее.

— Много сахара и ни одного полезного компонента. Кроме воды. А в коле zero — очень вредный заменитель сахара аспартам.

Я ему уже это говорил, но Робику нравится задавать одни и те же вопросы.

От Клавдии, живущей у Барыни, как я про себя иногда зову тещу (повадками — вылитая барыня), приходит сообщение: «Как Робик?» Отвечаю, что хорошо, пошли гулять по лесопарку. Пишет: «Сегодня еще рано ему выходить на улицу». Помню, отреагировал в том духе, что отец тоже что-то да понимает.

В тех же примерно числах февраля 2024 года, когда российская власть объявила о запуске нацпроекта «Семья», развалилась моя семья.

К сожалению, мне не удалось солидаризироваться с национальным проектом.

Более того, возникло ощущение, что меня лишили гражданских прав.

Я видел таджичек с детьми в нашем чертановском дворе и электровелосипеды киргизов-курьеров, закладывающие виражи на Днепропетровской, тренеров — белоруса и грузинку в athletic club, своих русских коллег в редакции журнала — и понимал: это вот люди, это вот — граждане; а я — нет, поскольку лишен гражданских прав.

У меня только недавно был сын, а теперь его забрали, и сделать с этим ничего нельзя.

Общее морально-психологическое состояние — нокдаун.

Мое быстрое внутреннее падение после «удара в крысу» в исполнении супруги, конечно, результат женского воспитания, которое я, как и большинство мальчиков, будущих мужчин, получил при установившемся у нас скрытом матриархате.

Жорку воспитывала добрая, но временами суровая, мать, а отец не замечал, не понимал, что его сын растет слабой личностью.

Само собой, и исправлением такого развития не занимался.

У него самого отсутствовало то, что обязательно должно быть у абсолютно любого самца человека, — мой действительно замечательный папа не был опасным и боеспособным.

Как он мог видеть в отсутствии этого недостаток?

— Папа, правда, в Беларуси смертная казнь, а у нас мораторий?

— Кажется, да, Робик.

Мы шли по заснеженному Битцевскому лесопарку.

— А как казнят?

— Через расстрел, вроде как. В США на электрическом стуле. Но не во всех штатах применяется смертная казнь, насколько помню…

— А у нас до моратория казнили? — спрашивал меня сын.

— Припоминаю, что в 1984 году расстреляли директора Елисеевского гастронома.

— За что?! — Робик ошарашен этой информацией.

— По нынешним меркам, считай, ни за что.

У сына пока нет даже моих — взятых из новостей — представлений о российской коррупции.

— Уедем с тобой в Красную Поляну и будем там жить, — неожиданно говорит Робик. — А мама пусть здесь, пусть остается.

Он тогда был на нее обижен, Клавдия до поры не забирала Робика, хоть он и просился, соскучился по матери.

Жена обустраивала в дворянском гнезде, как потом стало ясно, плацдарм для будущего наступления. Комнаты покойного тестя и помещенного в психиатрическую больницу брата были завалены барахлом. Клавдия решила привести все в порядок и вообще подготовиться.

Многое, так уж сложилось, способствовало разрушению семьи.

Если бы шурина Геннадия в результате круглосуточного — без сна и еды — расчета некой фундаментальной математической формулы на долгие месяцы не поместили в стационар, не уехала бы моя жена жить в родительскую квартиру. Они с братом не очень ладили. К тому же тогда в дворянском гнезде царила весьма специфическая атмосфера.

Еще только навещая больную мать, Клавдия часто рассказывала мне то ли о таких же математиках, то ли о девиантных личностях, неделями зависающих в комнате Геннадия. Населенная «математиками» трехкомнатная родительская квартира, по словам жены, постепенно превращалась в притон.

В этой связи меня искренне возмущало то, что пожилой больной женщине собственный сын не дает провести в покое и относительном комфорте последние дни.

Несколько раз хотел я поехать «навести порядок». Что-то останавливало.

Прежде всего, пролактиновый менталитет — боязнь конфликта.

Но я не просто был не против, чтобы Клавдия больше времени проводила с матерью. Я первый был за. Теще была нужна помощь, поддержка. Я готовил для Робика обеды и ужины, гулял с ним в парке, пока Клавдия целыми днями пропадала у матери.

В том же подъезде, что и теща с шурином, жила так называемая лучшая подруга жены, только что расторгнувшая брак со своим супругом, отцом детей.

К сожалению, моя Клавдия далеко не весь день уделяла матери. Подолгу зависала у боевой подруги юности.

Проводя с этой, по мнению супруги, мудрой женщиной немало времени, Клавдия заразилась «революционными идеями».

Она всегда в той или иной степени находилась под влиянием данной особы.

Влиянием не так чтоб положительным.

Выйдя замуж, Клавдия, это было заметно, отдалилась от подруги.

В свое время я привел будущую супругу в церковь, поддерживал ее воцерковление, однако в том, с каким энтузиазмом моя жена стала осваивать звонарское мастерство, было что-то пугающее. Эффект, напоминающий воздействие хард-рока на подростковую психику. У Клавочки, и правда, началось что-то вроде пубертатного периода. Поначалу я недооценил потенциальный вред от этой гормональной метаморфозы. А тут еще Клавдия на звонарских курсах, где, по идее, должны царить патриархальные ценности, хватанула дозу феминизма. К сожалению, я тогда недостаточно серьезно к этому отнесся.

Подаренный женой на очередную годовщину свадьбы легендарный мельхиоровый подстаканник «Глава семьи», насколько понял, являлся инициативой тещи, которая была благодарна за то, что я отпускал к ней дочь. Мать Клавдии много раз мне об этом и при встрече, и по телефону говорила. Всегда совершенно искренне отвечал: рад вам хоть чем-то помочь, будьте здоровы, живите подольше!

Представляете, какой я был важный? Мне говорили спасибо за то, что я отпускаю жену к маме.

Как такая патриархальная идиллия могла за несколько месяцев привести к развалу семьи?

Да, с моей стороны за почти пятнадцать лет совместной жизни набралась куча мелких косяков. Но ни один из них не давал право православному человеку на развод.

Потребовав расторжения брака, Клавдия закрыла глаза на собственную воцерковленность.

На нее смотрел женсовет, состоящий из девяти подруг: крутая наша Клавка? вывезет развод?

Восемь к тому моменту уже развелись. Девятая — мужа похоронила.

Мы — команда!

Насколько генштаб опытных женщин тщательно проработал для Клавочки план наступательной операции, можно было судить по такой брошенной женой фразе:

— Да у тебя ведь и друзей-то нет!

В самом-самом начале Клавдия (как это мило и трогательно!) попросила «не волновать наших матерей». Под предлогом, что у них скачет давление, слабые нервы, я должен был лишиться поддержки мамы и тещи. Это вот как, когда гопники издеваются над ботаником и внушают — расскажешь родителям, значит — трус, стукач позорный, мы тебя совсем тогда заугнетаем.

Генштаб разработал не только план наступления и разгрома противника, он вооружил Клавдию Анатольевну ядерным психологическим оружием — завиноватить, выбить почву из-под ног.

В первые полгода после ухода жены я несколько раз обильно посыпал голову пеплом; вот это вот покаянное в духе «виноват — исправлюсь». Хотя я всегда отмечал: в том, что наш семейный проект в катастрофическом состоянии, повинны мы оба, я — больше, да, но есть и ее вина. Клавдия ни разу не признала своих ошибок.

А в самом начале, в первые месяц-два, я и вообще все больше шутил.

Когда за легендарным красным командиром Котовым (Н. Михалков в «Утомленных солнцем») приезжают энкавэдэшники, он лихо бравирует. Пьет из фляги спиртное, предлагает конвоирам отправиться вместе в грузинский ресторан, поет… Котов не верит, что его, представителя высшего военного командования, у которого в кабинете фотография, где он вдвоем со Сталиным, отвезут на Лубянку и будут мордовать.

В действительности, едва выехав в направлении Москвы, командарм еще в машине жестоко избит и закован в наручники.

Когда Клавдия объявила, что уходит, подала на алименты, стала предпринимать действия по превращению меня в бомжа, когда уже начала отчуждать сына, я вел себя как тот самоуверенный, но плохо осознающий реальную картину, киношный комдив.

Рассуждал так: человек, который все эти годы постоянно мне уступал, разговаривал с позиции снизу — вверх, ну, просто, ну, никак не сможет проигнорировать мой авторитет! Не будет она, думал я, вредить отцу своего сына. Я жутко тупил, конечно. Клавдия уже давно мордовала меня, а я все еще пел песни и приглашал в «Арагви».

Большое, как известно, видится на расстоянии.

Мне гораздо лучше стала понятна природа моего… нет, не подавленного, это слишком мягкое определение… полуубитого состояния. Ведь я тысячу раз прокрутил в мыслях ситуации, когда был не прав. Психологически то, что близкий мне тогда еще человек утверждал, — ты полностью виноват, я не виновата ни в чем, — действительно выбивало почву из-под ног.

С дистанции прошедших двух лет могу сказать. Да, тогда я, наверное, окончательно убедился в том, что признавать вину — не женская доля.

Человек трепещет, внутренне переживает всю ситуацию, словно состоящий из близких и дальних родственников социум бросил его в джунглях или в горах, страдает от того, что скоро погибнет в страшных мучениях.

Если бы я мог позвонить Клаве, и она иногда звонила бы мне, если бы не было проблем встретиться с сыном… как минимум, я куда быстрее пришел бы в себя.

Но Клавдия, понимая, что так я буду находиться в психологически комфортной ситуации, включила тотальный игнор.

А бойкот с элементами буллинга — эквивалент изгнания из племени.

Когда кого-то из наших предков отвергало племя, это для такого человека означало почти стопроцентную гибель.

И куда более страшную, чем в кругу родных.

Такой человек мог умереть от голода-холода, имел большие шансы быть съеденным дикими зверями, рисковал оказаться в рабстве у враждебного племени, где скончался бы от тяжелого труда…

Мы так же, как наши предки, боимся всего этого, прошивка осталась.

Вот почему оставленному женой и детьми мужчине так тяжело преодолеть вызванный разрывом стресс!

Душу съедает животный страх.

Вот отчего достаточно сильные внутренне мужчины, от которых, забрав детей, ушли жены, нередко встают на путь самоуничтожения.

Когда мы, поиграв немного в снежки, идем по лесопарку, Робик спрашивает заметно утончившимся голосом:

— Папа, а ты разрешил маме уехать к бабушке или она сама?

— Сама…

Мне совершенно не хотелось врать. Хотя, конечно, я понимал: это признание может привести моего Робика к нехитрой мысли — слово отца не имеет большого веса.

Мысленно оборачиваясь назад, я потом обнаружил не один красноречивый признак грядущих трагических, в общем-то, событий.

Хорошо уже взбодрившись от прогулки по морозу мы идем с Робиком по широкой заснеженной дорожке — и вдруг нас обгоняет мчащаяся во весь опор лошадь без всадника.

— Робик, черная да на белом фоне…

На окраине лесопарка находится конюшня конноспортивного комплекса.

Породистые скакуны здесь — не редкость.

Но впервые мы видим тут лошадь, сбежавшую от хозяина, несущуюся по морозному лесу в неизвестном направлении…

— Она не черная! Она темно-коричневая, — уточняет глазастый Робик.

— Гнедая, хочешь сказать?

— Ага. Но на фоне снега, да, почти черная, очень темного цвета…

— Вороная, но не вороная…

Идем, болтаем. Нам хорошо, весело. Не знаем еще, что нас ждет. Мы думаем, нас ждут вкусные блинчики с какао. Тем вечером — да. Но уже через неделю…

— Мне кажется, — говорит Робик, — она где-то там за поворотом упала и лежит на снегу.

Мы прошли еще около километра, но лошади той не увидели.

Иногда я фотографировал на фоне покрытых инеем ветвей счастливую раскрасневшуюся физиономию Робика.

— Папа, а мы поедем летом к морю?

— В этом году, Роберт Георгиевич, обязательно. Видишь, к сожалению, из-за ковидной пандемии у нас тогда сорвалась поездка. Потом разные события — дедушка умер…

Ему одиннадцать, но я стараюсь разговаривать с ним, насколько это уместно, как с взрослым. И часто именно Робертом Георгиевичем называю, еще с роддома повелось.

А через неделю накрученный матерью сын, когда я его после занятий в кадетском корпусе встречал, утверждая, что мама запретила ему меня слушаться (по сути — так), устремился в свой новый — без родного отца — дом.

Робик был напуган, а точнее, запуган, матерью.

Да мы с ним оба, получается, оказались запуганы Нашей Мамой.

После безрадостной встречи у кадетского корпуса у меня в области сердца, под ребрами, появилось что-то лишнее, приносящее дискомфорт и боль…

Я не знал, как с этим справляться. Дома накапал каких-то капель, нашел валидол, который, говорят, не помогает…

На следующий день, вечером, поехал к теще.

А там Робик, — с которым мы дней за восемь до того обсуждали нулевую колу, смеялись над обогнавшей нас гнедой, — под седлом, но без всадника, — находился за запертой дверью: я не мог его увидеть.

— Роберт Георгиевич, открой! — говорил ему, глядящему на меня в глазок.

— Там папа! — слышался из-за двери голос одиннадцатилетнего ребенка; дальше что-то невнятное.

Потом, когда мы, наконец, с соизволения супруги, встретились, на мой вопрос, почему не открыл, Робик ответил:

— Мама запретила.

Господи, как все просто!

Его отловили, нарядили в мундир и заставили присягнуть — он стал солдатом Материнской армии (МА).

Робик выполнял приказ. Правильно не отпирать отцу дверь или не очень, не ему решать; как у подчиненного, у него только одна привилегия — выполнять команды.

За несоблюдение субординации по законам военного времени — сами знаете.

Позднее Робик рассказал, что его бабушка порывалась открыть дверь, но Клавдия запретила. В прежние времена моя пожилая родственница сделала бы то, что сама считает нужным, уж собственные дети точно ей были не указ, но теперь теща очень сильно зависела от дочери. Поездки по врачам, покупка лекарств, домашнее хозяйство, морально-психологическая поддержка — все было завязано на Клавдию.

— У нее тяжелый характер, она давит, — пожаловалась мне теща в телефонном разговоре; представить раньше не мог, что она такое произнесет.

Все те годы, что я знал Клавдию, та попросту боялась своей матери. Стоило родительнице только немного обозначить гнев — моя жена вставала на задние лапки. Как и все в той семье. За исключением, возможно, в какой-то степени, Геннадия, который больше всех, кажется, был, что называется, в мать.

За два с половиной года до этих событий, за несколько месяцев до того, как скончался мой тесть, затянулся ремонт в кухне — и теща потребовала немедленно, сию секунду, создать ей нормальные условия. Стояла типичная летняя московская жара-духота. Клавдия кинулась искать дачу под съем, а тесть — грузить вещи жены в автомобиль, Геннадий заказал доставку продуктов по новому адресу…

Что было дальше в тот вечер, когда я приехал к тещиной квартире?

Набрав номер Клавдии, получил в ответ сообщение: «Мы не хотим тебя видеть. Если не уйдешь, вызову полицию».

Мы. Она приказала Робику, что он не хочет видеть отца, и он выполняет. Получилось, «мы не хотим».

Было ваше, стало наше.

Вспомнились фрагменты прозы то ли Солженицына, то ли Шаламова, где уголовники отбирали у политических теплые вещи, еду, табак, чай.

— Сюда! — И взмах заточкой.

Нагло. Организованно. Не гнушаясь ничем.

Я тогда не стал проявлять упорство, демонстрировать мужественность. Очень устал.

— У нас, когда полиция по вызову женщины приезжает, априори всегда виноват мужчина, — просвещал меня тренер athletic club. — Сколько таких ситуаций было, когда женщина ударила, мужчина думает — приедут, разберутся.

Приезжают и его забирают.

У нас считается, мужик сильнее и агрессивнее, он всегда виноват.

Конечно, и представить себе не мог, что придется говорить с Робиком через дверь.

Это был грандиозный абсурд.

Недавно с Робертом Георгиевичем выбирали, какие блинчики-вареники нам купить, чтобы приготовить ужин (ему нравились все, поэтому брали и с мясом, и с творогом, и с вишней, и еще с чем-то), обсуждали по пути его проблемы во взаимоотношениях с одноклассниками, я советовал, как реагировать на хамство одного из кадетских гопников, а тут вдруг… разделены дверью… не можем просто нормально, не через дверь, поговорить.

И Роберт Георгиевич уже как бы не мой сын.

Когда мы с тестем забирали их с матерью из роддома, Клавдия в машине решила Робика перепеленать. Я тогда уже обратил внимание на форму ногтей больших пальцев ног — в точности, как у моего отца!

— Па, — говорю ему потом по телефону, — у него такие же большие пальцы ног, как у тебя, только маленькие!

И это, это не мой сын, не Роберт, что ли, теперь, не внук моего отца, с которым у него очень похожие большие пальцы ног?..

Робик с матерью, там, слушается в первую очередь ее, а не меня.

Теща, впрочем, при дочери потом сказала:

— Это ты с ним развелась. Я с ним не разводилась. Он по-прежнему мой зять!

Царствие ей Небесное!

Оглядываясь назад, я все больше убеждаюсь в том, что Клавдия действовала по четкому алгоритму, одной из главных целей которого было ошеломить противника, в данном случае — отца своего сына.

Она была проинструктирована женсоветом — государство на нашей стороне; чуть что, обращайся в полицию.

Ведь вот, если вдуматься, абсурд же.

Я приехал к теще, где тысячу раз бывал. Мы в этой квартире с Клавдией прожили почти год. Постоянно я бывал здесь вместе с женой и сыном на днях рождениях, на Рождество, Пасху, Новый год, да просто так — кучу раз! Теща хотела мне открыть. За дверью также находились мой сын, который рад был видеть отца, и моя воцерковленная «вторая половина», которая на тот момент со мной не развелась. Но, оказалось, стоит супруге захотеть — и я никто. А государство готово Клавдию Анатольевну в этом странном поступке поддержать.

Соответствует ли такое поведение тогда еще жены православным традициям и ценностям?

Апостол Павел сильно бы усомнился, если учесть его же высказывания. Известно, коринфянам завещал он решать споры не в гражданском суде, но внутри Церкви.

После того, как Клавдия меня бросила, мне пришлось жить, дергаясь от уведомлений моего телефона.

Любое пришедшее на электронную почту письмо могло означать появившиеся на сайте Судов общей юрисдикции новое исковое заявление или дату будущего судебного заседания.

Что-то приходило только в бумажном виде, поэтому я привык ежедневно проверять почтовый ящик.

О многом — алименты, квартира — можно было бы спокойно к общей радости договориться. Совершенно необязательно прибегать к судебной волоките, тратиться на юристов. Но мощные стратеги явно надоумили Клавдию максимально потрепать бывшему мужу нервы.

Как выясняется, для разгневанной женщины, пусть и христианки, не так уж важно то, что написано в Апостольском Послании к Коринфянам.

А в колокола звонила Клавдия в ту пору, кажется, с особенным рвением. Другой вопрос — звоны отца — сыну.

— Когда ты по телефону звонил, мама говорила: ему делать нечего, вот и звонит. У тебя, вон, сколько уроков, мало времени, а он спит до обеда, — признавался сын, когда — очень редкий случай, за два года несколько раз — мы с ним встречались и гуляли по городу.

Позже я понял, почему он вдруг мои воспоминания о том, как мы куда-то ездили, стал однотипно комментировать: «Ну и что? Это когда было? Давным-давно». Дескать, не играет роли наше большое общее прошлое никакой!

— Мама постоянно это говорила, — признавался позднее Робик.

Когда мы жили все вместе, я, конечно, многое пропускал, считая это чем-то не очень значительным.

Скажем, рисунки сына. Нарисованные красками пейзажи. Как-то я достал из шкафа папку с листами формата А4, на которых он рисовал — солнце-море, снег-елки, ежик-лес… Господи, да у меня все внутри десять раз перевернулось! Он классно рисовал. Нет, я рассматривал их и тогда, когда он только-только все это изобразил, но я воспринимал рисунки Робика как что-то само собой разумеющееся.

А в этом, оказывается, было столько детской непосредственности, столько наивной светлой души. А нарисовал мой сын. Маленький художник. Новая жизнь. Научился и рисовал. И эту жизнь дал я. А вот его значок «Выпускник 1 класса». А вот конструктор Lego, который он собирал, разбирал…

Жена очень хотела, чтобы у нас еще родилась дочка.

Разбирая рисунки сына, я впервые, как никогда, ощутил: да, хорошо бы, еще и другая жизнь, появившаяся от меня, потом что-то рисовала, разбирала, собирала…

Сегодня очень редкая отправившаяся расторгать брак женщина обходится без женских коучей с их теориями мужского абьюзинга.

Жорке было сказано: разочарована всей совместной жизнью!

Господи, как это вышло?

Ведь ты же любила меня! Как же ты могла, Клавочка?..

Это же ты, находясь в роддоме с маленьким нашим сыном, говорила мне по телефону:

— Ты самый мой главный в жизни человек!

А теперь приложила немало усилий, чтобы я почувствовал себя одиноким стариком.

Ты же воцерковленная, а церковь говорит: цель и смысл брака — не рождение детей, а единство супругов.

Это же ты за год до рождения нашего сына, крепко сжав в своей горячей ладони мою кисть и уже засыпая, прошептала:

— Я тебя люблю…

В этом было столько преданности, что я, улетающий рано утром в Дубровник, предстоял недельный вояж по побережью Адриатического моря, ни на йоту в моей Клавдии не сомневался.

В наших венах бурлил, опьянял, дарил спокойствие и мужество наркотик нашей любви.

В той поездке я посетил дворец Диоклетиана в Сплите.

Того, что на пенсии выращивал капусту, а перед тем, как стать аграрием, жестоко преследовал христиан, в том числе Георгия Победоносца.

Это было что-то вроде cancel culture. Отменила меня Клавдия не только как главу семьи и мужа, еще и почему-то как отца.

Через полгода Робику вырезали аппендикс.

Не дозвонившись до сына по мобильному, набрал домашний.

Трубку взяла теща.

— Он в Коммунарке, у него аппендицит.

Когда установил, в какой сын палате, немедленно приехал.

Робик вместе с другим мальчиком смотрел на большом экране мультфильм.

Операция сделана. Сын выглядит хорошо.

Казалось бы, чего еще надо!

Отдать гостинцы да поговорить по душам.

Но — нет.

Робик смотрел безрадостно, вышел в коридор, чтобы позвонить матери.

— Зачем ты приехал? — спросил он меня, поговорив по телефону. — Меня скоро выписывают.

— Роберт Георгиевич, я твой отец, беспокоился, хотел тебя увидеть. Ты не рад моему появлению?

Сын молчал, смотрел на экран телевизора.

Честно говоря, тогда я еще не вполне понимал природу этих скачков настроения.

Ведь как мы с ним прекрасно день провели, когда гуляли по Сивцеву Вражку и Арбату, играли в шахматы на Гоголевском бульваре. Это не так уж давно было, месяца полтора прошло. Может быть, два. А как раз за месяца полтора до аппендицита он неожиданно появился в Чертанове — хочу жить с тобой!

Если бы не было телефона, по которому он потом поговорил с матерью, которая сказала, останешься с отцом — знать тебя не желаю, Робик не вернулся бы к ней столь скоропалительно. Напуганный тем, что мать может его бросить, сын вернулся в тещину квартиру.

— Робик, приедешь к маме — позвони. — Расставаясь тогда с сыном в метро, я наивно думал, что Клавдия даст нам нормально общаться.

— В выходные съездим в Новый Иерусалим…

— Хорошо, папа!

У него тогда еще был высокий звонкий голос. Только двенадцать лет исполнилось.

Ага, съездили. Вот тогда Клавдия все гайки и закрутила.

Я с большим трудом и очень редко до Робика дозванивался.

Вынужденная тогда жить с матерью Клавдия считала: нормальный разведенный мужчина оставляет собственность «жене» и, завернувшись в простыню, ползет на кладбище.

Какое уж там воспитание общего ребенка!

Зная мою меланхоличность, бывшая полагала: руководить мной, чем дальше, тем больше, будут антивитальные мысли, а с ними человек достаточно скоро, так или иначе, гибнет. Включается программа самоуничтожения.

Я — Георгий — в прошлом — журналист, ныне — шаурмист.

Жду тренершу из моего athletic club в кафешке при магазине спортивного питания.

По пути сюда пришлось обходить «гелик» с двумя очень перспективными «невестами» (увеличенные свистки, ресницы-хлопалки). Решали, похоже, куда рулить — на Патрики или еще куда.

Типичная московская ситуация.

Откуда деньжищи?

Вестимо, откуда!

Наш район в Москве не самый, мягко говоря, зажиточный, но и тут у «невест» люксовая бричка — не редкость.

Официальные СМИ постоянно радуют нас сюжетами о разоблачении коррупционеров. Но их явно не всех еще поймали. А деньги надо куда-то девать. Их же очень много, они, как говорил киногерой Шукшина, жгут карман.

Нет, хватает в Чертанове и честных людей. Дворы забиты кредитными китайскими кроссоверами тех, кто называет замену старой тачки на новую — выживанием. Эти в целом живут честно, хоть и обкрадывая себя: седьмой день у них не для Бога, в лучшем случае они проводят его на даче, бездельничая.

Более того, в Чертанове и в России вообще в середине двадцатых годов двадцать первого века — масса попросту бедных людей, которым доходов едва хватает на коммунальные платежи.

Москва, как известно, город контрастов.

Соседствующие с беднотой «невесты» капризничают в своих записанных на Патриках рилзах:

— Миллиона в месяц мало!!

Конечно, мало.

В TSUM, где по красным ковровым дорожкам эти мадемуазели ходят в сопровождении втягивающих живот лысеющих кавалеров, сумочка, на которую без слез не взглянешь, стоит 39 миллионов рублей…

Вокруг TSUM, в котором на меня, прилично, вроде бы, одетого, обабившиеся продавцы смотрят с мерзкой полуулыбкой (одежка с масс-маркета — фу), бессчетное количество заведений типа хрестоматийной «Виллы Родэ», любимого места загулов Гришки Распутина. Это сегодня точки притяжения дорогих путан и богатых чиновников.

Разложение элит и торжество ереси всегда идут вместе.

Вера в магические ритуалы, потусторонние силы, энергии, вновь ставшие популярными карты таро…

Вокруг отчаянное погружение в грязь с последующим исступленным раскаянием.

А Дарико опаздывает.

Я в течение последних двух с половиной лет не меньше четырех раз в неделю бываю в одном и том же клубе. Хочешь не хочешь, будешь там всех знать.

Грузинка Дарико очень заметный элемент пространства, в котором лязгают тренажерные блоки, грохочет тяжелый рок и похожие на цирковых силачей начала двадцатого века мужчины (майки в обтяжку, закрученные кверху усы) орут друг на друга матом.

У Дарико минимум подкожного жира — это профессиональное. У нее очаровательная улыбка и сильный грузинский акцент. Дарико похожа на итальянку, повстречавшуюся мне лет десять назад в отеле на озере Гарда, та — какая неожиданность! — оказалось, знает русский язык, и мы немного поболтали.

Редкий случай для athletic club, у Дарико нет ни одной тату и губы — свои.

Впрочем, неудивительно: она — православная.

Однажды, еще до моей «бодибилдерской» эпопеи и нашего приятельства, я увидел грузинку в очереди на исповедь в чертановском храме.

Изящного узора скромный платок элегантно окутывал ее очаровательную головку. Красивая блузка. Гламурная женская сумочка.

Все указывало на прекрасный вкус православной инструкторши по фитнесу.

Могла быть лишь одна претензия. К длинной юбке. Тонкая ткань излишне четко облегала прекрасную фигуру.

Самый первый мой опыт тренировки в качалке — это 1989-й.

Я ходил в недавно открывшийся кооперативный, как тогда говорили, зал с тренажерами поблизости от Театра Советской армии.

Качалку ту два атлета-предпринимателя оборудовали в полуподвале, сделав очень приличный по тем временам ремонт. Тренажеров в современном понимании там, в общем-то, почти не было. Имелся блок для вертикальной тяги. А так, если по сути, то в помещении — с большим зеркалом на одной из стен — стояло несколько лавок, приспособленных под то, чтобы под разными углами жать штанги и гантели.

Раз шесть я там покачался. А потом… не столько даже денег стало жаль, победили другие интересы.

Именно в тот период я стал считать, что круто быть эдаким рок-музыкальным декадентом, а значит, гитара, длинные волосы, курево, портвейн… Вообще-то, конечно, я инстинктивно, как и все парни, двигался оптимальным путем к женской звезде. Попробуй не заметить длинноволосого парня, который здорово играет на гитаре и поет модные песенки.

Советский Союз скоро прикажет долго жить, но тогда мы все этого еще не знали.

В те годы был популярен пешеходный Арбат. Там можно было увидеть внешнюю относительно привлекательную сторону советской хиповой жизни. Парни пели, аккомпанируя себе на гитарах, «Зоопарк», Летова, «Звуки Му». Десяток аккордов, чувство ритма: окружающие погружаются в атмосферу позднесоветской анархии и романтического декаданса…

Однажды, уже делая на радио музыкальную программу, я принял приглашение зайти в гости «на флэт». Квартира — по всем признакам — являлась притоном вроде того, какой можно увидеть в добротной, в отличие от вала киночернухи того периода, картине Саввы Кулиша «Трагедия в стиле рок».

Разумеется, далеко не все любители рок-музыки того времени пустились во все тяжкие. Не все ж романтики. Не у всех проблемы с инстинктом самосохранения.

Давеча по телеканалу «Культура» показывали двухсерийный телефильм «Инспектор Гулл», в котором русские и прибалтийские артисты играют западную — критикуемую нашей тогдашней идеологией и пропагандой — буржуазную действительность.