Бесплатный фрагмент - Книга «Эстетика фальши»

Часть 1: Протест и Замысел

Глава 1. Квадратный метр пустоты

Запах питерской галереи «Арт-Хаус» стоил дорого. Это был концентрированный аромат селективного парфюма, белого сухого вина и тщательно отрепетированного экстаза.

Девятнадцатилетний Герман совершенно не вписывался в этот парад тщеславия, и его это искренне забавляло. Высокий, худощавый, с резкими, словно набросанными быстрыми штрихами угля чертами лица, он выглядел чужаком среди лощёной толпы. Тёмно-каштановые волосы были вечно взъерошены и слегка влажны от питерской мороси, а дешёвый чёрный пиджак, купленный на секонде у Удельной, висел на его угловатых плечах с какой-то порочной, почти аристократической грацией. Но главным в его внешности были глаза. Светлые, пронзительно-серые, цвета замерзающей Невы, они смотрели на мир со смесью абсолютного превосходства и скуки. Его взгляд не просто фиксировал реальность — он её сканировал: мгновенно раскладывал лица на анатомические пропорции, вычислял фальшь в пластике движений и замечал малейшие дефекты на холстах. Это было проклятием и даром — абсолютное художественное зрение.

Сейчас Герман стоял у фуршетного стола, лениво катая на языке дешёвое шампанское, которое организаторы выдавали за коллекционное брют, и чувствовал, как внутри закипает привычное, почти физическое омерзение.

Вокруг него роилась местная богема — люди, чьи дизайнерские шарфы стоили больше, чем месячная аренда его комнаты на Васильевском, а выражение лиц лучилось такой глубокой скорбью о судьбах мирового искусства, будто они только что похоронили собственную совесть. Впрочем, её они похоронили давно.

— Вы только посмотрите на эту экспрессию! Эта ржавчина… она буквально кричит о конечности бытия, о распаде индустриальной эпохи! — приглушённо, но патетично изрекла дама в авангардных очках на пол-лица.

Герман перевёл взгляд на объект её обожания. На белоснежном постаменте, подсвеченный тремя точечными софитами, лежал кусок ржавой строительной арматуры. Обычный штырь, который Герман сотнями видел на заброшенных стройках затухающих промзон Обводного канала. Судя по характерному изгибу, его просто выдрали из бетонной плиты экскаватором.

Под арматурой красовалась лаконичная табличка:

Жан-Мишель Батист. «Скелет прогресса». Металл, коррозия. Найдено в пространстве времени. Цена по запросу.

«Цена по запросу», — мысленно усмехнулся Герман, поправив рукав пиджака. На языке галерейщиков это означало: «Мы назовём сумму с пятью нулями тому идиоту, который побоится показаться неотёсанной деревенщиной».

— Этот кусок говна кричит только о том, что у Жан-Мишеля закончились деньги на кокаин, и он подобрал первое, обо что споткнулся у подъезда, — негромко, но отчётливо произнёс Герман.

Дама в очках поперхнулась воздухом. Стоящий рядом с ней мужчина в бархатном пиджаке — с ухоженной бородкой и взглядом инквизитора, учуявшего ересь, — медленно повернулся к Герману.

Это был Аркадий Бжезинский. Главный арт-критик, человек, чьё короткое слово в утренней колонке могло превратить мазню первокурсника в миллионный шедевр, а признанного мастера — в изгоя.

— Молодой человек, — Бжезинский окинул Германа оценивающим взглядом, мгновенно зафиксировав и его стоптанные кеды, и поношенный пиджак. — Вы, кажется, ошиблись дверью. Выставка студенческих работ пройдёт в тиражном павильоне через неделю. А здесь люди пытаются осмыслить концепт.

— Концепт? — Герман сделал глоток и поставил бокал на поднос проходящего мимо официанта. — Вы называете концептом отсутствие таланта, завёрнутое в пафосный пресс-релиз? Вы продаёте пустоту. Если я сейчас нарисую маркером квадрат на этой стене и подпишу его «Взгляд в бездну одиночества», вы найдёте там метафизику. Но от этого мой квадрат не перестанет быть просто порчей государственного имущества.

Несколько человек вокруг притихли. Бжезинский снисходительно улыбнулся, пригубив вино. Эту улыбку Герман ненавидел больше всего — улыбку сытого патриарха, снизошедшего до лая уличной дворняги.

— Юноша, как вас там… Герман? Да, мне говорили о вас на кафедре Академии. Тот самый мальчик с абсолютным зрением, который пишет анатомически идеальные натюрморты, но совершенно лишён искры творческого безумия.

Бжезинский сделал шаг вперёд, его голос зазвучал тише, но весомее:

— Вы застряли в девятнадцатом веке. Ваша академическая база, ваши идеальные тени и знание пропорций — никому не нужны. Роботы рисуют лучше вас. Фотоаппарат фиксирует точнее вас. В современном мире искусство — это имя. Это бренд. Это концепт, который я, — Аркадий ткнул себя пальцем в грудь, — создаю из ничего. А ты… ты просто завидуешь. Потому что твои идеальные холсты будут пылиться в подвале, а этот «Скелет прогресса» сегодня купят за сорок тысяч долларов. Ты ремесленник, мальчик. А ремесленники работают на художников. За копейки.

Слова Бжезинского ударили под дых. Не потому, что они были обидными, а потому, что Герман знал: этот ублюдок абсолютно прав. Система работала именно так. Рынок жрал суррогат, если на нём был правильный ярлык.

Герман посмотрел в сытые, уверенные глаза критика. Внутри него, где-то в районе солнечного сплетения, родилось холодное, расчётливое бешенство. Такое же чувство возникало, когда он видел грубую ошибку в чужом рисунке — непреодолимое желание взять ластик и стереть всё к чертям.

— Значит, имя и концепт? — тихо переспросил Герман, сузив свои холодные глаза. — Значит, если легенда красивая, вы сожрёте любое дерьмо?

— Мы покупаем смыслы, — отрезал Бжезинский, уже теряя к Герману интерес и отворачиваясь к своей спутнице. — Свободны, юноша. И не забудьте сдать бокал.

Герман не стал отвечать. Он развернулся и пошёл к выходу, чувствуя, как у него горят уши, а пальцы сами собой сжимаются в кулаки.

«Вы покупаете смыслы, — билось у него в голове. — Хорошо. Я продам вам такой смысл, от которого вы захлебнётесь».

На улице шёл мелкий, противный питерский дождь. Герман накинул капюшон худи и пошёл в сторону метро «Гостиный двор». В кармане завибрировал телефон. На экране высветилось имя декана Академии художеств.

Герман нажал на кнопку приёма. Он ещё не знал, что этот звонок окончательно сожжёт за ним мосты, а ржавая арматура Бжезинского станет отправной точкой для самой гранроильной мистификации десятилетия.

Глава 2. Гранит и баллончики

Академия художеств имени Репина на Васильевском острове встретила Германа могильной тишиной массивных коридоров. Здесь пахло вечностью, мастихиновым маслом и столетней пылью. На стенах — копии великих, под ногами — стёртый паркет, по которому когда-то ходили Брюллов и Репин.

Час назад Герман ходил по этому паркету в последний раз.

— Свободен, Григорьев, — эхом отзывались в голове сухие слова декана. — Твой талант не подлежит сомнению, но твоя спесь разрушает учебный процесс. Академии не нужны бунтари, которые ставят под сомнение авторитеты. Нам нужны те, кто умеет слушать. Иди ищи себя в другом месте.

Герман стоял на Благовещенском мосту, опёршись на чугунные перила. Ледяной ветер с Невы швырял в лицо колючую питерскую морось, но он даже не поднимал капюшон. В кармане куртки лежали три мятые сторублёвые купюры и студенческий билет с размашистой красной надписью «ОТЧИСЛЕН». Всё. Родителям звонить не хотелось — они и так с трудом нашкребли деньги на его переезд сюда, надеясь, что сын станет гордостью династии. А он стал никем.

— Концепт, значит… — прошипел Герман, глядя, как тёмная, почти чёрная вода Невы бьётся о гранитные быки. — Ублюдки.

Через два часа, когда пальцы окончательно окоченели, он грёлся в одном из полуподвальных баров где-то в районе Некрасова. Это было типичное питерское заведение «для своих»: обшарпанные кирпичные стены, тусклый неоновый свет, гул голосов и липкая стойка. Герман цедил самое дешёвое пиво, тупо уставившись в телефон, где на банковском счёте светился издевательский ноль.

— Слышь, академик, у тебя лицо такое, будто ты только что похоронил Эрмитаж, — раздался рядом громкий, прокуренный голос.

Герман нехотя повернул голову. На соседний табурет бесцеремонно взгромодился парень примерно его возраста. Растрёпанный светлый ёжик волос, дутая куртка, из карманов которой торчали пластиковые колпачки-кэпы, а пальцы были намертво въелись в чёрную и ядовито-зелёную краску. От парня за версту несло дешёвым фастфудом, пивом и едким растворителем.

— Почти. Меня отчислили, — буркнул Герман, отворачиваясь. Разговаривать не хотелось.

— О-о-о, бро-о! Да это же праздник! — парень искренне, во всё горло рассмеялся и с силой хлопнул Германа по плечу, отчего тот чуть не пролил пиво. — Я Гордей. Добро пожаловать на вольные хлеба! Меня из художки в четырнадцать лет выперли, и ничего, жив, как видишь!

— Мы на разных уровнях, Гордей, — холодно процедил Герман, окинув взглядом его крашеные пальцы. — Ты, судя по всему, стены по ночам портишь. А я потратил годы на анатомию, перспективу и колористику, чтобы мне сказали, что ржавый штырь на выставке стоит сорок тысяч баксов, а моё умение писать — мусор.

Гордей не обиделся. Он перехватил у проходящего официанта два шота водки, один бесцеремонно пододвинул Герману.

— Так в чём проблема? Если они хотят жрать дерьмо — накорми их им. Ты же умеешь рисовать? Ну так нарисуй им «глубокий метафизический смысл», размажь краску жопой по холсту, придумай историю погорячее, и эти питерские снобы схавают всё до последнего мазка!

Герман уже потянулся к рюмке, чтобы осадить наглого граффитиста, но рука замерла на полпути.

«Накорми их им… Придумай историю…»

Слова Бжезинского: «В современном мире искусство — это имя. Это концепт. Который я создаю из ничего».

В голове Германа, точно детали сложного часового механизма, со щелчком встали на места несколько мыслей. Алкоголь и злость смешались в ядовитый коктейль. В глазах девятнадцатилетнего художника загорелся нездоровый, лихорадочный блеск.

— Гордей, — тихо сказал Герман, медленно поворачиваясь к нему. — У тебя есть доступ к поездам? К заброшкам? Где можно устроить съёмку, чтобы выглядело так, будто там жил сумасшедший гений?

— Э-э… ну есть депо на Балтах, есть старый ангар на Обводном. А тебе зачем? — Гордей удивлённо прищурился, растеряв свой весёлый запал под этим тяжёлым, гипнотическим взглядом.

Герман взял шот, звякнул им о рюмку Гордея и улыбнулся — впервые за этот долгий, проклятый день. Улыбка вышла хищной.

— Мы создадим гения, Гордей. Который умер в нищете и безумии где-нибудь в глуши под Выборгом. Я напишу такие картины, от которых Бжезинский будет рыдать в подушку. А ты поможешь мне скормить им эту легенду. Сделаем из этих ценителей полных идиотов. Ты в деле?

Гордей пару секунд смотрел на него, а потом на его лице расплылась широкая, безумная улыбка уличного хулигана, которому предложили ограбить банк, но вместо пушек выдали баллончики с краской.

— Чувак… Это звучит как статья уголовного кодекса. Мне нравится. За Яна Корсака?

— За Яна Корсака, — подтвердил Герман и опрокинул стопку.

Глава 3. Авантюра

Утро в подвале на Лиговском проспекте пахло сыростью, старой олифой и перегаром.

Герман открыл глаза, но тут же зажмурился от резкой боли в висках. Пиво вперемешку с дешёвой водкой давало о себе знать. Он лежал на каком-то матрасе, брошенном прямо на деревянные поддоны. Над головой тускло светилось узкое подвальное окно, забранное ржавой решёткой. Снаружи, на уровне асфальта, шуршали шины машин и шаркали подошвы прохожих — Питер просыпался.

Герман сел, спустив ноги на холодный бетон. Гордей спал напротив, развалившись на старом кожаном диване, уткнувшись носом в подлокотник. Из кармана его заляпанной куртки торчал маркер.

Герман растёр лицо ладонями, пытаясь избавиться от липкого ощущения безысходности. Вчера его вышвырнули из Академии. Вчера Бжезинский назвал его ремесленником. Мысли ворочались тяжело, но обида, засевшая где-то под рёбрами, за ночь не испарилась — она застыла, превратившись в холодную, твёрдую злость.

На низком журнальном столике среди пустых банок лежал кусок упаковочного гофрокартона. Герман потянулся, поднял с пола обломок рисовального угля и замер на секунду. Абсолютное зрение, которое декан называл «высокомерной слепотой», сработало само. Он видел текстуру картона, видел, как ложится тень от окна.

Рука двинулась уверенно, без предварительных набросков. Уголь с сухим шуршанием пошёл по бумаге. Герман ломал линии, утрировал анатомию, но делал это с хирургической точностью. Из серого фона проступило лицо — вытянутое, с провалившимися глазницами и рваным штрихом вместо рта. Человек на рисунке словно пытался закричать, но у него не было кожи — только оголённые нервы и жилы.

— Жёстко, — раздался сиплый голос.

Гордей сидел на диване, щурясь от света. Волосы торчали в разные стороны, лицо помятое, но взгляд был прикован к картону.

— Кто это? — спросил граффитист, подползая ближе.

— Наш покойник, — Герман отбросил уголь и вытер пальцы о штаны. — Его зовут Ян Корсак. И скоро этот город сойдёт по нему с ума.

Гордей достал из кармана помятую пачку сигарет, закурил прямо в помещении, не обращая внимания на недовольный вздох Германа, и затянулся.

— Ну ладно, академик. Вчера мы были пьяные. А сейчас давай серьёзно. Как ты собираешься продать холст девятнадцатилетнего пацана без диплома за миллионы? Бжезинский, может, и заносчивый хмырь, но экспертизу закажет в первую очередь.

Герман встал, подошёл к раковине в углу, ополоснул лицо ледяной водой и повернулся к Гордею. Вода капала с его подбородка на воротник пиджака.

— Они покупают не краску, Гордей. Они покупают миф. Если мы просто принесём хорошую картину, они найдут к чему придраться. Но если мы заставим их поверить, что они откопали мёртвого гения, они сами додумают всё остальное.

Герман опёрся руками о стол, наклонившись к приятелю.

— Ян Корсак. Родился где-нибудь под Выборгом, в глухой деревне. Психическое расстройство, тяжёлая форма социопатии. Жил один в полуразрушенном доме, среди карельских болот. Рисовал на старых досках, мешковине, простынях — на всём, что мог найти. Умер пару лет назад от переохлаждения, в безвестности. Его работы нашли случайно, когда дом разбирали на дрова.

Гордей выпустил струю дыма, его глаза сузились.

— Сюжет для сериала хороший. Но поднять шум вокруг мертвеца без следов в интернате — это сложно. Сейчас у любого человека есть хоть какая-то цифровая история.