Бесплатный фрагмент - Ключ в иные миры

Предисловие

Есть у меня сообщество в ВКонтакте. Называется «Как написать книгу/Наталья Корепанова». И там я часто провожу марафоны. Пишем на них то полноценные рассказы, то небольшие зарисовки. И я всегда пишу их вместе с другими участниками. За год набралось столько рассказов, что на целый сборник хватило.

«Новогодние рассказы» были написаны на марафоне «Волшебный карман». Доставали мы из кармана моего старого пальто простые вещи, в честь Нового года обладающие волшебными свойствами, и писали о них рассказы.

«Шорох за спиной» — это из одноимённого марафона, на котором я давала начало рассказа, а участники придумывали, что же будет дальше. В этом сборнике у меня по несколько рассказов написано с одним началом, но абсолютно разным продолжением.

«Мозаика детства» — это марафон рассказов о своём детстве.

Зарисовки «Звуки лета» сделаны на марафоне, посвящённом, как видно из названия, звукам, которые мы можем услышать только летом.

А на марафоне «Пять чувств» мы писали рассказы, в которых герои задействовали не только зрение, но и все остальные органы чувств.

«Праздник каждый день» я собрала из своих постов о необычных праздниках, которые каким-то образом касались меня или моего творчества.

«Записки писателя» и «Как рождаются книги» — это уже не рассказы, а, скорее, заметки на тему писательства.

Ну а наши фантазии и наши воспоминания уносят нас то в наше детство, то в миры других людей, а то и вовсе в сказочные дали. Но чтобы попасть туда, нам нужен ключ. Ключ в иные миры, волшебные и реальные, но всегда интересные. Поэтому сборник так и называется: «Ключ в иные миры».

Новогодние рассказы

Подарок Деда Мороза

Тридцать первого декабря из магазина я неслась домой как угорелая. Руки были заняты пакетами, в голове вертелось: холодец не застыл, салат не доделан, шампанское забыла поставить в холодильник, а скоро гости придут. А тут ещё этот вечный зимний ветер, который срывает капюшон и леденит уши.

Я, проклиная всё на свете, а прежде всего — свою забывчивость, из-за которой в последний момент выяснилось, что у нас нет ни сметаны, ни фруктов, завернула за угол нашего дома — и врезалась в него.

В Деда Мороза. Настоящего. Ну может и не настоящего, но человек был в полном облачении: красная шуба до пят, посох, валенки, шапка, седая борода лопатой. Я ойкнула от неожиданности и чуть пакеты не выронила.

— Осторожнее, дочка, — сказал он низким, с лёгкой хрипотцой, голосом. — Негоже в последний день года так торопиться, мимо удачи проскочишь.

— Простите, — пробормотала я, пытаясь удержать съезжающую с плеча сумку.

Он внимательно посмотрел на меня, нахмурив брови, и вдруг заявил, словно констатируя факт:

— Вела себя весь год хорошо.

— Старалась, — честно выдохнула я, а в голове, одна за другой, всплывали мелкие пакости, которые я успела совершить за этот непростой год. Но вроде серьёзных проступков действительно не было.

— Значит, подарок положен.

Дед покопался в мешке и протянул мне… шапку. Самую обычную, вязаную, тёмно-синюю. Ни тебе стразов, ни узоров. Помпона — и того нет. Такие на любом рынке по три штуки на вес продают. Да и вообще, я такие шапки не ношу. Не по возрасту, да и не по чину. А до машины и в капюшоне добежать можно.

Внутри у меня что-то ёкнуло от разочарования: лучше бы коробочку хороших конфет дал, что ли. Но виду не подала, вежливо взяла, поблагодарила и, запихав подарок в карман, помчалась дальше, на ходу строя планы, как бы успеть всё.

Как выяснилось, переживала я зря. Пока я бегала в магазин, мама с сестрой умудрились и салат настрогать, и курицу в духовку засунуть, так что к Новому году всё было готово.

А нервничала я не зря. Именно сегодня, в новогоднюю ночь, мы с моим любимым хотели признаться моим родственникам, что собрались пожениться. И я подозревала, что разговор будет непростой. Маме мой парень почему-то очень не нравился. Да и сестра как-то не пылала к нему любовью. И уже два месяца они пытались вправить мне мозги. Но как вправить то, чего нет?

Нет, мозги, конечно, у меня есть. И даже весьма неплохо соображают. Но вот в том, что касается любимого, их отшибает напрочь. Зато бабочки в животе появляются, и глаза сиять начинают.

Ну и ладно. Мне с ним жить, не им!

Когда все перестали суетиться, и мы наконец обменялись подарками и уселись за стол, я вдруг вспомнила о своей встрече с Дедом Морозом и со смехом её пересказала.

— Шапочку-то покажи, — попросила сестра.

А любимый только кивнул, и я выскочила в прихожую, вытащила из кармана шапку и надела её. Повертелась перед зеркалом: да уж, красавица.

И пошла в комнату.

Мама как раз убежала на кухню, чтобы вытащить из духовки курицу, сестра там же резала хлеб. Я зашла к ним:

— Ну как?

— Страх, — честно ответила сестра. — Снимай, не порти причёску.

Мама была более дипломатична:

— Да нет, ничего. На дачу ездить вполне можно.

Я рассмеялась и выскочила в комнату, где оставались зять (муж сестры) и любимый. Зять активно работал вилкой, доедая салат. Он бросил на меня весёлый взгляд и, не переставая жевать, показал мне большой палец — мол, отличная шапка.

Я подошла к любимому. Он продолжал пялиться в экран.

Я непонимающе нахмурилась и встала прямо перед ним, перекрывая телевизор. Но он продолжал смотреть, словно сквозь меня, а я вдруг услышала его голос: «Скорей бы уже слинять отсюда. Может, успею ещё к ребятам на вечеринку. Как меня бесят эти её фантазии. Деда Мороза она встретила, ага. И мать её… вобла сушёная… упаси бог от такой тёщи».

Я застыла, широко раскрытыми глазами глядя на его равнодушное лицо.

Он меня реально не видит?!

А голос продолжал звучать: «Если б не мои долги, я бы к этой овце и близко бы не подошёл. Почему так несправедливо? У неё и машина, и квартира, и работа денежная, а я должен каждую копейку считать, на выдре жениться, чтоб с долгами рассчитаться…»

Это я-то выдра?! Да я… да у меня… Я к косметологу каждую неделю хожу. И парикмахер у меня постоянный, прекрасно стрижёт.

Да и деньги на меня не с неба свалились. Я потому в свои тридцать два до сих пор и не замужем, что сперва училась, как проклятая, потом карьеру делала. Вкалываю, как папа Карло, двадцать четыре на семь. Уважением на работе пользуюсь. Начальство меня на повышение готовит. И не выдра я вовсе. Нормальная у меня внешность.

Прозрение было похоже на ушат внезапно вылитой на голову холодной воды. Я стянула с себя шапочку и хмуро взглянула на заулыбавшегося мужчину.

— Ты где была так долго? — с фальшивой лаской спросил он. — Я соскучился. И где же шапка, которую ты хотела показать?

— Вот она, — я помахала ею перед его носом. — Знаешь, ты иди. Тебя там ребята ждут.

— Что? — удивился он.

— Я же слышала, ты хотел с ребятами Новый год встречать, а я тебя к нам затащила. Ну и всё. Новый год встретили, можешь идти к ребятам.

— Но… как же… мы же хотели…

— Перехотели, — отрезала я и, оборвав разговор, ушла в спальню, громко хлопнув дверью.

Там села на кровать и посмотрела на зажатую в кулаке шапочку. Что ж это за чудо такое? Почему меня увидели все, кроме любимого человека? Может потому, что он меня не любит, в отличие от всех остальных?

Да уж, Дед Мороз, дорогой ты мне подарок сделал.

И вполне искренне прошептала: «Спасибо за шапку! С Новым годом!»

Горькая правда

Нашла я его на дне старой жестяной коробки из-под печенья, куда я сваливаю всякую всячину: сломанные брошки, пуговицы от давно выброшенных вещей, юбилейные монетки. Лежал там, видимо, с незапамятных времён, потому что я, сколько ни старалась, так и не смогла вспомнить, как и когда он там очутился. «Петушок» на палочке, самый обыкновенный леденец, закутанный в прозрачный полиэтиленовый фантик. Только цвет у него был почему-то не тёмно-оранжевый, каким положено быть жжёному сахару, а какой-то синеватый. Краситель в него, что ли, добавили?

Почему я его не выбросила сразу, как увидела — сейчас сама не понимаю. Рука не поднялась. Убрала его в ящик на кухне и снова про него забыла. До самого Нового года.

И лучше бы я про него и не вспоминала…

Новогоднюю вечеринку с близкими друзьями и парой коллег решили провести у нас. Квартира большая, дети в зимнем лагере, мы с мужем вдвоём. Вполне можно и расслабиться.

И вот когда вечер был уже в самом разгаре, когда уже прозвучала речь президента и куранты пробили начало нового года, когда текли плавные разговоры о работе, детях, планах на отпуск, я вдруг подумала, что мне скучно. Всё было как всегда — мило, тепло… и предсказуемо. Мы говорили то, что положено говорить в таких случаях: слегка приукрашивали истории, тактично обходили острые углы, смеялись над анекдотами, которые слышали уже в десятый раз.

А у меня в памяти вдруг всплыл тот самый леденец. И я решила разбавить этот милый вечер забавной игрой. И пошла на кухню за «петушком».

— Давайте эксперимент проведём! — громко, перекрикивая гул голосов, сказала я, вернувшись в комнату. — Смотрите, что у меня есть!

Все с интересом повернулись в мою сторону. А я продолжила:

— Давайте считать, что это не простой леденец, а волшебный. Надо его лизнуть, а потом ответить на наши вопросы. Только учтите, отвечать надо честно, иначе леденец ответ не примет.

— И что тогда будет? — настороженно спросил муж.

— Посинеешь, как этот леденец, — фыркнула я. — Ну что, кто смелый?

— Давайте я, — вызвалась моя подруга Катя, вечная заводила. Забрала у меня леденец и, развернув его, сунула в рот. Пососала несколько секунд, улыбнулась: — Сладкий. Как в детстве.

— Готова отвечать? — поинтересовалась я.

Она кивнула, и её муж Виктор, ухмыльнувшись, спросил:

— Ну как, Кать, я сегодня хорошо выгляжу?

Мы ожидали, что Катя, как всегда, вскинет большой палец и воскликнет: «Ты у меня лучше всех!»

Но Катя повернулась, посмотрела на него застывшим взглядом и ровным голосом, лишённым обычной игривости, чётко произнесла:

— Ты выглядишь уставшим. И эта рубашка тебя полнит. И мне надоело, что ты пялишься в телефон, когда я рассказываю про свой день.

В комнате стало тихо. Витя судорожно вздохнул, а Катя внезапно покраснела и растеряно посмотрела сперва на леденец, а потом на мужа.

— Я… я не это хотела сказать… я не знаю… Что это было?! — повернулась она ко мне. — Это что — гипноз?

Что я могла на это ответить? Я и сама была в шоке.

— А дайте я попробую, — внезапно сказал мой коллега Андрей, заядлый скептик, ничего не принимающий на веру.

Забрал из руки Кати леденец, сунул его в рот.

— Как тебе мой новый проект? — быстро спросила его я, пока кто-то другой не перехватил инициативу. Этот вопрос меня очень интересовал. Буквально вчера на работе я спрашивала его мнение, но он отделался общими словами: «неплохо, надо чуть доработать». Мне показалось, что он был не совсем искренен.

— Скучный и вторичный, — ответил он. — Лучше бы его дали Славе.

И, поспешно вытащив леденец изо рта, вытаращился на него, как на змею.

— Ну спасибо, — протянула я. — А раньше сказать не мог? Я на него столько времени потратила.

— Я… извини, я не хотел… нормальный проект…

— Имеешь в виду — бывает и хуже? — мрачно подвела я итог и обвела глазами окружающих: — Кто ещё хочет поучаствовать в аттракционе? Пойдём по кругу?

И протянула леденец Лизе, подруге детства…

Зачем я продолжила это издевательство — сама не знаю. Ведь понимала, что в конце концов очередь и до меня дойдёт. И что тогда скажу я?

Леденец шёл по кругу, переходя из рук в руки, а мне становилось всё труднее дышать, словно с каждым сказанным кем-то словом воздух загустевал и лишался кислорода. С экрана телевизора нёсся весёлый голос ведущего, а за нашим столом стояла мрачная тишина. Мы смотрели друг на друга и каждый думал: «Боже, что сейчас скажу я?»

Когда очередь дошла до меня, леденец был уже маленьким и липким. Я окинула взглядом присутствующих и сунула леденец в рот. И услышала вопрос от мужа.

— Скажи, а ты счастлива со мной? Ну или вообще — счастлива?

Я посмотрела на мужа, собираясь сказать: «Да, конечно!» Но вместо этого вдруг произнесла: «Какое уж тут счастье». Сама испугалась своих слов, но моя речь мне уже не подчинялась. И я высказала всё, что у меня накопилось за годы супружеской жизни. Сказала о том, как мне надоел быт, этот день сурка, от которого никуда не сбежать. О том, что любовь хоть и не погасла совсем, но стала какой-то нудной и привычной, без всплесков и радости. О страхе, что всё идёт не так и может рухнуть в любой момент…

Я говорила без злости, спокойно, даже равнодушно, и от этого мне самой было ещё страшнее.

Наконец я замолчала. В комнате стояла гробовая тишина. Муж сидел, уткнувшись взглядом в стол. А сама я была в полном шоке от того, что открылось мне самой, когда я перестала по страусиному прятать голову в песок.

Гости разъехались рано и как-то тихо, без обычных громких разговоров в прихожей. Мы с мужем убрали со стола, молча помыли посуду. А потом он, не глядя на меня, сказал: «Страшная штука». Я только кивнула в ответ и выбросила остаток леденца в мусорное ведро.

Развелись мы через год, так и не сумев склеить то, что так легко разбил обыкновенный леденец…

Зелёная свеча

Новый год я встречала одна. Дети уже выросли, обзавелись семьями. Забежали вечером, поздравили и ушли встречать Новый год на городскую ёлку, где до двух ночи обещали какие-то концерты и игры. Сестра очень невовремя заболела. И в результате я осталась за накрытым столом в полном одиночестве. Если не считать, конечно, кота. Но он спал в соседней комнате и на Новый год ему было наплевать.

Я открыла шторы, чтобы смотреть на вспыхивающие за окном огни фейерверков, которые запускали во дворе жители нашего и соседнего домов. Да и снег сегодня шёл красивый, новогодний. Крупные снежинки кружились в воздухе и медленно опускались на сугробы и деревья. Это было чудесно, ярко… но немного грустно. Наверное, потому, что грустно было на душе.

Телевизор смотреть не хотелось. По всем каналам шёл один и тот же концерт под разными названиями. Одни и те же лица, одни и те же песни, только порядок другой и ведущие разные, а в остальном… Найди десять отличий, называется.

Я съела кусочек торта, запивая его крепким чаем. И вдруг вспомнила, что вчера, закупая продукты в «Ленте», увидела там красивую свечу — толстую, зелёную, с яркой этикеткой, на которой было написано: «Пачули и сосна. Для уюта и спокойствия в доме».

А вот уют и спокойствие мне сейчас бы не помешали.

Куда же я её засунула?

Свеча нашлась на подоконнике. Я переставила её на стол. С трудом отыскала в кухонном ящике спички, которыми давно уже не пользовалась: плита у меня с электророзжигом, а курить я не курю, так что в обычные дни спички мне и не нужны.

Пламя затрепетало, потом выровнялось, и через несколько мгновений по комнате поплыл мягкий лёгкий запах. Словно кто-то открыл окно в лето, и комнату заполнили ароматы леса и трав.

Я закрыла глаза, глубоко вдохнула. И вдруг… я оказалась там, в прошлом, где муж был ещё жив, где мне было хорошо и радостно.

Шум. Смех. Воздух, пахнущий жареным мясом, мандаринами и хвоей от небольшой, но ароматной ёлки. Голос золовки, кричащей из кухни: «Не трогайте торт, он ещё не пропитался!» И мы с мужем стоим посреди комнаты у его сестры и примеряем маски. Не просто какие-нибудь, а роскошные, перьевые. Я верчусь перед зеркалом и жалею, что к этой маске нет у меня соответствующего платья. А он дразнит меня «жар-птицей» и успокаивает: «Во всех ты, душенька, нарядах хороша».

Племянница фотографирует нас на мой фотоаппарат — уже цифровой, но очень простенький. Сенсорного телефона тогда у меня ещё не было, он появится намного позже, когда мужа уже не будет.

Запах хвои, мяса, мандаринов, туалетной воды мужа — всё это смешивается в один плотный, осязаемый клубок. Я слышу тот смех, чувствую на щеке прикосновение его губ и колючих перьев маски. Вижу весёлые искорки в его глазах…

Открываю глаза… На меня из тёмного окна смотрит женщина, одиноко сидящая за столом. Часы на стене показывают 23:55. На столе остывает чай, в блюдечке лежит недоеденный кусочек торта.

Что ж, пора включать телевизор и слушать поздравление президента. Ещё один год прошёл.

Я задула свечу. Лёгкий дымок ещё несколько секунд висел над свечкой, а потом и он растворился в воздухе. Я подняла чашку и тихо сказала, глядя на женщину в окне, таким же жестом поднявшей свою чашку: «С Новым годом!» И она ответила мне доброй и ясной улыбкой.

Встреча с юностью

Я шла из кафе, в котором мы с подругой хорошо посидели, отмечая уже прошедший Новый год. Потом я посадила её на автобус, а сама пошла домой пешком, благо кафе находилось в двух кварталах от моего дома. Маршрут этот я знала наизусть, почти каждый день по нему ходила. Не в кафе, конечно, но здесь, на центральной улице, и без него было много всякого разного: и магазинов куча, и пункты доставки, и филармония. Так что когда я увидела её, я споткнулась на ровном месте и удивлённо остановилась.

Она стояла там, где её ещё вчера не было: между домами, рядом с дорожкой, ведущей во двор. Телефонная будка. Самая настоящая. Из моего детства. Только те, из детства, были ярко-красные, а эта уже пообтрепалась, выцвела и приобрела цвет увядшей герани. Краска облупилась, стёкла помутнели, да и дверь немного перекосилась.

Откуда она взялась? Кто её сюда поставил? И зачем? Какой-то арт-проект? Да вряд ли. Уж больно у неё вид непрезентабельный.

Хмыкнула удивлённо и хотела пройти дальше, как вдруг внутри будки пронзительно зазвонил телефон.

В растерянности оглянулась, пытаясь понять, что нужно сделать. Я только в зарубежных фильмах такое видела: чтобы человек у телефона-автомата звонка ждал. Раньше у нас такие будочки на каждом углу стояли, но я не помню, чтобы на таксофоны кто-либо когда-либо звонил. Я вообще не подозревала, что у нас тоже такое возможно.

Мимо, держась за руки, прошла парочка. За ней — женщина с двумя собаками. Чуть в стороне шла компания парней. И никто из них не среагировал ни на странную будку, ни на дребезжащий, нетерпеливый звонок, разрезавший вечерний воздух.

Я что, одна его слышу?

Любопытство — страшная сила. Я шагнула к будочке, потянула на себя тяжёлую дверь и шагнула внутрь. И сразу все уличные шумы пропали. Словно я не в будку вошла, а в комнату с хорошей такой звукоизоляцией. Типа студии звукозаписи.

Телефон продолжал трезвонить, и я, помедлив, всё же сняла трубку. Она оказалась тяжёлой и холодной. Я медленно поднесла её к уху и, чувствуя себя героиней фантастического фильма, сказала:

— Алло?

В трубке что-то зашуршало, заскрипело, как на плохой междугородней линии, а потом раздался голос, показавшийся мне очень знакомым.

— Это я.

— Кто — я?

— Ты.

— В смысле? — не поняла я.

— Извини, что так неожиданно. Я тут, в прошлом, сижу и паникую немного. Точнее, сильно паникую. А ещё точнее — это ты паникуешь, но ты уже там, а я ещё тут. И мне нужен твой совет.

У меня перехватило дух. Я судорожно хватанула ртом воздух.

— Ты… это я?

— Да, только лет так на тридцать моложе. Или на сорок. Я не знаю, сколько тебе сейчас.

— Неважно… — выдавила я. — О чём ты хотела спросить?

— Обо всём. Я только что закончила училище. И теперь не знаю, что делать. То ли работать и карьеру строить, то ли замуж выходить, то ли дальше учиться. Я… я боюсь: вдруг я выберу не то, и потом буду жалеть? Шагну не туда, и вся жизнь пойдёт наперекосяк? Вдруг я завязну в чём-то скучном и никогда не напишу книгу, не увижу мир, не стану счастливой? Как ты там? У тебя всё получилось?

Я прислонилась лбом к холодному стеклу и закрыла глаза.

Всё ли у меня получилось? Нет, далеко не всё. И многое бы я сейчас изменила, если бы могла.

Но, с другой стороны, если бы я пошла по другому пути, не было бы и того хорошего, что у меня было, и что я бы не хотела терять.

Что же сказать этой девочке? Что посоветовать?

— Знаешь, — тихо начала я. — Получилось, но не всё. И не всегда так, как мечталось в юности. Да что там, многое вышло не так, как хотелось. Замуж вышла, но, увы, на сказку про прекрасного принца это оказалось совсем не похоже. Работа… Она тоже оказалась не той, которой бы мне хотелось заниматься, но так сложилось… Выбора особо не было. Мир тоже не повидала. Точнее, повидала, но… Но хотелось бы большего.

В трубке послышался разочарованный вздох.

— Но знаешь. Я вот сейчас думаю… Наверное, я бы и не хотела ничего менять. Потому что хорошего было больше. И работа порой приносила удовлетворение и радость, и муж был замечательный. И счастье тоже было, хоть и не такое, как в сказках.

Я внезапно рассмеялась:

— Странно, да? Вроде и хотелось бы что-то изменить в своей судьбе, а вроде и не надо ничего менять, ведь тогда я потеряю то хорошее, чего терять ни в коем случае не хочу. Такая вот я противоречивая.

С той стороны провода долго было тихо. Раздавалось только лёгкое потрескивание. Я уже стала бояться, что связь прервалась, но тут раздался молодой голос:

— Значит, думаешь, что не нужно мне сейчас всё знать наперёд?

— Нет, — твёрдо сказала я. — Думаю, не надо. Ты и без моих советов справишься. Я же справилась.

— Спасибо, — прошептала она. Или я?

И я почувствовала, что связь сейчас прервётся. И крикнула:

— Погоди! Спрячь тот дневник, который в жёлтой обложке. И ещё научись печь торт «Прага», спроси рецепт у бабушки!

И тут раздался щелчок, за которым последовали короткие гудки, сменившиеся тишиной. Я медленно повесила трубку на рычаг.

Судя по тому, что «Прагу» я так печь и не научилась, она мои последние слова уже не услышала…

Я вышла из будки. Морозный ветер обдул пылающее лицо, а по ушам ударила звуковая волна от идущих по дороге машин и сирены обгоняющей их «Скорой помощи».

Я обернулась. Будка стояла на месте, холодная и немая.

Сфотографировать её на память о встрече со своей юностью, что ли?

Полезла в сумку за телефоном, но, когда подняла глаза, будки уже не было. Только подтаявший снег там, где она стояла, показывал, что мне это не привиделось.

Я постояла минуту, глядя на снежинки, быстро засыпающие этот пятачок асфальта, потом повернулась и пошла домой. В горле стоял ком, но на душе было светло и радостно. Ведь не каждый день встречаешься со своей юностью.

И пусть я не дала себе никакого полезного совета, я сказала главное: что как бы ни сложилась жизнь, в результате всё будет хорошо. Даже если будет не так, как когда-то мечталось.

Всё будет хорошо…

Шорох за спиной

Шёпот отражения

Шорох за спиной раздался неожиданно. Антон подскочил на месте и, вместо того чтобы обернуться, зачем-то рванулся вперёд, задев локтем стоявшую на тумбочке аляповатую скульптуру милующихся пастуха и пастушки, и едва не врезался во внезапно выросшую перед ним стену.

— Ну-ну, — раздался за спиной насмешливый шелестящий шёпот. — Не такой уж я и ужасный, чтобы от меня так удирать.

Антон прикрыл глаза: вот и всё. Сбылся самый его страшный сон. Этот тихий, шипящий голос он узнал бы из тысячи. Голос звучал во всех его ночных кошмарах, чудился ему в тёмных переулках, шипел в спину, когда он ехал в переполненном транспорте. И он ни разу не решился обернуться и посмотреть на владельца этого сиплого баритона. Но, видимо, пришла пора с ним познакомиться. Антон медленно повернулся, открыл глаза и… увидел самого себя. В висящем в прихожей зеркале.

В первый момент волной плеснуло облегчение: почудилось!

Но тут же пришло осознание: нет, это не он. Не тот Антон, который каждое утро брился перед запотевшим зеркалом в ванной. И не тот, который любовался полученным в Крыму загаром.

Этот Антон был бледным, как… Как покойник?

Антона передёрнуло.

Пепельные волосы, почти бесцветные губы, выцветшие глаза… смотревшие с такой тоской, что у Антона перехватило дыхание.

— Ты… — выдохнул он. — Ты кто?

— Ты, — криво усмехнулся двойник. Голос у него был хриплый и тихий. — Просто другой.

— Другой? — повторил Антон, пытаясь убедить себя, что он не сошёл с ума, раз разговаривает со своим отражением. И вдруг заметил, что, кроме общей бледности, у зеркального Антона есть и другие отличия. Например, на правой руке у него не хватает мизинца. И, сглотнув слюну, которой внезапно наполнился рот, спросил: — Это что? С рукой?

— А, это? — двойник равнодушно глянул на культю. — В моём мире мне руку зажало дверью в вагоне. Поезд тронулся, меня дёрнуло, и… — он помолчал. — Врачи сказали, что повезло: могло всю руку оторвать.

Антон нахмурился. В голове всплыло неприятное воспоминание: два года назад он, догоняя электричку, втиснулся в неё в последний момент, когда двери уже закрывались. Тогда он отделался лёгким испугом и ссадиной на локте.

— Это из-за меня? — тихо спросил он.

Двойник тяжело вздохнул:

— Не из-за тебя. Ради тебя. Понимаешь, мы с тобой — одно целое. Но я живу в реальности, в которой можно заглянуть в будущее. И каждый твой не сделанный шаг, каждая твоя ошибка оборачивается чем-то для меня.

— Я не понимаю, — честно признался Антон. Ноги стали ватными, и он присел на край тумбочки, не сводя глаз со своего отражения. — Ты меня преследовал. Годами. Шептал за спиной. Я спать не мог, в транспорте оглянуться боялся…

— Я не преследовал. Я пытался предупредить. — Двойник сел на пуфик, стоявший возле полки для обуви. Тот даже не прогнулся под ним, словно он ничего не весил. — Но ты меня не слышал. Вернее, слышал, но думал, что это галлюцинации.

— Я и сейчас не уверен, что это не так, — нервно хохотнул Антон.

— Но сегодня мне пришлось рискнуть и открыться, — не слушая его, продолжил двойник. — Иначе завтра тебя не станет.

— Что?!

— Завтра в семь сорок пять ты умрёшь.

— Ка-а-ак умру? — от неожиданного известия перехватило горло.

— В метро. Эскалатор сломается, остановится резко, ты не удержишься, полетишь вниз. Упадёшь неудачно. Перелом шеи. Всё закончится быстро. — Двойник говорил сухо, будто зачитывал сводку происшествий.

— Но я не езжу на метро! — с облегчением выкрикнул Антон. — Я на работу на автобусе еду.

— Завтра автобус не придёт, — перебил его двойник. — Крупная авария на дороге, расчищать будут долго. Ты не дождёшься, поедешь на метро. И всё.

Антон медленно опустился на пуф, повторив позу своего отражения. В груди рос, мешая дышать, тяжёлый ком. Задрожали пальцы, и он сцепил руки в замок, стараясь сдержать приближающуюся панику.

— Подожди, — попытался он собраться с мыслями. — Но почему ты раньше не говорил со мной? Только шептал что-то невнятное за спиной. Почему не говорил прямо?

— Я говорил, — усмехнулся двойник. — Просто ты слышать не хотел. Ты почему-то меня так боялся, что у тебя мозги сразу отшибало.

— А сегодня… Что изменилось сегодня? Почему ты показался?

— Сроки поджимают, — двойник встал, шагнул со своей стороны к зеркалу, остановился буквально в шаге от Антона. — Я решил рискнуть. А заодно и попрощаться.

— Попрощаться?

— Если ты останешься жив, — двойник посмотрел куда-то вдаль, сквозь Антона, — то я исчезну. Я буду больше не нужен. Ведь я — всего лишь предупреждающее отражение. А в твоей жизни больше не будет моментов, когда так явно понадобится моя помощь.

Антон открыл рот… и закрыл, так ничего и не сказав. Слов нужных не смог подобрать. В голове шумело, в ушах стоял звон.

Подумать только! Столько лет он боялся этого шёпота, считал его демоном, чудовищем, думал, что сходит с ума, а оказалось, что он боялся своего спасителя!

— А если я всё равно пойду в метро, — вдруг спросил он. — Например, забуду наш разговор. Что тогда будет с тобой?

— Я всё равно исчезну. А вот ты станешь шёпотом за чьей-то спиной. И тебя станут бояться так же, как ты боялся меня, — бледная улыбка коснулась губ двойника и сразу пропала.

Они долго молчали. Антон пытался подобрать слова, и не знал, что сказать своему отражению, пошедшему ва-банк для того, чтобы спасти дурака, который иначе ничего не понимал и не слышал. Слова не находились, и он, боясь встретиться с двойником взглядом, так внимательно разглядывал свои руки, словно видел их в первый раз. Но нельзя было молчать вечно, и он, наконец, выдохнул и поднял голову:

— Спасибо. Я… я даже не знаю, как тебя благодарить.

— Просто живи, — и впервые за весь разговор двойник улыбнулся тепло и ясно. — И когда увидишь в толпе кого-то, кто боится оглянуться, — улыбнись ему. Может, он тоже услышит свой шёпот вовремя.

Он протянул руку и прикоснулся к зеркалу со своей стороны в прощальном жесте. Антон тоже поднял руку, приложил её к ладони отражения, на какое-то мгновение почувствовав холод его кожи. Правда, потом, вспоминая этот момент, он не мог решить, действительно ли зеркальная преграда исчезла на этот миг, или ему просто очень хотелось считать, что это произошло.

— Прощай, — шепнул двойник и начал таять в воздухе, становясь всё более прозрачным. А через него начинала просвечивать фигура Антона. Обычное отражение, которое он каждый день видел в зеркале, когда брился.

Антон посмотрел на себя зеркального: загорелый молодой мужчина со встрёпанными волосами и с диким взглядом голубых глаз. Усмехнулся: ничего похожего на двойника… И вдруг понял, что он плачет. Ноги обмякли. Цепляясь за тумбочку, он опустился на пол и — разрыдался. От облегчения. От стыда. От того, что так долго боялся того, кто пытался его спасти.

Спал он этой ночью крепко, без всяких кошмаров. Утром включил новости: «В связи с крупной аварией возле автопарка автобусы таких-то маршрутов на линию не выйдут. Пассажирам рекомендуется воспользоваться метрополитеном».

Надел кроссовки, накинул ветровку. И пошёл на работу пешком. Сорок минут быстрым шагом.

Вечером он узнал: на станции, куда он должен был спуститься, в семь сорок пять резко остановился эскалатор. Несколько человек получили ранения, один погиб.

Антон подошёл к зеркалу. Глянул на своё отражение. У того, в зеркале, глаза были чуть-чуть бледнее обычного.

— Спасибо, — сказал Антон отражению, и оно кивнуло в ответ.

А за спиной почудился тихий, шелестящий шёпот:

— Ну вот, я же говорил: не такой уж я и ужасный.

Но когда Антон обернулся, он никого не увидел. И больше он этот голос никогда не слышал…

Двойник

Шорох за спиной раздался неожиданно. Антон подскочил на месте и, вместо того чтобы обернуться, зачем-то рванулся вперёд, задев локтем стоявшую на тумбочке аляповатую скульптуру милующихся пастуха и пастушки, и едва не врезался во внезапно выросшую перед ним стену.

— Ну-ну, — раздался за спиной насмешливый шелестящий шёпот. — Не такой уж я и ужасный, чтобы от меня так удирать.

Антон прикрыл глаза: вот и всё. Сбылся самый его страшный сон. Этот тихий, шипящий голос он узнал бы из тысячи. Голос звучал во всех его ночных кошмарах, чудился ему в тёмных переулках, шипел в спину, когда он ехал в переполненном транспорте. И он ни разу не решился обернуться и посмотреть на владельца этого сиплого баритона. Но, видимо, пришла пора с ним познакомиться.

Антон медленно, преодолевая себя, повернулся, открыл глаза и…

…увидел себя. Двойник стоял у двери в комнату, опершись плечом о косяк. Очень похожий на него: та же небритость, те же круги под глазами от хронического недосыпа, тот же нелепый свитер с оленями, который мама подарила ему на Новый год. И в то же время — неуловимо другой.

Антон сжал зубы, чтобы не стучали они, не выдавали его страх.

Чем же этот тип отличается от него?

Двойник оторвался от косяка, выпрямился, хмыкнул иронично:

— Узнаёшь?

Осанка! Вот чем он отличается. Осанкой. И — наглым прищуром голубых глаз. Антон всегда сутулился. Боялся поднять глаза, когда его начинали отчитывать, словно мальчишку. Выдавливал перед начальством виноватую полуулыбку, стараясь стать незаметнее.

А двойник стоял прямо и смотрел так, словно весь мир принадлежит ему. И улыбался широко и нагло, как человек, которому плевать на чужое мнение.

— Ну здравствуй, — сказал двойник. — Долго же ты от меня прятался.

— Я не прятался, — выдавил Антон, пытаясь понять, что, вообще, происходит. Наверное, он упал и головой стукнулся, и теперь лежит в коме и ему чудится всякий бред?

— Ты же сам знаешь, что ты не падал, — во весь голос заржал парень. — Хоть раз в жизни взгляни правде в глаза.

— Ты… ты…

— Хватит тыкать, — посерьёзнел двойник. — Я — это ты. Тот, которого ты засунул в самый дальний угол своей трусливой души, но каким ты всегда хотел быть.

Он шагнул к Антону. Антон попятился, упёрся спиной в стену. Отступать стало некуда.

Двойник подошёл почти вплотную, заглянул в глаза:

— Ты боялся меня все эти годы, — тихо сказал он. — Думал, я какое-то чудовище. А я — твоя лучшая часть. Твоя злость. Твоя обида. Твоё желание хоть раз сказать «нет» и не дрожать при этом. — Он опять усмехнулся, но уже с какой-то горечью. — Ты слишком мягкий, Тошенька. Слишком удобный. Ты — придверный коврик, о который все вытирают ноги.

Антон дёрнулся, как от пощёчины. Тошенькой называла его мама, выслушивая его жалобы на очередную выволочку от начальства и каждый раз тяжело вздыхая: «И в кого ты такой скромный уродился?»

— Я не коврик! Это неправда!

— Правда, — совсем как мама вздохнул двойник. — Ты сам знаешь. На работе тебя загрузили отчётами — ты молча согласился, хотя твоя коллега Кристина, которая должна была их делать, уже вторую неделю в рабочее время на сайтах знакомств сидит, делая вид, что занята по уши. Сосед сверлил стену в двенадцать ночи — ты не пошёл ругаться, перетерпел, хотя тебе надо было вставать рано. А девушка твоя, Лариса, — тут голос двойника стал вкрадчивым, — она ведь тебя совершенно не ценит, да? У тебя неплохая зарплата, ты ей ни в чём не отказываешь, ей с тобой удобно. Но ты никогда не задумывался, любит ли она тебя? Именно тебя, а не твой кошелёк и не свои прихоти?

Антон вспыхнул: а он ведь думал об этом. Думал: за что Лариса, такая красивая, яркая, его полюбила? И понимал, что любить его не за что. Но и расстаться с ней не мог. Боялся нарваться на скандал. Да и мама повторяла: «Держись за неё, сынок, а то ведь один останешься на старости лет». Видимо, считала, что больше никто на такое чудо, как он, не польстится.

Хотя о какой старости речь? Ему же всего тридцать два. Вся жизнь ещё впереди!

— Вот именно, — подтвердил его мысли двойник. — Вспомни вчерашний день. Лариса позвонила и сказала: «Мне нужно в салон, скинь деньги на карту, у тебя же зарплата была». Не спросила, не попросила — потребовала. А ты перевёл. Как всегда. А помнишь, как она на дне рождения твоего друга сказала о тебе: «Он же мямля, им руководить надо»? Ты сделал вид, что не расслышал. А я услышал. Я всё слышу, Антон. И не понимаю, почему ты позволяешь так с собой обращаться?

— Замолчи! — крикнул Антон. Руки сами сжались в кулаки. Он набычился, посмотрел на двойника исподлобья. А тот опять усмехнулся:

— На меня-то чего кулаками махать? Не я ж тебя обижаю. Я помочь хочу.

Кулаки разжались. Антон опустил голову. Воспоминания о том вечере неприятным роем всплыли в памяти.

Лариса смеялась, её подруги хихикали, а он стоял у окна и делал вид, что увлечённо что-то рассматривает во дворе, освещённом тусклыми фонарями, улыбаясь привычной дежурной улыбкой и делая вид, что не слышит их разговора. Потом в туалете он смотрел на своё отражение в зеркале и ненавидел себя. Но опять ничего не сделал. Даже не поговорил с Ларисой, не сказал, что ему неприятно слышать о себе такие слова.

Какой же он трус! Правильно двойник говорит. Он привык, что его ни в грош не ставит ни начальство, ни друзья, ни даже любимая девушка. И не знал, как это изменить.

— Я не хочу быть тобой, — внезапно проговорил двойник. — Мне надоело сидеть взаперти и слушать, как надо мной издеваются.

Антон недоумённо взглянул на него:

— Над тобой?

— Конечно. Я — это ты. Я уже говорил об этом. Ты меня запер. А я хочу выйти на свободу. Дай мне волю. Дай возможность сделать тебя смелее. — Он выжидающе посмотрел на Антона. — Ты готов изменить свою жизнь?

Антон закрыл глаза. Внутри всё кипело. Годы унижений, годы «да, конечно», «извините, пожалуйста», «нет, мне не трудно». Он вспомнил, как в школе мальчишки отбирали у него деньги, а он молчал. Как в институте девушка, которую он считал подругой, списала у него курсовую, получила пятёрку, а его преподаватель обвинил в списывании, влепил «пару», а он опять промолчал, не сумел оправдаться. А подруга только рукой махнула: «Ничего, исправишь». Как на работе начальник орал на него при всех, а он только кивал, закусив губу, словно был согласен с каждым словом начальства. Хотя подвёл тогда отдел не он, его просто подставили. В очередной раз выставили козлом отпущения.

И Лариса, уверявшая, что любит его, но постоянно насмехающаяся и выставляющая его дураком перед окружающими.

Может быть, действительно пора что-то менять?

Он посмотрел на двойника:

— Что будет, если я соглашусь?

— Ты наконец заживёшь своей жизнью, без оглядки на то, что скажут другие. Перестанешь постоянно и перед всеми извиняться. Станешь сильнее.

— Ты хочешь, чтобы я стал циничным? Но я не хочу становиться таким!

— Ты не станешь циничным, ты слишком мягкий для этого. Ты просто станешь таким, каким хотел быть с детства: смелым, решительным, умеющим дать отпор любому хулигану.

Двойник протянул ему руку и улыбнулся:

— Решайся! Ну!

У Антона задрожали губы.

— Ты обещаешь, что я не стану плохим человеком? — спросил он сиплым шёпотом, потому что голос внезапно пропал.

— Я обещаю, что ты перестанешь быть тряпкой, — ответил двойник. — А ты ведь именно этого хочешь.

И Антон понял: вот он, его шанс изменить жизнь. Если он сейчас им не воспользуется, если двойник уйдёт…

Додумывать мысль он не стал. Торопливо протянул руку, вцепился в ладонь двойника. Успел подумать: «Какие же у него холодные пальцы!» И тут мир дёрнулся, перед глазами всё закружилось, а тело стало таким тяжёлым, что пришлось опереться на стену, чтобы не упасть. Горло перехватило, и вместо рвущегося из груди крика он сумел выдавить только хриплый стон.

А потом всё закончилось.

Он стоял, тяжело дыша. По спине катились струйки холодного пота, волосы были мокрые, словно он только что из-под душа вылез. Сердце билось, как оглашенное, пытаясь вырваться из грудной клетки, и он вдохнул глубоко, пытаясь его утихомирить, задержал дыхание и огляделся.

Двойник исчез. Он был один.

Медленно выдохнул, успокаиваясь. Подождал, когда пройдёт слабость в ногах, проковылял к зеркалу. Внимательно рассмотрел себя с головы до ног: изменилось ли что-нибудь.

Из зеркала на него смотрел тот же Антон. Или… нет? Глаза! В глазах появилась уверенность! И спина распрямилась, из-за этого даже плечи, казалось, шире стали.

— Ну здравствуй, Антон, — сказал он отражению. И улыбнулся холодно и отстранённо.

В кармане завибрировал телефон. Антон, не торопясь, вытащил его, взглянул на экран.

Лариса. Вовремя она.

— Привет, — сказал он. Голос прозвучал спокойно, даже равнодушно.

— Привет! — отозвалась девушка и защебетала: — Слушай, мы сегодня с подругами в ресторан собираемся. Скинь мне денег на карту. А вечером, часов в десять, встреть меня.

Антон помолчал, слушая её голос: требовательный и капризный. Она и на минуту не задумалась, есть ли у него деньги на оплату их похода в ресторан. Привыкла, что он отвечает: «Да, конечно, сейчас переведу». А ведь последние разы он оплачивал её прихоти с кредитки, и теперь у него уже основательный долг накопился. А ей всё мало?

Он усмехнулся, с наслаждением выдохнул и ответил, радуясь, что может говорить эти слова спокойно и без дрожи:

— Лариса, я не банкомат и не такси. И ресторан оплачивай сама, раз уж ты такая любительница встреч с подругами в столь пафосных заведениях.

Голос в трубке замолк. Потом раздалось удивлённое:

— Что? Ты в своём уме?

— В своём, — он усмехнулся. — Впервые в своём, если честно. Так что извини, но я сегодня занят.

— Антон, ты чего? — растерялась Лариса. — Это не смешно. Ты издеваешься?

— Нет, — снова усмехнулся он. — Просто перестал быть мямлей. Спокойной ночи, Лариса. И — прощай.

Нажал на «отбой» и положил телефон на тумбочку в прихожей.

Через минуту аппарат завибрировал снова. Но Антон не ответил. Посмотрел на скульптуру пастуха и пастушки — аляповатую, слащавую. Она ему никогда не нравилась. Но её подарила мама, и он побоялся её огорчить и поставил скульптуру на видное место. Может, пора от неё избавиться?

Схватил её двумя пальцами, понёс на кухню.

Фарфор хрустнул, ударившись о край мусорного ведра.

Антон вытер руки о свитер с оленями и подумал, что завтра купит себе новый. Не маленький уже, можно рисунок и посерьёзней выбрать.

Вернулся в прихожую, посмотрел на себя в зеркало и весело подмигнул отражению.

Начиналась новая жизнь…

Хранитель

Шорох за спиной раздался неожиданно. Антон подскочил на месте и, вместо того чтобы обернуться, зачем-то рванулся вперёд, задев локтем стоявшую на тумбочке аляповатую скульптуру милующихся пастуха и пастушки, и едва не врезался во внезапно выросшую перед ним стену.

— Ну-ну, — раздался за спиной насмешливый шелестящий шёпот. — Не такой уж я и ужасный, чтобы от меня так удирать.

Антон прикрыл глаза: вот и всё. Сбылся самый его страшный сон. Этот тихий, шипящий голос он узнал бы из тысячи. Голос звучал во всех его ночных кошмарах, чудился ему в тёмных переулках, шипел в спину, когда он ехал в переполненном транспорте. И он ни разу не решился обернуться и посмотреть на владельца этого сиплого баритона. Но, видимо, пришла пора с ним познакомиться.

Антон медленно, преодолевая себя, повернулся, открыл глаза и…

…челюсть у него поползла вниз, а рот приоткрылся. Он удивлённо моргнул. Никакого монстра из ночных кошмаров, никакой тени с горящими глазами, чудившейся ему в темноте, сзади не было. На коврике у входной двери сидел большой пушистый кот. Расцветка, правда, у него была необычная: серовато-бурая, да и лохматость повышенная. Длинная свалявшаяся шерсть торчала в разные стороны, и только на голове шерсть была редкой, словно кот начал лысеть.

Единственной странностью были глаза: огромные, выпуклые, с вертикальными зрачками. И смотрели они на Антона с явно читаемой укоризной.

Откуда здесь взялся кот? Антон повертел головой, отыскивая хозяина сиплого голоса, но в прихожей больше никого не было.

— Ну чего головой вертишь? Нет здесь больше никого, — прошипел голос, и Антон снова шарахнулся в сторону, поняв, что голос принадлежит коту.

Говорящий кот? Антон растеряно взглянул на странного зверя. Нет, не может быть. Он, наверное, уснул и ему снится очередной кошмар. Говорящих котов не бывает.

— Какой же ты… недоверчивый, — с досадой произнёс кот. — Я думал, ты обрадуешься, а ты опять кошмары выдумывать начал. Ну ладно, раз кот тебе не нравится, стану человеком.

Встал на задние лапы, распушил шерсть, и через пару секунд перед Антоном стояло небольшое существо, покрытое шерстью, с почти человеческим лицом, только нос был вытянутым и больше походил на кошачий. Тонкие руки заканчивались длинными пальцами с загнутыми коготками, короткие ноги были обуты в лапти — единственную одежду, которая была на человечке. В городской квартире этот лохматый человечек выглядел довольно странно.

Антон прикрыл глаза: не надо было есть просроченный йогурт. Он, наверное, отравился и теперь ему чудится всякое…

— Сам ты — всякое, — обиженно сказал человечек. — Я — не всякое, я — домовой.

— До… домовой? — заикаясь, переспросил Антон. Ноги всё ещё подкашивались, но знакомое слово вывело его из ступора, и ужас сменился опасливым любопытством. — Домовой, значит?

— А кто ж ещё? — человечек вспрыгнул на тумбочку, едва не уронив статуэтку, но вовремя её подхватил и, осмотрев, неодобрительно качнул головой: — Если б не я, ты б давно грязью зарос.

Смахнул со статуэтки пыль, поставил её на место и добавил:

— Да тебя б, скорее всего, уже и на свете бы не было.

— Это почему? — удивился Антон.

— Я ж не простой домовой, я — твой хранитель, — пояснил человечек. — Меня приставили к тебе, когда ты ещё в пелёнках лежал. Вот и приходится от тебя беды отгонять. А ты бы хоть раз спасибо сказал, а то всё шарахаешься и шарахаешься.

Антон опустился на пуф, стоявший возле обувной полки, потому что ноги внезапно держать перестали. Домовой тоже сел на тумбочку, свесив ноги.

— Так это ты всё время мне что-то шептал? В метро, в переулках, во сне?

— А то кто ж? Я тебя предупреждал, дубина ты стоеросовая, а ты не слушал, — обиженно проговорил хранитель. — Приходилось действовать решительно. То кирпич под ноги подкинуть, чтобы ты споткнулся, упал и под машину не попал на ближайшем переходе, то собаку на тебя напустить, чтоб тебя в пьяной компании ножичком не пырнули.

— Ножичком… — растеряно повторил Антон. И вспомнил, как месяц назад его облаяла бездомная собака, упорно не пуская его в переулок, по которому он обычно путь сокращал. Пришлось по улице идти, в обход. Он тогда здорово разозлился на этого пса, а, оказывается, тот ему жизнь спасал…

А позавчера он споткнулся о кирпич, непонятно как оказавшийся на дороге. Колено до сих пор болит. Но, выходит, если б он не упал, болеть было бы уже нечему?

— Дошло, наконец, — проворчал хранитель. — Ты думал, я тебя пугаю? Нет, милок, я тебя берегу. Только вот напрямую общаться с тобой я не могу. Только шепчу в ухо. Люди называют это интуицией. Кто умеет слушать и слышать, кто следует нашим советам, с теми обычно ничего серьёзного и страшного не случается. А вот с такими как ты — сложно. Слышать ничего не желаешь, прячешься за громкую музыку, сбегаешь… Тяжело с тобой, Антон, ой как тяжело.

— Прости, — с неловкостью выдавил Антон. — Я ж не знал. Я думал…

— Что сходишь с ума? — усмехнулся домовой. — Люди всегда так думают. Особенно в ваше время, такое громкое, яркое, суматошное, где места для нас почти не осталось. Раньше, бывало, домового все знали, молочка в блюдечке оставляли, разговаривали с ним. А теперь? Телевизор орёт, глаза в телефоне, машины шумят — как тут услышать того, кто хочет тебя спасти?

Антон сглотнул. Упрёк был справедлив. Действительно: и в телефоне он залипает часами, и телевизор в выходные работает с утра до вечера, и окна выходят на улицу, так что к машинному гулу он настолько привык, что и внимания на него не обращает, но уши-то его всё равно слышат. И среди этого привычного шума тихий голос хранителя воспринимается как нечто инородное, страшное…

— Прости, — повторил Антон. И полюбопытствовал: — А почему ты ко мне прикрепился? Я никому молочка не оставлял.

— Да я не сам, — с досадой махнул рукой домовой. — Мы ж в вашей семье исстари живём. Всю твою родословную знаем. Моего предка ещё твоя пра-пра-пра и так далее бабка приважила, когда лет так четыреста назад дом в деревне построила. Так мы с вами и поселились. И следим за вами. Меня вот к тебе приставили. Чтоб от беды тебя оберегал. Сперва шепчу, потом кирпич бросать приходится, раз шёпот не понимаешь, — хранитель усмехнулся. И снова погрустнел: — А ты бежишь. Обидно.

— Прости, — в третий раз повторил Антон. — Но почему ты сегодня появился?

— Дом у вас слишком старый и большой, — начал пояснять домовой. — Не справляюсь я. Вода много лет под ним грунт подмывала. Фундамент крошиться начал. А этой зимой ещё и очень много снега было. Грунт просел. Стена нагрузку не выдержала, по ней трещина пошла. А ты у этой стены спишь. Если б вы хоть изредка голову к небу поднимали, вы б эту трещину уже увидели, забеспокоились. Но вы ж ходите, носом в телефон уткнувшись. А когда заметите — поздно будет. Вот и пришлось мне показаться, хоть и не положено это.

— И что теперь делать? — растерялся Антон.

— Это ты меня спрашиваешь? — фыркнул домовой. — Мастера вызывай, комиссию и что там у вас ещё положено. Пусть фундамент и стену укрепляют.

Он потянулся и спрыгнул с тумбочки:

— Всё, я свою работу сделал. Могу и отдохнуть.

— Погоди! — Антон вдруг понял, что ему жалко отпускать домового. Впервые за много лет его сиплый голос не пугал, а успокаивал. — А ты со мной останешься?

— А куда ж я денусь? — хмыкнул хранитель. — Привязан я к тебе. Родовое проклятье, — он хихикнул. — Ладно, шучу, не проклятье это. Просто работа у меня такая. Ты повзрослеешь, состаришься, а я всё рядом буду. И внукам твоим шептать буду. Надеюсь, они не такими бестолковыми вырастут, как их дед.

— Стой! — спохватился Антон. — Подожди минутку, не исчезай!

Он кинулся на кухню, налил в блюдце молока, отломил кусок хлеба. Поставил рядом с домовым:

— Вот. Это тебе.

Домовой радостно улыбнулся:

— Ну наконец-то!

Взял блюдце, отпил глоток, поставил обратно и хмыкнул:

— Так удобнее будет.

И превратился в лохматого кота.

Страха исчез окончательно. Антон смотрел, как кот лакает молоко, и губы его сами разъезжались в глупой, по-детски наивной, улыбке.

Кот допил молоко, облизнулся и внезапно подмигнул Антону:

— Ты как? Больше меня не боишься?

— Нет, — мотнул головой Антон.

— Вот и ладушки. — Кот потянулся, выгнув спину: — Ну я пошёл.

И исчез.

Антон постоял ещё немного, потом вымыл блюдце и, сев за компьютер, набрал в поисковике: «Домовой это…» И долго бродил по сайтам, читая статьи и разглядывая картинки.

Утром он первым делом позвонил в управляющую компанию, вызвал мастера на осмотр стены. А потом налил в блюдце молока и положил рядом раскрытую пачку печенья. Позвал тихонько:

— Хранитель, завтракать будешь?

— Буду, — мяукнул лохматый кот, входя на кухню. — Я теперь уже не уйду. Привыкай.

Антон в ответ только усмехнулся и начал заваривать чай.

Сосед

Антон вышел из квартиры, закрыл дверь на оба замка — верхний и нижний, подошёл к лифту. Показалось, что возле мусоропровода кто-то стоит, но он не обратил на это внимания. Возможно, сосед покурить вышел. Ему жена не позволяет дымить даже на балконе, не говоря уже о комнате.

Антон нажал кнопку вызова лифта. Лифт у них был старый, ещё советский, с дребезжащими дверями и тусклой лампочкой внутри. Долго думал, прежде чем закрыть или открыть двери, поднимался вверх неторопливо. Антон каждый раз боялся застрять между этажами, но идти с девятого этажа по лестнице было лень, так что он прислонился к стене и приготовился ждать.

Внезапно за его спиной раздался какой-то шорох. Но тут лифт, погудев, распахнул двери, и Антон зашёл внутрь, нажал кнопку первого этажа и поехал вниз, так и не увидев того, кто стоял у мусоропровода, и кто, видимо, как раз в это время решил оттуда уйти.

Антон дошёл до супермаркета, купил продуктов и лампочку взамен перегоревшей. Перекусил в пиццерии и через три часа вернулся к дому. И удивлённо остановился, оглядывая двор.

Возле его подъезда стояла полицейская машина. Рядом толпились соседи, мальчишки, как грачи, сидели на заборчике, отделяющем детскую площадку от проезжей части и как грачи же и галдели, мешая полиции опрашивать свидетелей.

— Что случилось? — спросил Антон у соседки с третьего этажа тёти Клавы, которая была в доме вместо справочного бюро: она всегда обо всех всё знала.

— Ой, милый, ужас-то какой! — зашептала она, крестясь. — Твоего соседа, Васильича, из тридцать третьей квартиры, ограбили и убили! Галя из тридцать пятой его нашла. Идёт домой, а у него дверь открыта, и он в прихожей лежит, весь в крови. Скорая недавно увезла.

— Убили?! — побелел Антон.

— Гражданочка, не разносите ненужных слухов, — раздался сзади строгий голос. Антон обернулся. К ним подходил участковый Пётр Иванович, которого Антон знал в лицо, но до этого с ним никогда не разговаривал. — Не убили его, живой. Просто оглушили. По голове ударили. Вы из какой квартиры? — обратился он к Антону.

— Из тридцать шестой.

— Вы, когда уходили, ничего необычного не видели? Никто навстречу не попадался?

— Нет. Хотя… — Антон замялся.

— Что? — нахмурился участковый.

— Когда я из квартиры выходил, показалось, что у мусоропровода кто-то стоит. Но я думал, это сосед покурить вышел. Я ж не думал…

— И хорошо, что не думали, — прервал его Пётр Иванович. — Могли бы сами на месте потерпевшего оказаться. Хотя, жаль, конечно, что вы его не рассмотрели.

Задав ещё пару вопросов, участковый отошёл, а Антон, постояв ещё немного среди перешёптывающихся зевак, пошёл домой.

На площадке девятого этажа до сих пор сновали люди в полицейской форме. Один ковырялся с замком, второй что-то рассматривал на полу в прихожей. Антон быстро открыл свою дверь, заскочил внутрь и закрылся на оба замка и на защёлку.

Ночью он никак не мог уснуть. Всё думал: если бы он тогда подошёл, если бы завернул к мусоропроводу? Может, преступник испугался бы нежданного свидетеля и убежал? И тогда сосед не пострадал бы?

А может, тот человек ударил бы самого Антона, и теперь не Васильич, а он сам лежал бы в реанимации? Или… в морге?

Не в силах совладать с тревожными мыслями, он встал, прошёл на кухню, включил чайник, сделал бутерброд. Кот Барсик пришёл следом, мяукнул, выпрашивая себе кусочек.

— Вот так, Барсик, — сказал Антон. — Ты боишься пылесоса, а я, кажется, начинаю бояться людей.

Кот не ответил, накинувшись на колбасу.

Через пару недель, возвращаясь с работы, Антон увидел Васильича. Тот сидел на лавочке у подъезда. Голова у него была перебинтована, да и выглядел он не сказать, что очень здоровым: бледный, осунувшийся, похудевший.

— Здравствуйте! — сказал Антон, присаживаясь рядом. — Как вы?

— Живой, — усмехнулся сосед. Голос был слабый, но весёлый. — Обошёлся сотрясением. Врачи говорят: повезло. Чуть бы сильнее…

— А кто это был? Видели?

— Видел. Нашли его уже. Молодой парень, наркоман. Я его и раньше видел, он по подъездам ходил, просил мелочь. А тут я собрался покурить, а он, видимо, услышал, что дверь открывается, ну и кинулся. Я ему и сказать ничего не успел. Он меня оглушил и деньги забрал. А у меня до пенсии всего-то тысяча рублей оставалась. Из-за тысячи он меня чуть не убил, понимаешь? Из-за тысячи!

Петрович помолчал, покачал головой.

— Я теперь, прежде чем дверь открыть, в глазок смотреть буду. Да и вообще, курить пора бросать. Ни к чему хорошему это не приводит, как я убедился.

— Я тоже теперь в глазок смотрю, — кивнул Антон. — И мусоропроводом не пользуюсь.

— А мусор-то куда выбрасываешь? — не понял Васильич.

— В соседний двор к мусорным бакам хожу.

— Зачем?

— А вдруг кто у мусоропровода стоит? — криво улыбнулся Антон. — Нет уж, лучше небольшой крюк по дороге на работу сделать.

Сосед странно посмотрел на него, но ничего не сказал.

— Здоровья вам, — пожелал Антон, вставая. И пошёл в подъезд. А поднявшись на свой этаж, прежде чем выйти из лифта, засунул руку в карман куртки, где у него лежала небольшая полукилограммовая гиря от весов, которую он теперь всегда носил с собой. Не кастет, конечно, но тоже ничего…

Нежданный гость

Антон вышел из квартиры, закрыл дверь на оба замка — верхний и нижний, подошёл к лифту. Показалось, что возле мусоропровода кто-то стоит, но он не обратил на это внимания. Возможно, сосед покурить вышел. Ему жена не позволяет дымить даже на балконе, не говоря уже о комнате.

Антон нажал кнопку вызова лифта. Лифт у них был старый, ещё советский, с дребезжащими дверями и тусклой лампочкой внутри. Долго думал, прежде чем закрыть или открыть двери, поднимался вверх неторопливо. Антон каждый раз боялся застрять между этажами, но идти с девятого этажа по лестнице было лень, так что он прислонился к стене и приготовился ждать.

И тут за спиной раздался голос:

— Извините, вы не подскажете, как мне попасть в Центр управления полётами?

Голос бы странный: тихий и механический, словно говорил робот.

От неожиданности Антон вздрогнул и резко обернулся.

Сзади него стоял мужчина в серебристой куртке и таких же штанах. Вроде, обычный. Но что-то в нём было не так…

Антон присмотрелся и, рассмотрев человека, попятился, но сзади оказались створки лифта, и далеко уйти ему не удалось.

Мужчина был абсолютно лысый. Волос у него не было не только на голове, но и на лице: ни бровей, ни ресниц. Большие круглые глаза с вертикальными зрачками, бледная, почти белая, кожа…

— Вы кто? — прохрипел Антон. — Какой центр? Это розыгрыш?

Лифт остановился несколькими этажами ниже, несколько раз с пробуксовкой открыл и закрыл дверь.

— Не розыгрыш, — мужчина раздвинул губы в улыбке, но тут же снова стал серьёзным. — Я с другой планеты. Мне нужна помощь. Мой транспортный модуль сел на ваш спутник, а переходное устройство вышло из строя. Я оказался здесь случайно.

«Он что, псих?» — окончательно испугался Антон. Надо же, как не повезло. И чего его на ночь глядя из дома потянуло? Подумаешь, хлеб кончился. Мог бы пиццу на дом заказать. Давно пиццу не ел.

Мысли метались в голове спугнутыми птицами, а мужчина по-прежнему внимательно смотрел на Антона, словно знал, о чём он думает.

«А может, он умеет мысли читать?» — панически подумал Антон и, сглотнув, осторожно проговорил: — Слушайте, давайте я вам такси вызову, оно вас отвезёт, куда вам надо. Или лучше скорую?

— Нет, — мужчина шагнул к нему, и Антон вжался спиной в створки лифта. — Вы не поняли. Я не человек. Я — исследователь с планеты Церера-К. Мы наблюдали за вашим миром, но произошла ошибка в навигации. Моё тело — биологическая копия вашего вида, но с некоторыми несовершенствами. Мне нужен проводник. Кто-то, кто поможет мне связаться с моими друзьями.

«Он — инопланетянин? Не может такого быть! — в полном смятении подумал Антон. — Но глаза… и голос… и вообще… Неужели правда?!»

И в этот момент лифт, наконец, пофырчав, раскрыл двери, и Антон ввалился в него, едва не упав. Но сильная рука удержала его за куртку и вытащила из лифта обратно на площадку.

Мужчина посмотрел на открывшуюся взгляду обшарпанную кабину и спросил:

— Это устройство перемещает вас вертикально?

— Д-да, — выдавил Артём, пытаясь освободиться от захвата.

Лифт подребезжал, закрыл створки и поехал вниз.

— Очень интересно, — равнодушно произнёс инопланетянин. — У нас такие не используют. — И снова перевёл взгляд на Антона: — Идёмте. Пока вы не согласитесь мне помочь, я от вас не отстану. Мой сканер показал, что у вас самый высокий уровень эмпатии в этом доме. Поэтому вы меня видите и понимаете.

— А… — выдавил Антон и подумал, что чтение фантастики до добра не доводит. Это ему ещё в детстве мама говорила.

— Мне нужно зарядить коммуникатор. У вас дома есть свободная розетка?

— Есть, в прихожей, — автоматически ответил Антон, и только после этого понял, что он только что, можно сказать, пригласил инопланетянина в гости.

— Пойдёмте скорее, — поторопил его незваный гость, и Антон, вздохнув, поплёлся к своей квартире.

Коммуникатор оказался тоненькой серебристой пластиной. Гость приложил её к розетке. Пластина засветилась синим, а свет в квартире мигнул, погас на секунду, но тут же снова зажёгся.

— Простите, — сказал инопланетянин. — Мощность оказалась чуть выше. Но я уже поправил.

— А вы дом не взорвёте? — с опаской спросил Антон, уже почти привыкнув к абсурду происходящего.

— Нет, что вы. В худшем случае могло отключиться электричество во всём доме. Или в районе.

— И долго он заряжаться будет?

— Часа полтора, — подумав, ответил гость. — Может, чуть дольше. Я пока не очень хорошо разобрался в ваших единицах исчисления времени.

— Тогда пойдёмте пить чай, — вздохнул Антон.

Гость оказался разговорчивым. Он назвал своё имя, которое бы Антон повторить всё равно не смог, столько там было согласных, и согласился, чтобы землянин называл его Крухт. Сказал, что он — ботаник, летел собирать образцы земных растений, но навигатор сбился из-за вспышки на Солнце, переходное устройство сломалось, и он вместо жаркой страны («Африки?» — подумал Антон, но спрашивать не стал) оказался здесь. В этом подъезде. И теперь ему надо связаться со своими коллегами, чтобы они выслали спасательный модуль.

— Ваш город слишком плотно застроен, а мне нужно открытое пространство, чтобы там смог приземлиться модуль. Нужна поляна. Пустырь. Что-то такое, где мы бы не бросались в глаза, но было много места.

Антон задумался.

— Ну… В парке есть футбольное поле. Сейчас почти ночь, там наверняка никого нет.

— Хорошо. Пойдём в парк, — согласился инопланетянин и отправился за коммуникатором.

На последнем трамвае они доехали до парка. Центральный вход был уже закрыт, так что пришлось идти в обход, через набережную, там забора не было. До стадиона добрались уже в полной темноте.

— Хорошее место, — сказал гость и нажал на маленький выступ на коммуникаторе. Пластина засветилась, в небо ударил серебристый луч, но тут же погас. — Вызов послал. Минут через десять они будут здесь.

Они стояли рядом. Антон смотрел в звёздное небо и думал, как же ему повезло, что инопланетянина занесло именно в его подъезд. Будет что внукам рассказывать.

Он даже не услышал, как к ним опустилась серебристая «тарелка», небольшая, величиной с автобус, зависла метрах в трёх над землёй. Из неё ударил яркий голубой луч. Гость повернулся к Антону:

— Спасибо, Антон. Я запомнил твоё имя. Если наши цивилизации когда-нибудь встретятся официально, я попрошу, чтобы тебя наградили за моё спасение.

Не ожидая ответа, шагнул в освещённое пятно и — исчез.

«Тарелка» бесшумно скользнула в сторону леса и быстро набрала высоту, за секунды превратившись в едва заметную точку.

Антон постоял, глядя на звёзды и мечтательно улыбаясь. Потом хмыкнул: хлеба-то я так и не купил.

И не спеша пошёл домой. Пешком. Потому что транспорт уже не ходил.

Маршрутка номер тридцать шесть

Звонок раздался в тот момент, когда Антон собирался выходить из квартиры. Номер был незнакомый. Опять спам? Или мошенники? Антон хмыкнул и принял звонок.

— Слушаю.

Но в трубке молчали.

— Слушаю, — уже нетерпеливо повторил Антон.

— Не ходи сегодня на работу, — проговорил незнакомый голос. — Сядь в тридцать шестую маршрутку и проедь до конечной.

— Зачем? Вы кто? Кому звоните? — опешил Антон, но звонок оборвался.

Антон с недоумением посмотрел на телефон, хотел сунуть его в карман, но тут звякнула пришедшая СМС: «Маршрутка 36, до конечной».

Что за чушь? Розыгрыш? Развод? Но кому это надо? Он — обычный менеджер с весьма средней зарплатой. Из близких — кот Барсик. Родители живут далеко, в деревне. Он к ним лишь в отпуск вырывается, да и то не каждый год. Девушки тоже нет… Одна отдушина — блог в соцсети. Да и там сплошь городские новости.

Кому нужно его разводить?

Подождал немного: вдруг ещё позвонят или напишут. Взглянул на часы: ох! Если сейчас не выйдет — на планёрку опоздает. А начальник последние дни и так не в духе. Так пропесочит за опоздание — мало не покажется.

Выскочил на лестничную клетку, вызвал лифт и, снова вспомнив непонятный звонок, занервничал: а что, если это не розыгрыш? Что, если кто-то хочет его о чём-то предупредить? Или, наоборот, убить? Но за что?! Что он сделал?

Быстро перебрал в голове события последних дней: обед в кафе, поход в кино, прогулку в парке.

Нет, ничего особенного не произошло…

Выйдя из подъезда, свернул налево, к остановке автобуса, который довозил прямо до офиса, только дорогу перейти.

Но тут же остановился от мысли: «А к маршрутке направо надо, за угол».

Ерунда какая-то. Зачем ему маршрутка? Да и вообще, ехать до конечной просто опасно! Там — заброшенная промзона и гаражи. Если кто-то захочет с ним за что-то поквитаться, лучше места не найти.

Вновь пошёл к автобусу и снова остановился. Тихо выругался сквозь зубы: почему-то совсем не хотелось идти на остановку. Вздохнул, снова выругался, подумал: «Я сошёл с ума». И, развернувшись, пошёл направо.