Бесплатный фрагмент - Клиника «Обскур». Часть 2

Дисклеймер:

В произведении присутствуют сцены физического насилия, пыток, жестокого обращения, телесных повреждений и смерти. Не рекомендуется к прочтению людям с повышенной чувствительностью к подобным темам.

Все события и персонажи вымышлены. Любое сходство с реальными событиями случайно.

ВНИМАНИЕ! СПОЙЛЕРЫ К ПЕРВОЙ ЧАСТИ!

Данная глава является прямым продолжением событий первой книги. В ней раскрываются ключевые сюжетные тайны: происхождение клиники и судьба главного героя.

Если вы не читали первую часть, настоятельно рекомендую остановиться и прочитать её. Без этого многие сюжетные повороты могут показаться нелогичными или потерять свою силу.

Клиника «Обскур» Часть 2

Акт: 3. Мёртвый я был с самого утра.

Фабрика грёз. Глава VII

1.ВСЁ БЫЛО КАК ВО СНЕ…

В кромешной тьме он лежал, продрогший от головы до пят, голый, и тело его было покрыто липкой жидкостью, которая холодила кожу и пахла чем-то химическим, больничным, тошнотворным. На губах держался отвратительный пресный вкус, от которого желудок выворачивало наизнанку, хотя внутри уже давно ничего не было — только пустота, только спазмы. Вдруг впереди появился небольшой огонёк — дрожащий, жёлтый, как свет далёкой звезды, — он становился всё ближе и ближе, и вскоре можно было различить силуэт человека, склонившегося над ним.

Он присел на корточки рядом с Диланом и поднёс к его лицу лампу со свечой, и пламя качнулось от его дыхания. Он что-то сказал — губы его шевелились медленно, отчётливо, — но Дилан не слышал ни слова, только видел движение губ, беззвучное, как в немом кино.

Дальше Дилан живёт вспышками, постоянно теряя сознание и снова просыпаясь, и каждый раз это похоже на выныривание из глубины — глоток воздуха, и снова вниз. Глаза очень плохо видели и болели, как после долгой травмы, как будто он смотрел на мир сквозь мутное, исцарапанное стекло.

Под ногами меняется пол — от коричневого дерева к чёрно-белому кафелю, знакомому до дрожи, до мурашек на коже. Его куда-то перенесли, схватив под руки, и бросили на холодный пол. Он почти не чувствует своего тела, руки и кожа красные — то ли от крови, то ли от холода. Приглядевшись, Дилан видит вокруг белый мелкий кафель, а поодаль, в нескольких метрах, — двое мужчин в белых штанах и рубашках, и трудно рассмотреть их лица, как будто они в тумане.

Напор ледяной воды накрыл его, и на секунду кожа словно загорелась — ожог и холод одновременно, — но затем холод проник до самых костей, до самого позвоночника, до мозга. Кровь окрасила белый кафель, расплываясь розовыми разводами, и Дилан почувствовал, что каждая его кость сломана — он почувствовал это с такой ясностью, что перехватило дыхание, — и вновь потерял сознание от боли, провалился в темноту, как в спасительную яму.

Проснулся он позже — уже в белой комнате, от яркого света резало глаза, и он зажмурился, застонав. Тёплая постель не спасала тело от холода, кости ныли, как будто заново срастались, и каждое движение отдавалось тупой, ноющей болью в самых глубоких тканях. Он ослаб настолько, что не мог пошевелить рукой, голова раскалывалась, будто после тонны выпитого алкоголя. Ему это точно знакомо — это хуже любого похмелья, хуже любой абстиненции.

После того как Дилан очнулся, он обнаружил, что находится в той же комнате, с теми же ощущениями, а вокруг его кровати кружили люди в белых халатах. Силуэты ходили по комнате: две женщины, судя по длинным волосам, и не менее трёх мужчин. Они переговаривались, склонялись над ним, и их лица были размытыми пятнами.

Второй раз Дилан проснулся от боли в горле — резкой, саднящей, как будто туда вставили нож. Первым, кого он увидел, был мужчина, лысый, в белом халате и круглых очках, поблёскивавших в свете ламп. Из гортани Дилана торчала трубка — пластиковая, прозрачная, — и он испугался, дёрнулся и понял, что его руки и ноги пристёгнуты ремнями, которые врезались в кожу. Увидев, что он дёргается, трубку сразу же вытащили, и Дилана чуть не стошнило — спазм прошёл по горлу, и он закашлялся.

Мужчина спросил что-то у него, но Дилан всё ещё ничего не слышал. Он покачал головой, и мужчина понял, сказал что-то женщине, и они оба вышли из комнаты и выключили свет.

Когда его глаза немного привыкли к темноте, он увидел рядом худого парня, спящего на стуле, уронив голову на грудь. У Дилана было чувство жажды — дикой, невыносимой, иссушающей, — он попытался попросить воды, но не услышал своего голоса. Однако он продолжал говорить, шевеля пересохшими, потрескавшимися губами. Молодой человек услышал его, встрепенулся, взял стакан с водой и помог Дилану напиться. Вода была холодной и чистой, и он почувствовал, как она проходит по горлу, как живительная влага разливается по телу.

Дилан снова проснулся, но на этот раз от голосов в комнате. Голоса были нечёткими, слышно было только непонятное шипение, но уже можно было различить женский и мужской голоса — как будто радио настраивали на нужную волну, и сквозь помехи пробивались слова.

В комнате находился короткими густыми волосами, блондин, и в свете его кожа казалась золотистой, он был похож на тот силуэт, которого он видел в прошлый раз в темноте, и вместе с ним был лысый мужчина в очках. Они спорили о чём-то, их лица были напряжены, но, увидев, что Дилан проснулся, они прекратили ругаться и подошли к нему.

Человек короткими густыми волосами снова поднёс воду к губам Дилана, и тот не спеша выпил, чувствуя, как влага успокаивает саднящее горло. Лысый мужчина начал что-то говорить.

Дилан попросил его говорить громче, пытаясь ориентироваться на вибрации в собственном горле. Мужчина наклонился к его рту, чтобы лучше расслышать. Дилан понял, что говорит тихо, поэтому увеличил тон, и его вроде услышали.

Мужчина начал говорить уже громче, но всё так же медленно, как будто разговаривал с ребёнком или со слабоумным. Дилан расслышал слово «доктор» — и дальше опять гул, опять тишина.

Тело пронзила боль, кости заныли — все разом, — и Дилан внезапно вспомнил, как незнакомец в капюшоне ломает ему рёбра молотком, как хрустит позвоночник, как трещат кость одна за другой. Он вырубился с криком — и этот крик был последним, что он помнил.

Как Дилан заснул с криком, так и проснулся — с криком же. Боль, боль, боль — нескончаемая и непрекращающаяся, пульсирующая в каждой клеточке тела, в каждом нерве.

Рядом была медсестра, сделала ему укол, и через минуту стало чуть легче — боль отступила, превратилась в тупой, далёкий гул, похожий на отголосок грозы.

— Вы слышите меня? — спросила женщина с бурыми волосами после того, как дала Дилану попить.

Впервые за долгое время он внятно что-то услышал. Звук её голоса был резким, но разборчивым — слово, целое слово, — и это было чудом.

— Да, — тихо произнёс Дилан, испытывая странную, почти детскую радость от того, что снова слышит свой голос.

— Отдыхайте, — сказала она, — к вам позже ещё зайдут.

Дилан получше рассмотрел её — она оказалась совсем молодой. Раньше, когда он видел её в моменты пробуждения, ему казалось, что ей лет тридцать, а сейчас ей не дашь и двадцати пяти. Она была худенькой, с узкими скулами, острым носом и глубоко посаженными глазами, над которыми виднелись острые, как нарисованные, брови. Когда она смотрела на Дилана, в её взгляде явно ощущалось презрение — холодное, почти брезгливое, — и он чувствовал его кожей. Более того, похоже, что она не любила свою работу, и все её слова звучали как заученная речь, как текст, прочитанный тысячу раз. Эта безучастность чувствовалась в каждом её движении, в каждом жесте, в том, как она поправляла одеяло, как отворачивалась. Но Дилану могло и показаться — ведь сложно быть в чём-то уверенным, когда ты только что вернулся с того света, когда твои кости только начали срастаться, когда твой слух только начал возвращаться. Сложно быть уверенным хоть в чём-то.

В следующий раз он увидел её рядом — она сидела на стуле, закинув ногу на ногу, и читала газету, и страницы тихо шелестели в тишине палаты. Увидев, что Дилан очнулся, она отложила газету и принялась ощупывать его — холодными, деловыми пальцами, которые двигались быстро и безжалостно.

— Чувствуете?

Дилан кивнул. Голос ещё не вернулся полностью.

— Вам больно? — ещё раз спросила она, и в её голосе не было ни капли сочувствия.

— Нет.

— Я хочу задать пару вопросов, вы в силах ответить? После я вас оставлю отдыхать дальше. — Она села обратно на стул, поправила халат. — Вы знаете, кто вы?

— Дилан Адамс.

— Сколько вам лет?

— Двадцать пять.

— Дата рождения?

— Меня записали на седьмое января.

— Записали? — её брови чуть приподнялись.

— Меня отдали в детский приют в восемь лет мои родители, не сказав дату рождения. У порога приюта я оказался седьмого января две тысячи шестнадцатого года, так и записали.

На её лице появилось удивление — живое, настоящее, — и это было лучше, чем её холодное презрение, которое виделось Дилану поначалу.

— Две тысячи шестнадцатого года? — переспросила она, и в её голосе прозвучало что-то похожее на недоверие.

— Да.

— Хм. Ладно. — Она снова спросила. — Что вы последнее помните?

— Где я?

— Вы в клинике. Давайте сначала вы ответите на мои вопросы, а потом…

Опять его вопросы отложили в сторону, но их накопилось достаточно — целая гора вопросов, — и так никто не мог дать внятный ответ.

— Я упал в шахту… — Дилан запнулся, чувствуя, как память услужливо подсовывает образ зверя. — После я увидел молодого человека со светильником в руках, таким старинным, со свечкой внутри…

— Ммм… — девушка улыбнулась, и в этой улыбке было что-то снисходительное. — Старинный.

Дилан подумал, что её насмешила подборка слов. Он продолжил:

— После я очнулся здесь. Боль, ничего не слышу, поначалу всё плыло, видел просто силуэты.

— Хорошо, — она взглянула на Дилана как на местного дурочка, и её глаза сузились.

— Что со мной?

— Давайте мы закончим с моими вопросами, а свои вопросы оставьте при себе, не мне вы их будете задавать! — она уже не сдержала раздражение, и её голос стал резким, как пощёчина.

Эта женщина точно не в восторге от работы. Видимо, Дилан забирал её драгоценное время — время, которое она могла бы потратить на газету, на кофе, на что угодно, только не на него. Пора бы уже привыкнуть, что его вопросы нужны только ему. Только ему одному.

— Что было после приюта? — спросила женщина.

— Я поступил в армию на контракт, был там журналистом… Но больше сидел в казарме и писал отчёты, — Дилан промолчал о своей службе в горячих точках. Мало ли кто сидит перед ним. Мало ли кому эта информация может пригодиться.

— «На контракт»?.. — снова она повторила за ним, и в её голосе прозвучала та же странная нотка, что и при дате рождения. — На сегодня с меня хватит.

Она демонстративно встала со стула и направилась к двери с максимальным пренебрежением, на которое только способен человек, — спина прямая, шаги отчётливые.

— Можно воды? — спросил Дилан, и голос его прозвучал хрипло.

Она остановилась у двери и обернулась через плечо:

— Что-нибудь ещё? Может, шоколадного пирога?

Издёвка было в её голосе, в её позе, в её улыбке — тонкой, как лезвие.

— Простите, я не понимаю вашего юмора.

Её лицо сменилось с ехидной улыбки на каменное — мгновенно, как будто кто-то щёлкнул выключателем.

— А я вашего! — с оскалом сказала девушка и, развернувшись, широким шагом вышла из комнаты. Дверь захлопнулась за ней с громким щелчком, и звук этот эхом разнёсся по палате.

Дилан остался один в белой комнате, глядя в потолок и размышляя о том, что странности только начинаются. Она смотрела на него как на дурочка. Что всё это значит? Где он? И что с ним сделали? Вопросы множились, как трещины на стекле, и ответов на них пока не было. Но он чувствовал: что-то не так. Что-то очень сильно не так.

На следующий день его попытались поставить на ноги, но кости были ещё слабы, и он долго не мог стоять — ноги подкашивались, как у новорождённого оленёнка. Зато его хотя бы ненадолго избавили от тугих ремней.

Последующие дни эти процедуры повторялись с методичной регулярностью. Дилан пытался поговорить с тем молодым человеком, которого увидел впервые, и спрашивал, где он находится. Но ответов не было — этот белобрысый парень не обращал внимания на его вопросы, только молча выполнял свою работу и уходил. Всё это заняло несколько дней, и Дилан научился передвигать ноги и стоять, чтобы не падать, — маленькая победа, которая давалась с огромным трудом.

Одной ночью к Дилану зашёл блондин в сопровождении двух санитаров — из его кошмаров, в белых рубашках и брюках. Они силой схватили его, посадили в коляску и привязали ремнями руки и ноги — туго, до боли в запястьях. Затем вкололи ему что-то в плечо, и разум Дилана помутился, поплыл, как от хорошей дозы алкоголя.

Его куда-то везли, ощущался холод, запах плесени и крови. Всё это было так знакомо для него — сразу же вспомнились кошмары, та самая психбольница, тот самый коридор с чёрно-белым кафелем.

Дилана завезли в тёплую комнату с приглушённым светом. Пахло шоколадом, дубом и виски. Виски — этот запах ему точно знаком, и во рту появилась сухость, мучительная, как в пустыне.

«Продал бы душу за глоток виски и сигарету. Продал бы душу просто за глоток». ― думал Дилан.

— Почему я ничего не вижу? — испуганно спросил Дилан, и его голос прозвучал глухо.

— Не волнуйтесь! — прозвучал уставший голос откуда-то из темноты. — Это побочный эффект от препарата.

Кресло Дилана остановилось. Голос человека стал ближе — теперь он звучал прямо перед ним.

— Что за препарат?

— Расслабляющий. Сам готовил, так скажем.

— Он меня не расслабляет! — произнёс Дилан, и это было правдой: он чувствовал напряжение в каждой мышце.

— Расслабляет ваш мозг. Это похоже на алкоголь. Вы становитесь более разговорчивым, без ужимок, так скажем.

— Для чего это?

— Я хочу, чтобы вы рассказали всё о себе, от рождения и до сегодняшнего дня. После я отвечу на все ваши вопросы. Хорошо?

— Можно было и без укола.

— Моя профессия такая.

— А что у вас за профессия?

— Я же говорю. Сначала вы отвечаете на вопросы. Потом я.

Опять одно и то же…

Дилан рассказал всё, что помнил. Он чувствовал, что ему ввели что-то, что заставляло его говорить без остановки, — слова лились из него, как вода из прорванной трубы. Когда он пытался перейти к другой теме, мужчина возвращал его к предыдущей и задавал всё новые и новые вопросы. Дилан дошёл до рассказа о военной службе, о горячих точках. Здесь он понял, что нужно остановить допрос, ведь он не знает, где находится. Вдруг его взяли в плен враги, вкололи ему что-то и таким образом допрашивают.

— Остановитесь! Прекратите! — он попытался вырваться из ремней, и коляска заскрипела.

Их это не остановило. Вскоре он почувствовал новый укол — игла вошла в плечо, — и тело расслабилось, желание сопротивляться исчезло совсем, растворилось без остатка.

— Продолжайте. Летели вы над Мексикой, что дальше? — мужчина спокойно продолжал допрос, и его голос был ровным, как линия на кардиомониторе.

Не упирайся, это бессмысленно. То, что тебе вкололи, не позволит соврать, расскажи, что знаешь…

Дилан рассказал всё, до каждой мелочи, обо всех миссиях в армии. Смерть отряда. Как винил себя, что именно он видел на кладбище, как пытался найти призраков. Пытался скинуть с себя груз, упиваясь алкоголем. Как пытался заглушить боль, перестать видеть кошмары, в которых невыносимо находиться. Они не давали ему выспаться, он боялся закрыть глаза, чтобы вновь не возвращаться в ужасное место. После ситуации на кладбище он думал, что его место в клинике для душевнобольных, и кошмары только усиливали этот страх.

Рассказывая сейчас всё, он оголял свои раны, свои шрамы перед незнакомым человеком. Дилан рассказывал, как его хотели убить ради наживы, хотели обмануть ради денег, убить ради крови. Лишь один-единственный человек после всех обманов принёс чуть-чуть радости в его жизнь, хотя Дилан и не хотел этого, боялся, что из-за таких проблесков счастья забудет о цели. После радости это всё вернётся, и он уже не будет спать спокойно — даже если кошмары его покинут. Хоть и у Ады было что скрывать от него, так ему показалось. Родной человек Дилана умер, он уже не хотел поворачивать назад или останавливаться, всё нужно доделать до конца.

Его мысли смешались в кучу, было трудно здраво мыслить после стольких мучений, боли, алкоголя, недосыпов. Эта бесконечная погоня за призраками его души — так всё запуталось, переплелось красной нитью, и чтобы полностью освободиться от своих же оков, он готов был встретить смерть в том месте, от которого бежал в своё время. И это место он выбрал — «Клиника Обскур», пути назад не было, только вперёд. И уже не было сил что-то менять в жизни из-за привычек и страхов. Один всего лишь путь — через пулю.

Дилан продолжал. Как попал в заброшенную клинику, как его встретил незнакомец в чёрной мантии и капюшоне. И в этой же больнице Дилан увидел то, что искал. Призраков. Они своим появлением доказали, что он в здравом уме и то, что видел на кладбище, существует.

После он сразился с незнакомцем в капюшоне, и тот превратился в зверя, на которого напали призраки.

― Умирал я с радостью на душе, ведь нашёл ответ хоть на один свой вопрос… После последовала вспышка и сильный хлопок, — закончил Дилан рассказ, и голос его охрип. — И теперь я здесь, перед вами.

— А что было в дневнике отца Ады? — спросил человек напротив, и в его голосе прозвучал неподдельный интерес.

— Я не помню. Я даже не помню, прочитал ли её. Это было мутное время, в голове бардак. Я даже не помню, в правильной ли последовательности рассказал главы моих событий жизни.

К его губам приставили стакан — холодное стекло коснулось пересохших губ, — и он сделал несколько жадных глотков, чувствуя, как вода смывает сухость во рту, как она проходит по горлу.

— Пейте. Желательно всё — быстрее зрение вернётся.

Голос не обманул, и зрение Дилана постепенно восстановилось. Мир проступал из темноты, как изображение на фотобумаге, опущенной в проявитель, — сначала размытые контуры, затем детали.

Он огляделся — они находились в большой комнате, которую он уже видел, но теперь она выглядела иначе, не так мрачно. Несколько кожаных диванов коричневого цвета стояли позади него — да, это та самая комната, где Дилан прятался от незнакомца. Тогда здесь был перевёрнутый стул с трубками и иглой, но теперь всё было чистым, без единой пылинки, стены без гари, стёкла в окнах целые и прозрачные.

Позади стоял человек в белом, Дилан не мог повернуть голову, чтобы увидеть больше. На потолке висела большая люстра, и её хрустальные подвески тихо позвякивали. По стенкам стояли книжные шкафы, заполненные томами в кожаных переплётах. Под ногами лежал ковёр из красных, чёрных и оранжевых ромбов — мягкий, роскошный, заглушающий шаги. Комната была богатой, интерьер в стиле девятнадцатого века — он видел подобный в поместье Грека и Греты Олдриджей.

Взгляд Дилана упал на пожилого лысого человека в очках, в белом халате, который стоял возле камина, и пламя отражалось в его стёклах. Между ними был роскошный стол, покрытый лаком и обитый позолотой по бокам. На столе стояли светильник со свечой, одна стопка книг по психологии, вторая — истории древних цивилизаций: ацтеков, майя, греков, римлян и других; там же возвышался золотой кубок с выгравированной надписью «Любимому отцу Айзеку от любящего сына Люция».

По стенам были развешаны несколько картин в рамках: первая — мужчина и женщина держат младенца на руках возле фонтана, на заднем плане — особняк Гейбов, напоминающий средневековый замок. Вторая картина — те же люди, но постарше, сидят на клетчатом покрывале с корзинкой фруктов у особняка, и женщина смеётся.

Мужчина заметил, что Дилан рассматривает стену, и в его голосе появилась теплота:

— Это мои родители. Здесь — я пару дней как родился, а тут — мы устроили пикник в честь моего десятилетия. К сожалению, мои родители не дожили до момента прогресса, до появления первых фотографий. Фотография это чуда чудес.

Мужчина показал Дилану фотографии, которые были в рамках, и его пальцы — сухие, старческие — бережно касались стекла.

На первой фотографии он держал младенца на руках на фоне особняка, и поляна была покрыта снегом. На второй фотографии была большая стройка, особняк расширялся, и мужчина разговаривал со строителями, указывая рукой на чертежи.

На третьей фотографии строилась высокая статуя на месте фонтана — ангел, тянущийся к небу. На четвёртой фотографии мужчина с ребёнком на прогулке наблюдал, как достраивалось здание, примыкающее к особняку.

На пятой фотографии он был с людьми в белых халатах, мужчинами и женщинами, а рядом стояло ещё несколько мужчин-санитаров. На фото здание уже было достроено, а позади, над крыльцом, висела вывеска «Клиника Обскур». И, наконец, последняя фотография, на которой он и его сын повзрослели лет на двадцать. Этого же парня Дилан видел в темноте, и тот помог ему снова встать на ноги. Хоть фото было чёрно-белое, Дилан узнал парня — те же светлые волосы, то же круглое лицо.

― Это мой сын. Люций. Он позади тебя. Ты его уже видел.

Дилан попытался повернуться, но не смог — ремни держали крепко. В его голове не укладывались эти фотографии на фоне строящейся клиники. Если этот человек — Айзек Гейб, то ему должно быть больше ста пятидесяти лет. Но он стоял перед ним — живой, настоящий, в белом халате, со спокойной улыбкой на губах. Это было невозможно.

— Где я нахожусь?

— Вы не помните? — удивлённо спросил мужчина, и его брови приподнялись.

— Должен?

— Конечно. Вы ведь уже почти год здесь, Дуглас.

— Как вы меня назвали? — Дилан почувствовал, как внутри что-то оборвалось.

— Дуглас, Дуглас Куэйд.

— Нет. Я же сказал, как меня зовут. Я только что рассказывал свою историю, какие несколько лет? Меня зовут Дилан…

— Адамс, — дополнил мужчина спокойно, как будто речь шла о погоде. — Да, я эту историю уже слушаю долго, Дуглас. Вас на самом деле зовут Дуглас Куэйд. Вы в клинике для душевнобольных Гейба, то есть в моей больнице. Я Айзек Гейб.

— Ну да. Почему бы и нет. Ха-ха-ха, — Дилан закатился истерическим смехом, не веря ни единому слову Айзека. Смех вырывался из него сам, помимо воли, и отдавался болью в рёбрах. — Нет, нет. Это неправда.

— Какой сейчас год? Подождите, дайте скажу сам. Если верить вашим фантазиям, то две тысячи тридцать третий?

— А по-вашему? — Дилан продолжал смеяться, убеждённый, что всё это глупая шутка, чья-то злая игра.

— Тысяча девятьсот девятнадцатый, Дуглас. — У Айзека лицо очень серьёзное, и в его глазах не было ни тени улыбки. — В начале тысяча девятьсот восемнадцатого года вы поступили к нам с галлюцинациями, обострённой шизофренией. Были вы чрезмерно агрессивны, кидались на каждого, кто не верил в вашу фантазию. То, что вы мне сейчас рассказал, — повторюсь, я это слышал не один раз, пока вы не упали в шахту. Последние девять месяцев, Дуглас, вы пробыли в коме. И неделю назад вышли из неё. Более того, не от вас одного я слышу такие фантазии, подобного здесь много.

— Нет, нет, нет, это всё ложь. Как я сюда мог попасть? — улыбка Дилана испарилась, как вода на раскалённой сковороде.

— Ваша выдуманная история относительно схожа с вашей реальной. Вы и вправду были в приюте, только вам было не больше года. А вот в восемь лет вы были усыновлены. У ваших родителей не было никаких замечаний в вашу сторону — тихий, спокойный ребёнок, но при этом замкнутый. Одно без другого не бывает. Ваши перспективы на будущее были — помогать отцу на заводе. Вы научились самостоятельно читать, маме говорили, что когда-нибудь напишете книгу. Она не была против, а вот отец посматривал скептически, расценивал ваши желания как мечты маленького мальчика. И вы придумали неплохую историю и в итоге застряли в ней сами. Видимо, помогло большое потрясение в вашей жизни, как и у всех, впрочем. Война, фронт.

— Не продолжайте. Это полнейшая чушь. Помойка! — Голос Дилана дрогнул. ― Я просто не понимаю, зачем.

Люций схватил Дилана за шею — пальцы сомкнулись, как стальные тиски.

— Люций! — прикрикнул на сына Айзек, и в его голосе прозвенел металл. Люций отпустил Дилана и сделал шаг назад, но взгляд его остался холодным.

— Слышать такое от вас — комплимент. Я после объясню, почему, — спокойным голосом сказал Айзек, поправил очки и продолжил: — Вот ещё одна схожесть с вашей историей. Вы поехали на фронт. Дальше, к сожалению, будет больно для восприятия реальности, но что поделать. Одной ночью вы захотели сбежать, при этом убили несколько человек, пока они спали. Не хотите вспомнить, сколько человек вы убили?

— Нет. Послушаю вас! — Дилан начинает понимать, к чему Айзек ведёт, но отказывается верить в его слова. Отказывается каждой клеточкой своего существа.

— Пятерых вы убили в палатках. Шестого хотели, когда он пытался вас задержать, и получилось бы, не подоспей подмога. Вас посадили под стражу, утром на базу напали, граната взорвалась рядом, видимо, вы получили травму головы. Ваша часть отбила нападение, и уже там вы начали рассказывать эту историю, которую уже рассказали нам.

— Зачем мне это? — Дилан произнёс это шёпотом.

— Глупейший вопрос. Вам стыдно, вас мучает чувство вины. Вы хотите забыть этот эпизод, и — вуаля, всё получается. Взрыв был очень удачным стечением обстоятельств, вы смогли подсознательно спрятаться в вашем воображаемом мире, где вы герой, а не трус, предатель и убийца. Ваш случай очень интересный. Вообще вам грозила смертная казнь, но вы здесь. Моя клиника как раз создана для таких, как вы, отбросов общества — убийц, насильников. Для тех, о ком никто не вспомнит. Вы хоть чем-то поможете миру — послужите науке, мы узнаем, что в вашей больной голове, что вами движет. Ну и постараемся вылечить, безусловно.

— Почему никто не вспомнит? Вы сказали, что у меня есть родители. Приёмные.

— Ваши родители от вас отказались, особенно отец, как узнал, что вас ждёт больница. Так-то он надеялся, что хотя бы смерть будет для вас какой-то честью. Простите, Дуглас, за такую правду. Я даже капельку понимаю, почему вы сбежали в другой мир, — сложно оставаться трусом, когда можешь придумать мир, где ты герой. По глазам вижу, что вы ещё в том мире и не верите мне.

Айзек здесь прав — Дилан не верил ни единому слову. Этот Айзек хочет его запутать, думал он. Хочет сломать. Хочет отнять у него его историю, его страдания, его поиски.

— Ваше лечение шло неплохо. Как можем, так и лечим, насколько наши знания позволяют. И средства, конечно. Средств у нас не так уж много, плюс большинство не разделяют наши взгляды, для них вы мусор, который должны были уже похоронить. Может, они правы. Но для меня вы ресурс, который можно изучить и которым можно воспользоваться. Вы агрессивны, кидались на всех, постоянно убегали из блока. Не знаю, как вам это удалось, — за вами гонялись по всей больнице. Я намерен это выяснить, если вы, конечно, не скажете сами сейчас. Скажете, Дуглас?

— Я не могу сказать то, чего не знаю. То, что вы сами выдумали. Всё, что я знал, рассказал.

— Хорошо. Всё это как-то терпелось до момента, когда вы упали в шахту лифта и переломали все кости. Как вы туда попали?

— Я уже говорил, она была открыта, и меня столкнули.

— Призрак. Я понял. — Айзек кивнул, и в его голосе не было ни тени насмешки. — То, что она была открыта, невозможно. Чтобы попасть туда, нужен ключ, который есть у меня. — Он положил его на стол, и ключ глухо стукнул о дерево. — Он единственный, иногда он бывает у сына или у поваров. Шахта не могла быть открытой, и точка. Как-то вы туда попали, и я обязан выяснить, как. Но в этом есть и плюс.

— Боюсь спросить, какой? — неожиданно для самого себя ехидно проговорил Дилан, и в его голосе прозвучала старая, забытая дерзость.

— Хм, да, страх вам известен, Дуглас. После ужасного приземления и девяти месяцев в коме вашу фантазию частично выбило. Вот так, чтобы мы разговаривали, — такого я не помню. Вы постоянно находились в собственном мире, никогда не позволяли себя называть другим именем, а сейчас сидите и слушаете, даже не верите мне. Но это уже прогресс. По моему скромному мнению врача.

— Давайте уже будем заканчивать, мне скучно и невесело. Меня раздражают ваши шутки, я устал от ваших ролей. Хочу выйти и услышать: «Это была шутка, Дилан». Она не удалась, по моему скромному мнению, «доктор». — Дилан выплюнул это слово, как ругательство. — Вы прошлись по больному месту. Говорите, что я герой собственной фантазии? Герой, который чувствует боль, не находит места в жизни, топит себя в алкоголе и таблетках, который не находит ответы и готов уже убить себя из-за этого? Вы про этого героя, док? Я бы выбрал другую жизнь — с папой и мамой сидеть на летней лужайке на фоне большого замка и кушать фрукты из корзины, отмечая своё десятилетие, как вы на картине. Я бы выбрал красивую девушку, желательно блондинку, что встречалась со мной ещё со школьной парты. Женились бы, у неё и у меня работы мечты, красивые дети, мальчик и девочка. Я бы выбрал такой мир для себя, доктор. Но я выбрал этот. Этот чёртов мир.

— Я вас понимаю, Дуглас. — Айзек снял очки и протёр их. — Вы говорите, что не герой? Это же типичная история: вы выжили на кладбище, когда ваш отряд погиб. Вы выжили в подвале Долсона, в особняке Олдриджей, в месте, где из вас выливали кровь. Сколько вы её потеряли? И смогли доехать. Выжили в стычке с незнакомцем, которого не берут пули, боролись против монстра. После стольких ваших ранений, возможно, вы умирали с чувством героизма, — разве это не похоже на сюжет пьесы или, возможно, вашей книги? Некоторые люди постоянно ищут приключения, чтобы ощущать себя живыми, как вы, в собственной фантазии. Чудом выживали и находили следом новые неприятности. А насчёт пули в голову — это маленькая слабость перед изощрёнными злодеями вашей фантазии. Почему вы не остановились, Дуглас? Не начали жить так, как описали мне сейчас? В радости, с женой и детьми?

— Как вы и сказали, некоторым людям нужна опасность, чтобы почувствовать себя живыми. Но в фантазиях, в мечтах мы думаем о хорошем, а живём в ужасном мире, где с людьми происходят жуткие вещи. Я всё сказал, доктор.

— Хорошо, Дуглас. Мы продолжим лечение. Я узнаю правду, как вы попали в шахту лифта, и избавлю вас от иллюзий героя, каких-то телефонов, крутых машин, больших «миражей». Отдыхайте пока. Люций покажет вашу комнату. — Айзек сделал небольшой вздох, и пламя свечи дрогнуло. — И напоследок. С одной стороны, я могу тебя понять, Дуглас… Всех вас, моих пациентов. Вы бесцельные, пустые неудачники, плывёте по течению, не пытаетесь даже сопротивляться, отбиваться от волн, а зачем? Проще создать любимый мир в голове, где вы прекрасны, где есть путь, проложенный к цели, и он приведёт вас к удаче. И напоследок, ваш шрам на шее от последней миссии на месте?

Люций развязал одну из рук Дилана. Тот медленно, недоверчиво поднял ладонь и дотронулся до шеи. Пальцы прошлись по коже — гладкой, чистой, без единого рубца.

— Ну же, скажите мне, произнесите это, жду, Дуглас! Шрам на месте?

— Его нет, — ответил Дилан, и голос его упал до шёпота. — Как вы от него избавились?!

Люций вновь закрепил его руку — ремень затянулся туго, до боли в запястье.

— У меня всё. Люций, отправь нашего пациента в палату 404, — Айзек указал на выход.

Люций открыл двери кабинета и вывез пациента на коляске. Дилан ехал по коридору, глядя в одну точку перед собой, и в голове его крутилось только одно: шрама нет. Шрама, который был с ним все эти долгие месяцы, который болел по ночам, который напоминал о кладбище, — его не было.

Он почувствовал по телу холод и зашевелился, но ремни держали крепко, врезаясь в запястья и щиколотки. Стены, как в кошмарах, — сыплющаяся краска зелёного цвета, белый потолок в потёках. Пол сменился с ковров на шахматную плитку — чёрно-белые квадраты, знакомые до дрожи. До дрожи мрачные коридоры они проезжали с постоянно моргающими лампами, которые давали тусклый, желтоватый свет. В далёких углах ютилась плесень, подтекали ржавые трубы, и звук капающей воды эхом разносился по коридорам. То, что он видел после нападения на клинику, — всё то же самое, только теперь не были заметны дырки от пуль, порезы когтями и ни одной капли крови или разбитого стекла. Запах стоял приторный, сладковатый, ему не показалось — так пахнет болезнь, так пахнет безумие.

Его подвезли к закрытой решётке в блок «С». Люций достал из кармана связку ключей — тяжёлую, позвякивающую, — и он хорошо знал эту связку, каждый ключ на ней. Дилану вспомнился страшный день, когда он убегал, пытаясь спасти свою жизнь от незнакомца в капюшоне. Двери открылись с тяжёлым скрипом, и коридор, который он увидел перед собой, только усилил его чувства.

Пространство было забито психами — как призраками во время его блужданий. Двери палат были открыты нараспашку. Худые тела, как спички, головы обриты налысо — не поймёшь, какого пола тот или иной пациент. Они все перемешаны в кучу, все в одном котле. Постоянно слышался кашель — сухой, лающий, — и истеричные вопли. Каждый пациент занимался своим делом — тем, что позволял их ум, поражённый душевными расстройствами. Кто-то сидел в углу и раскачивался, кто-то разговаривал с пустотой, кто-то рвал на себе одежду.

Было очень холодно, влажно, стены грязные, как и пол. Из всей этой толпы очень выделялись люди с повреждёнными конечностями — кривые руки и ноги после переломов, которые никто не вправлял, и они срослись под неестественными углами. Встретилось огромное количество беззубых — им удалили зубы при пытках? А зачем пытать? Возможно, зубы были удалены в целях безопасности, чтобы пациенты не откусили язык. Но всё равно это были садистские методы, от которых кровь стыла в жилах. Он увидел знакомого психа — который столкнул его в шахту. Этот больной искал глаза. Так и сейчас он ползал по полу при всей толпе, приговаривая что-то про себя. Место глаз было обвязано белой грязной повязкой.

Люций завёз его в камеру. В ней было одно окно с решёткой, грязные углы и постель. Люций развернул коляску так, чтобы она стояла лицом к выходу, посередине комнаты.

Правда, это что-то напоминает?..

— Сегодня ночь проведёшь здесь, привязанный, чтобы привык ко всему этому, посидел, подумал, раз ты уже в сознании. Для тебя думать, наверное, в новинку, — хохотнул Люций, и его смех был похож на лай.

— Это безумие! — возмущённо сказал Дилан. — Как вы можете?

— Заткнись! Это не курорт, не отель. Здесь все убийцы, и вы должны быть рядом, выхода не будет. Как мой отец сказал, вы — ресурс. — Люций говорил, убеждённый в своей правоте, и в его глазах горел фанатичный огонь. — Мой отец… Он считает, что ужас и стресс помогут тебе вспомнить, как ты попал в шахту. Ведь стресс заставляет людей уйти от фантазий. Твоё лечение начнётся завтра. — Лицо Люция явно показывало, что он не согласен с отцом. — Жаль, что он отказывается от моей методики.

— Это какой?

— Быстрой. Но отец уверен, что тебя нужно привести в сознание, а после допрашивать. Его метод тоже не курорт. Зато посмотрим, как ты мучаешься. Я закрою двери, раз ты привязан, то можешь не защититься от непрошеных гостей, если они придут ночью. А нам ты пока нужен живой. — С этими словами Люций вышел, достал связку ключей и запер двери. — Лучше поспи, завтра будет мучительный день, — бросил он на прощание в окошко, и его лицо исчезло.

Он остался один в четырёх стенах. Состояние комнаты плачевное. Матрас тонкий и грязный — когда-то был белым, но очень давно. Ноги почувствовали холод, пронизывающий до костей. Дилан дёрнулся на коляске, пытаясь вырваться из ремней. Они тугие, и его старания бесполезны. Ремни держали мёртвой хваткой.

Он задумался, что же произошло. Всё в этой комнате ему знакомо, всё из его кошмаров. Что происходит? Как можно воссоздать такой розыгрыш? Что за чудовищная шутка над ним, сколько сил нужно, чтобы нагнать массовку и так хорошо загримировать людей? И что самое главное — когда это закончится?

Его мысли прервал красный свет в коридоре, который он увидел через окошко и узкую щель под дверью. Красный, пульсирующий, как сердцебиение.

«Притаиться… Спрятаться… Красные мулы приближаются… Красные мулы заберут… Прячьтесь… Мулы здесь!» По всем коридорам раздались эти тревожные крики, эхом проносясь от первого до последнего блока. Двери начали в унисон хлопать, слышен топот больных — они забегали в комнаты, словно крысы, спасающиеся от пожара.

Наступила тишина. Глубокая, звенящая. Лишь слышен голос одного знакомого больного: «Где мои глаза? Я не вижу… Кто их взял, отдайте мне их… ОТДАЙТЕ!»

Мимо окошка прошли четыре человека в чёрных капюшонах. Четыре тени, четыре силуэта. Голос безумца, который искал глаза, продолжал звучать среди шепотов: «Мулы…» Всё ближе и ближе к его камере. Один из этих четырёх человек задержался напротив его палаты на секунду. Незнакомец в капюшоне повернулся и взглянул на него — такого беспомощного, прикованного ремнями к креслу. Мурашки пробежали с головы до пят, и каждая косточка в теле отозвалась болью.

На их месте ты вообще бы покинул это место…

Они смотрели друг на друга, не отрываясь. Кости почувствовали боль от воспоминаний — когда из него выбивали весь дух молотком. Боль от взгляда, который скрывался под капюшоном того, кто преследовал его до больницы. Теперь их было четверо.

«Человек в капюшоне узнал меня? Почему он остановился перед моей камерой?» ― мелькнула мысль у Дилана.

Незнакомец подёргал двери, не смог зайти и затем ушёл.

После этого раздался щелчок дверей, из которых они пришли. Голос того безумца, который искал глаза, пропал. Наступила тишина.

«Почему они забрали этого больного? Кто они такие? Может быть, это Айзек и Люций, медбратья и медсёстры? Но их четверо, а не один. Неужели это такое лечение, которое придумал Айзек? И эта шутка выходит на новый уровень, поднимает ставки. Кто может так шутить? Кому это нужно?» — думал он до рассвета, глядя в темноту широко открытыми глазами.

При первых лучах солнца, пробившихся сквозь зарешечённое окно, он уже устал перебирать варианты того, как здесь оказался. Все они были не в пользу слов Айзека, и он отклонял их один за другим, в своих мыслях ища другие ответы, которых не было.

Усталость давала о себе знать — задница и руки затекли от многочасовой неподвижности. Голова клонилась вбок от сонливости, а тело расслабилось под лучами солнца, которые согревали после холодной ночи. Хотелось спать. Хотелось забыться. Хотелось исчезнуть.

Прозвенел звонок по всем коридорам — резкий, пронзительный, — и он проснулся. К сожалению, не получилось спокойно погрузиться в такой чуждый ему сон, которого он всеми силами избегал. Очнувшись, он понадеялся, что находится не в том месте, где его оставили на холодную ночь. Он был бы рад проснуться под другой звук — будильника на часах, уже в другом штате, гоняясь за призраками. А последние события его жизни оказались бы лишь обычным кошмаром, от которого можно пробудиться.

Шумы в коридорах и эхо от открывающихся дверей не обнадёживали его. Он понимал, что надежды тщетны. Он всё ещё находился в своём собственном кошмаре, из которого не было пробуждения.

В маленьком окошке он увидел, как группа людей с лысыми головами направилась к выходу. Когда они скрылись из виду, к нему зашли два санитара и расстегнули ремни. Один из них был высокий, мускулистый белый мужчина с аккуратно уложенными рыжими волосами. Другой — темнокожий, с лысиной и худощавым телосложением.

— Куда мы идём?

— Увидишь. Больше не задавай вопросов, пациент 404, — сказал темнокожий мужчина. Они взяли его под руки.

Дилан собрал все свои силы — те немногие, что ещё оставались, — и ударил с локтя одного из них в нос, а темнокожему — правой рукой в горло. Хруст, вскрик, и он вырвался.

Выбежав из камеры, он столкнулся с Люцием в коридоре. Удар в лицо был таким сильным, что кровь брызнула на стену. Пациент 404 ударился лбом о стену и разбил его — тёплая кровь потекла по лицу. Люций левой рукой схватил его за шею и, прижав к стене, поднял над полом. Пальцы сомкнулись, на шеи Дилана.

Тебе это ничего не напоминает?

— Вы серьёзно? — Люций обратился к санитарам, и в его голосе было больше презрения, чем гнева. — Этот слабак, у которого кожа да кости, смог вас уделать, Беллум? Корвус?

— Он сильный, — пробормотал Беллум, потирая рыжие волосы.

― Бог с ним, с Корвусом, это спичка из-за своего голода. ― сказал Люций. ― Но ты то, разве не боец?

― Удар у него сильный, ― ответил Беллум.

— Не сильнее моего!

Наконец Люций бросил пациента на пол, как тряпку. Корвус и Беллум подхватили его, и их руки были грубыми и безжалостными.

— Посадите на коляску и держите! — Люций достал из кармана шприц, передал его Корвусу. — Теперь, если вы такие слабаки, делайте ему укол. И впредь пусть так теперь всегда будет: из камеры — только под уколом.

Люций вышел, и его шаги затихли в коридоре. Пациенту пристегнули руки ремнями, он попытался вырваться, кричал: «Не делайте этого!». Корвус не слушал — достал ампулу, набрал в шприц прозрачную жидкость и уколол в плечо. Через минуту 404-й успокоился: тело расслабилось, в горле пересохло, в глазах всё расплылось, и мир стал зыбким, как отражение в воде.

— Теперь его постоянно возить, — недовольно сказал Корвус.

— По-другому никак, раз Люций сказал, то будем делать, — ответил Беллум. — Ну что, Дуглас, раз ты любитель махать руками, значит, и мы с утра себе в этом отказывать не будем.

— Пусть бы сам и возил, раз так надо. Он — лишний груз для нас.

— Корвус, тихо, не забывай, что они для нас делают.

— Вот именно, только это нам и нужно, а не нянчиться с такими, как он.

Они проехали вниз по мостику и завезли его в большую душевую, находящуюся под кабинетом Айзека. В воздухе стоял запах сырости, хлорки и мокрого бетона.

Ему развязали руки и сняли с коляски, бросив на пол. Он был под действием препарата и плохо видел, а также не понимал, куда его привезли и что сейчас будет. Ощупывая холодный кафельный пол, он пытался понять, где находится и что его ждёт. На ощупь он понял, что они не одни, — пациенты тесно стояли рядом, дрожа от холода, и их босые ноги шлёпали по мокрому кафелю.

Здесь его тело охватила ледяная вода. Он глотнул воды, закашлялся, и постепенно его зрение вернулось. Корвус, держа пожарный шланг, поливал всех в комнате — мощная струя сбивала с ног. Пациентов было несколько десяток, и их поливали из шланга, как скот на бойне. Рядом с Корвусом стоял Беллум с дубинкой, чтобы никто из этой кучки не попытался сбежать. В стороне стояла бледная женщина с бурыми волосами — наблюдая за процессом с холодным, оценивающим выражением лица.

Все дрожали, кричали от холодной воды, но покорно смывали грязь с рук и ног.

― Пестис, ― сказал Беллум девушке с бурыми волосами. ― Давай ускоримся.

— Кто быстрее себя помоет, тот быстрее уйдёт, — крикнула девушка, и её голос эхом разнёсся под сводами душевой.

Все уже знали, что нужно делать, и по очереди подходили к Пестис на осмотр. Если кто-то был плохо вымыт, она отправляла его назад — обратно под ледяную струю. Пациенты слушались её, как дрессированные собачки, и никто не кидался на санитаров, хотя, по словам Айзека, все здесь были безумцами, убийцами и насильниками. Может быть, её вымыли из них ледяной водой. Может быть, её выбили дубинками. Может быть, её убили уколами.

Кроме 404-го, который попытался выйти из-под ледяного напора и тут же получил удар дубинкой от Беллума. Он рухнул назад, в толпу мокрых тел, а Корвус направил шланг прямо на него, чтобы охладить пыл — струя ударила в грудь, сбивая дыхание.

После всех отправили в котельную, где они высохли за пару минут, сбившись в кучу вокруг горячих труб. Затем по расписанию была столовая, где всех усадили за железные столы и приковали руки цепями к столу, а ноги — к лавочке, чтобы они не могли бить друг друга и мешать.

Здесь он обратил внимание на тот самый лифт. Двери открылись, и из него вышел Корвус со столиком на колёсах. На нём были выставлены железные тарелки с едой для пациентов, расставленные пирамидками. Через пару минут приехал ещё один лифт, и из него вышел Беллум с таким же столом. А через некоторое время Пестис.

В тарелках было что-то похожее на овсяную кашу на воде — без запаха, но горячая. Никто не ел, пока не прозвучала команда от санитаров. Как только Корвус хлопнул в ладоши, все начали быстро есть, чуть ли не облизывая тарелки. Он не притронулся даже к ложке, брезгливо отодвинув кашу от себя.

Беллум подошёл, и его тень накрыла стол:

— Почему не едим?

— Не хочу… Это не еда.

— А ты попробуй, может, понравится, — Беллум многозначительно пригрозил дубинкой, постукивая ею по ладони.

— Нет!

— Ешь!

— Я сыт. Можешь сам поесть!

— Хорошо. — Беллум поднял дубинку…

— Беллум! — остановила его бледная Пестис и обвела руками комнату, заполненную сгорбленными фигурами. — Вспомни, что все они первый раз тоже упирались. А теперь за уши не оттащишь!

Беллум взглянул на упёртого пациента и ухмыльнулся:

— Она права! Пестис всегда права. Я долго буду смеяться, когда ты возьмёшь ложку, зачерпнёшь и всё содержимое положишь в свой рот.

Беллум вернулся к группе и наблюдал за пациентами.

Эта троица стояла, наслаждаясь своей властью над больными людьми. Среди всей толпы он не видел больного с повязкой на глазах. Дилан перебирал варианты, что могло с ним случиться. «Вряд ли его выпустили, видимо, он ещё нездоров. Так где же он? Может, его перевели в другой блок, ведь здесь не все больные. Но зачем эти странные одежды, чёрные мантии с капюшонами? Неужели здесь всё не случайно, это какая-то игра для него?».

Дальше их ждала прогулка по двору больницы. Они топтали траву, покрытую тонким слоем снега, и их босые ноги оставляли на белом покрове тёмные следы. Он заметил большую статую ангела рука тянулась к затянутым тёмным облакам.

Он ходил по снегу, пытаясь найти камеры наблюдения. Его не покидало чувство, что это похоже на реалити-шоу, социальный эксперимент и других объяснений происходящему он не мог найти.

На поляне собрались пациенты из всех блоков, но даже там не было человека без глаз.

Они гуляли до первого захода солнца. Пациентов заводили по очереди: сначала блок «В», у каждого из которых была бирка с указанием блока и камеры. Затем в шеренгу выстроился блок «С», который был последним в очереди. Корвус и Пестис остановили пациента 404:

— А ты пойдёшь с нами, — сказал Корвус. — Может, уколоть его для спокойствия?

— Я думаю, он будет спокоен, правда, Ду… глас? — сказала Пестис, на секунду замешкавшись с именем. — Ты всё равно поедешь с нами, Дуглас… А будешь сопротивляться, эти два бравых санитара тебя скрутят, посадят на коляску, закрепят ремни так сильно, что руки и ноги онемеют, и, пока ты приедешь куда надо, возможно, их нужно будет ампутировать. После ампутации с тобой будет легче работать…

Она говорила это очень убедительно и с улыбкой; голос был строг, не ощущалось никакой наигранности.

— Куда?

— На ванные процедуры, Дуглас! — ответила она с ухмылкой на лице и без сомнений на этот раз, произнося его имя.

Другого ничего не оставалось, кроме как сесть в коляску. Повезли его через душ в комнату с ваннами. Он помнил это место и мёртвых призраков, лежащих тут.

В самой комнате холод, густой пар покидал рот при каждом выдохе.

— Здесь холодно.

— Скоро согреешься, не переживай, Дуглас!

Корвус и Беллум расстегнули ремни, улыбаясь, явно знали больше, чем он сам.

― Что вы хотите сделать? Вы меня убьёте?!

— Нет, Дуглас. У нас пока не такая задача, — сказала Пестис, открывая вентили на трубах.

Его удивляла её спокойная реакция на возможное убийство.

Он задавался вопросом, действительно ли эти люди лечат пациентов или же они намеренно оставляют их на таком уровне, издеваясь над ними?

«Когда уже, наконец, придут люди с цветами, чтобы сказать ему, что это была шутка? Глупая шутка». ― летала мысел в его голове.

― Я когда-то слышал о гидротерапии. ― сказал Дилан. ― Это когда в ванну наливают холодную или горячую воду, погружают туда человека и оставляют на несколько часов.

―Именно. ― подтвердила Пестис.

― От этой процедуры отказались ещё в двадцатом веке, когда поняли, что она не помогает, а только ухудшает состояние больного. ― сказал Дилан.

Он был очень спокоен до самого конца и был уверен, что с ним ничего не случится, ведь это незаконно. Он понимал, что ему здесь не место, что он здоров и что кто-то просто шутит над ним или устроил огромное шоу.

― Как скажешь Дуглас. ― сказала Пестис с снисходительностью.

Беллум и Корвус взяли его за руки и за ноги, положили в ванну, связали ремнями снова.

— Зачем это?

— Чтобы ты не навредил себе, — ответила Пестис, и в её голосе не было ни капли сочувствия.

— Я и не собирался.

— Все так говорят, Дуглас.

Корвус взял деревянную крышку, которая стояла у стены, — как раз подходящего размера для ванны, с отверстием для головы. Один край он передал Беллуму, и вместе они накрыли ванну. Крышка легла с глухим стуком, и мир сузился до размеров его лица.

Ох, как ему это не понравилось! Сердце забилось быстрее, и он почувствовал, как пульс отдаётся в висках. Но что оставалось делать — кричать и кидаться на всех? В результате его снова скрутят, сделают укол.

— Зовите его, скажите, что всё готово, — велела Пестис.

Беллум вышел.

«О, на этом, видимо, сейчас будут заканчивать наше шоу», ― думал Дилан.

— Тебе сейчас зададут пару вопросов…

— О чём?

— Всё о том же… — сказала Пестис, закурив сигарету. Дым поплыл по комнате, смешиваясь с паром.

— Я уже всё сказал.

— То, что ты говорил, — это выдумки больного человека. Раз ответ скрывается в твоей фантазии, значит, будем лечить.

В ванную зашёл Люций. Его шаги были тяжёлыми, уверенными.

— Тебе сказали, зачем я пришёл?

— Да.

— Я жду.

— Я всё уже сказал в кабинете у твоего отца. Если он тебе отец, а не актёр, которыми вы все являетесь. Меня достало это обращение, я не подписывался, чтобы здесь быть и смотреть на ваши рожи! — моментально завёлся он от царящего вокруг абсурда, и голос его сорвался на крик.

— Знаешь… — Люций помолчал, обдумывая дальнейшие слова, и провёл рукой по волосам. — Когда я тебя нашёл внизу, ты был весь в крови и с переломанными костями, они торчали наружу. Скажем так, если бы это было другое место, не настолько важное для отца, и для всех нас, не было бы того, что сейчас происходит. Понимаешь, если ты не скажешь, как попал вниз, то будет очень плохо. Ты был в столовой сегодня, там железные двери, закрытые. И закрыты они на ключ, без него открыть невозможно.

Люций был уверен в своих словах, и его взгляд мог вызвать страх и неуверенность у любого человека. Тем более у пациента 404, который был скован ремнями и лежал внутри ванны, словно в собственном гробу, и только голова торчала из деревянной крышки.

— Я больше не буду задавать тебе вопросы, лишь буду ждать ответы. Если нужно пробиться через твою фантазию, Дуглас, чтобы добраться до правды, мы пробьёмся! Но ты пожалеешь о своём молчании. Если скажешь правду, мы прекратим. Ты пойдёшь в свою комнату, утром тебя разбудят, ты посетишь ванную, столовую, прогуляешься по свежему снегу, можешь в снежки поиграть, как остальные, а после захода солнца — опять в камеру. И на этом всё, Дуглас.

— Я не выйду отсюда?

— Конечно, нет. Мы таких как ты не выпускаем… Это не входит в наши планы. Ты болен, Дуглас. Тебя нельзя выпускать. Мы можем и попытаемся тебя вылечить, как мой отец хочет, — клин клином. Через боль к стрессу, глядишь — может, и поможет. У нас небольшие познания в этом деле. Мы всего лишь наблюдаем за такими, как ты, вырабатываем методики лечения… Как мой отец сказал: вы всего лишь наш ресурс, о котором никто не вспомнит.

— И чем мы вам так полезны?

— Это я тебе сейчас не скажу, придёт время — мы покажем.

— Как показали человеку без глаз? Где он? — его пронзила мысль, острая, как лезвие. — Я понял, понял, вы играете роль секты, я прав? Вам заплатили, чтобы вы играли сектантов, типа вы убиваете пациентов, а я должен расследовать это? Вы же в это со мной играете? Отличное шоу, …лять! Я бы похлопал вам всем, но руки мои связаны.

— Дуглас…

— Перестань меня так называть! — закричал он, и крик этот вырвался из самой глубины. — ХВАТИТ! ЗАКРОЙ РОТ! Меня не так зовут. Развяжите меня!

Санитары не дёрнулись с места, лишь улыбались в ответ — Корвус скалил зубы, Беллум постукивал дубинкой по ладони.

— Хватит улыбаться, мудаки! Вы меня незаконно здесь держите, суки!

— Как скажешь. — Люций встал со стула и поставил его на место, и звук этот эхом разнёсся по комнате. — Вопрос остался тем же! Буду ждать ответа… А знаешь, мне кажется, мой отец придумал это всё… лишним…

— Да, мне тоже так кажется!

— …Я бы лучше своим методом узнал то, что мне надо. Это было бы быстрее, чем всё это. Ему не нравятся мои методы, он боится за меня, что я сильно кровожадным становлюсь, зверею. Признаюсь, я от своих методов без ума и испытываю просто невероятное наслаждение.

— Угу… Всё сказал?! Пошёл к чёрту со своей методикой. Отпусти меня!

Люций посмотрел на всех — на Пестис, на Корвуса, на Беллума, — и в его глазах загорелся тот самый огонь:

— Вы знаете, что делать. Отцу нужен ответ. Включай, хочу посмотреть на его лицо!

Готовься, стисни зубы…

Пестис открыла вентиль. Труба, что шла по стене и вела к ванне, задрожала от потока воздуха, и по ней с глухим гулом потекла вода.

Всем телом 404-й ударил по крышке ванны, и дерево затрещало:

— Вы что делаете? Это же кипяток. Выпустите меня!

Все присутствующие сохраняли невозмутимое выражение лица и наблюдали за пациентом, который покраснел и кричал от боли.

Он всё время думал, что это шутка, розыгрыш. В надежде смотрел на дверь ванной…

Кипящая вода покрыла его тело и впиталась с острой болью, появились волдыри…

…Он всё представлял, что в эту самую дверь войдут с цветами…

Но волдыри лопались, кожа сползала с тела кусочек за кусочком…

…И сообщат, что он выиграл большой приз, продержался…

Безжалостная вода разрывала мышцы, связки…

….в испытании на выносливость…

добираясь до костей…

….Приз должен быть огромным, как и его боль.

Горло надрывалось от крика, обжигающая вода разрушала кожный покров, а крышка ванны дёргалась от его ударов, но ремни, которыми он был закреплён, держали крепко. От острой, невыносимой боли он потерял сознание, и крики утихли — повисли в воздухе, как оборванная струна.

— Сколько градусов? — спросил Люций у Пестис.

Она взглянула на термометр, вмонтированный в трубу.

— Сто тридцать один.

— Слабовато, — заявил Беллум и сплюнул на пол.

— Слабовато? — возразил Корвус, и его голос дрогнул. — Сто тридцать один градус для тебя слабовато, да ты хоть знаешь, что такое сто тридцать один градус?

— Он получил ожог где-то третьей степени, — сказала Пестис, и её голос был спокоен, как у врача на обходе.

— Он умер? — смотря в его открытые, застывшие глаза, спросил Корвус.

— Умер? — переспросил Беллум. — Это же вода!

— Беллум, ты тупой. От боли может и сердце остановиться!

— Не только, — отозвалась Пестис, затягиваясь сигаретой.

Они все спокойно обсуждали эту ситуацию, словно речь шла о погоде.

— Он жив, — сказал Люций, и в его голосе прозвучала странная уверенность. — Вы видели, в каком он был состоянии. Если не умер тогда, то и сейчас не должен. Если отец не ошибается в своих предположениях.

— Ну, ты посмотри в его глаза и повтори, что он не умер… Они же мёртвые! — сказал Корвус.

Повсюду пар. Пестис перекрыла вентиль. Шея пациента покраснела, покрылась волдырями, которые тут же лопнули, и по коже потекла сукровица. Пестис осмотрела его глаза. Глядя на него, они понимали, что он мёртв.

— Я надеюсь, что он умер, и мы перестанем называть друг друга идиотскими именами, — сказал Беллум, и в его голосе прозвучала усталость.

— А что тебе не нравится? — спросил Люций.

— Тебя-то называют настоящим именем, Люций, — сказал Беллум. — А у меня мёртвый язык, надеюсь, это ничего не предвещает для меня.

— Не волнуйся. Пока у нас больница переполнена людьми, ты не умрёшь!

— Это хорошо.

— Сколько градусов? — спросил Люций.

— Сто сорок.

— Ну оставь так…

Неожиданно пациент сделал глубокий вдох — грудная клетка вздыбилась под крышкой, — и тут же почувствовал нестерпимую боль от кипятка. Он закричал и начал биться телом о крышку, словно рыба, выброшенная на сушу.

— О, очнулся, — спокойным голосом сказал Корвус.

— Значит, отец не ошибся.

— Ну, это надо смотреть дальше, — сказала Пестис, выпуская дым в потолок.

— А я так надеялся, что он сдохнет, — с отвращением вздохнул Люций, и в его глазах мелькнуло что-то тёмное.

— Мы долго будем смотреть? Мне надоели его крики, — сказал Беллум.

— Можно идти.

Все они покинули комнату, и их шаги затихли в коридоре. Он остался один — один с мучительной болью, которая пронизывала каждую клеточку тела. Он продолжал кричать, напрягая свои связки, пока голос не сорвался в хрип. «Ублюдки!» — вырывалось из него, пока были силы, а затем он затих. Только пар поднимался к потолку, вода продолжала обжигать тело.

Глубокая ночь. Тёмное небо среди ярких звёзд, и сегодня полумесяц не одинок — его лучи попадают в единственное окно в комнате. Они отражаются от кафеля, освещая пол ванной, который кажется покрытым синевой, как кожа утопленника.

Он лежал, не двигаясь, без сознания, склонив голову набок. Его губы были бледны, будто конь самой смерти. Сама смерть, поцеловав его на прощание, дала ему малейшую возможность душе сбежать от мучений…

Глубокий вдох всей грудью — и не менее глубокий выдох, сопровождаемый густым паром. В холодной комнате от горячей воды осталась лишь насмешка над его телом; теперь он окутан в ледяную воду. В нос въелся резкий запах плесени из углов этой комнаты, пробудив его и вернув душу заключённого назад, в собственную тюрьму.

Он вздрогнул, будто от удара током. Пробудился от старых кошмаров, забыв, что уже находится в кошмаре.

В темноте у своих ног он увидел тёмный силуэт худой девушки. На ней было что-то похожее на ночнушку — ветхую, рваную по подолу. Её ногти были длинными, а волосы выглядели неухоженными; их спутанные концы свисали до костлявых плеч. Она смотрела на него, не двигаясь, и в этом взгляде было что-то, от чего кровь стыла в жилах.

Это напомнило ему ночь в первом попавшемся отеле после Долсона, когда он заснул. Открыл глаза и увидел очертания незнакомца в капюшоне, который стоял у его ног, как тень. Тот смотрел так же прямо, как эта девушка сейчас, и его взгляд был ощутим до дрожи, до самых костей.

Тогда он не мог пошевелиться, ощущая паралич тела, — так же, как и сейчас, когда связан ремнями. В тот раз он не мог ничего сказать, лишь молча наблюдал. В этот раз он молчал из-за сорванного горла, ощущая лишь боль, но и силуэт не сказал ни слова. Только смотрел.

Она сделала шаг назад и исчезла в тёмном углу комнаты. В тот раз он смог встать с кровати и отдышаться после страха, который сковал его лёгкие под прессом. Сейчас он не мог пошевелиться.

Одежда после горячей воды прилипла к телу. Он уже не чувствовал той боли, которая была от кипятка, — лишь ночной холод и ледяная вода. Губы задрожали, зубы застучали друг об друга, и этот стук эхом разносился по пустой комнате.

Он попытался позвать на помощь, но боль в сорванном горле напомнила о себе. При второй попытке раздался всего лишь писк, который, возможно, могли услышать только мыши.

О чём ещё человеку остаётся думать в тот момент, когда мысли полностью заняты болью и нет ничего другого, кроме как погрузиться в мир фантазий и на мгновение сбежать от реальности, веря в лучшее… Он поймал себя на мысли, что именно об этом и говорил Айзек: «Все ищут безопасное место, даже в своём собственном разуме».

Он отказывался верить в свою невменяемость, слова Айзека казались ему абсурдными. Как и вся его жизнь, которую он знал и помнил до этого дня, — она казалась ему ненастоящей, выдумкой сознания?

«Только не я, только не мой мир. Я никогда не искал безопасности — служба в армии, вылеты на горячие точки. Уж что я точно искал до армии, так это не одиночество, не быть опять брошенным. А после — поиски необъяснимого на грани собственной смерти, чтобы оправдать себя перед собой, что я ни в чём не виноват. А если виноват, то белая комната ждала меня, и мои кошмары поспособствовали страху о ней, — бурчал он себе под нос, и слова эти были единственным, что согревало его. — И к чему я пришёл? К той же грязной комнате одиночества?» ― куча мысль не покидая его голову.

Он был опечален, потому что надежда его покинула, когда он понял, что шоу закончилось на моменте ужасной, невыносимой боли. Такой опыт в его жизни был только один раз — ожог на шее во время последней миссии, который оставил память в виде шрама о том дне. Он боялся представить, на что теперь похоже его тело.

2. ВСЁ БЫЛО КАК ВО СНЕ…

Наутро его разбудили крики людей за стеной, где с утра мыли больных, обливая их из шланга ледяной водой. Он был слишком истощён, чтобы кричать, но, не открывая глаз, всё же попытался выдавить из себя: «Помогите…» — и голос его был не громче шёпота.

Ещё одной тёмной ночью он проснулся на том же месте. Почему он всё ещё здесь, почему никто не пришёл навестить его? Неужели о нём уже забыли? Может, он уже умер? И то, что было поиском смысла, теперь стало этим буквально. Он — призрак. И теперь он будет лежать здесь вечность. Ведь как можно выжить с такой болью? Теперь это его могила, его пристанище, убежище и дом, как в книге «Мёртвая аллея». Призрак в одной комнате.

Слышны шаги. Скрип двери.

— Ох, смотри, сколько крови в этой воде! — сказал Корвуса, и в нём звучало скорее любопытство, чем тревога.

«Я — труп…, и они пришли убраться».

— Проверь, он живой? — спросил Беллум.

Они достали его из ванны и посадили мокрого на коляску.

«Вы увозите мой труп и закопаете где-то? Надо дать им знать, что я жив… Не могу… Трудно».

Его везли куда-то. Он не мог пошевелить ни одной частью тела, не чувствовал ничего, поднять голову было непосильным трудом, как и сказать что-либо. Его голова была наклонена. Он услышал щелчок двери.

— Ну, здесь мы и расстанемся, — произнёс Корвус.

«Под ногами огромная пропасть, там внизу — гора тел» ― видел он.

Резкий толчок вперёд, его сбросили с коляски к этим телам. «Он летит вниз, и в них он видит себя. Лица этих тел — как его отражение. В унисон они открывают глаза, и хриплый, жуткий шёпот разносится: «Береги голову».

Голова ударилась о кафель. Бум! Тело распласталось по всему полу.

— Думаю, ты найдёшь дорогу к своей палате. До завтра, Дуглас. Не думай, что с тобой закончили, Айзеку и Люцию нужны ответы. — Дверь хлопнула, замок защёлкнулся.

Он был рад, что к нему обратились, хоть и не его именем. Он все равно был рад и этому. Без сил он сразу уснул прямо на кафельном полу. По сравнению с водой, кафель показался не таким холодным.

Раздался резкий звук, хлопок двери где-то вдалеке, и он проснулся. Открыв глаза, он увидел перед собой плитку черно-белого цвета, испачканную кровью с его лба. Слабость никуда не исчезла. Он попытался пошевелить ногой и почувствовал лёгкое движение кончиков пальцев на ноге.

«Отлично, хоть что-то!»

Его организм был истощён, он давно не ел и не… лучше и не вспоминать про воду. Подняв голову, он увидел, что по коридору ходят пациенты, будто ничего не случилось.

Ему было трудно подняться самостоятельно, и он подполз к стене. Не спеша, он поднялся на колени, а затем уже и на ноги, держась ладонями за стену.

Все двери были открыты. За пациентами никто не следил. Во всяком случае, здесь, в столовой и на лужайке, где они гуляли, были смотрители. Сейчас пациентов гораздо больше, чем в первый раз, когда он проезжал на коляске. Дойдя до первой попавшейся палаты, он заглянул в неё.

Женщина лет за тридцать с некоторой агрессией в голосе что-то высказывала стене. Было трудно разобрать, что именно она говорит, так как её речь была быстрой и невнятной, с недосказанностью в каждом слове.

Она почувствовала, что за ней наблюдают, и обернулась, злобно посмотрев на него. Сделав несколько больших шагов в его сторону, она остановилась у порога:

— МЫ ПОГОВОРИМ С ТОБОЙ ПОЗЖЕ! СНАЧАЛА Я РАЗБЕРУСЬ С ТВОИМ ОТЦОМ! — крикнула она и хлопнула дверью камеры, закрыв её за собой.

Он от испуга отпрянул назад и упал на спину. Поднимаясь, он посмотрел в противоположную палату — там на полу сидел мужчина лет сорока, что-то шептал под нос и безумно качался. Но это не мешало ему писать кровавым пальцем на стене, выводя какие-то буквы.

Попытка подняться номер два, и она оказалась успешной.

Впереди ещё две открытые камеры, а за ними ― его.

В третьей — пожилой мужчина с седыми волосами, без одежды, со спиной в шрамах. Он молился, стоя на коленях и глядя в окно:

— Она заслужила моего строгого наказания, Господь мой, она притворялась невинной. Она изменится, Господь мой… Кто, если не я, должен нести крест и наказывать всех обманщиц… Так меня научила мать, а ты её, явился во сне и указал путь. Я сжёг её заживо. Я жёг её, но был стоек к её крикам, она обещала дать мне все, что захочу… Но я верен пути, я верен тебе… — на этом его шёпот закончился, и он замер, глядя в окно.

Пациент 404 продолжал свой путь, медленно переставляя ноги. Все мышцы его тела гудели от усталости. Ноги начали подкашиваться, и он упал на колени, хотя уже почти достиг своей палаты. Ему оставалось только повернуть налево и войти в неё. Но тут он повернул голову направо и увидел мужчину, который сидел на полу. Одна его нога была выпрямлена, а другую он прижимал к груди. Мужчина опирался локтями на колено. Ему было около тридцати лет. Он был жилистым, с чётко выраженными скулами, небольшим носом и квадратным подбородком. Его волосы были короткими и черными.

«Мечта всех девушек, что он мог забыть здесь? Что он сделал?» — подумал 404.

Мужчина убрал с глаз пальцы и посмотрел…

…На нас…

…404 тут же отвернулся, пытаясь отползти в свою палату. Мужчина же с лёгкостью встал. Его взгляд был как у стервятника:

— Какое красивое лицо! Мой отец всегда говорил мне: «Завидуй тем, кто красивее тебя, ведь ты не станешь таким же, как они». — Он схватил беспомощного соседа и повернул его к себе, а затем правой рукой ударил его в ухо. — И вот, я завидую! И поэтому я решаю этот вопрос так. Либо я, красив, а ты нет, и по-другому быть не может.

Незнакомец за ногу схватил его, он поволок 404 в палату, но не успел сделать пару шагов незнакомец, как на него всем телом накинулась девушка. Она вцепилась ногтями в его лицо, и по щекам мужчины потекла кровь, пока он не отпустил свою жертву.

Псих истерично выкрикнул:

— Безумная тварь! — и захлопнул двери своей палаты так, что эхо разнеслось по коридору.

— Ты как? — спросила его спасительница милым тихим голосом, и этот голос был как бальзам на израненную душу.

— В глазах мутно, всё плывёт.

— Это, наверное, от ушиба. Должно пройти. — Она вытерла ему лоб и глаза от крови краем своего халата, и движения её были осторожными, почти материнскими.

Перед ним сидела молодая девушка, коротко стрижена; без волос её лицо казалось особенно открытым и беззащитным, лица невозможно было не заметить. Серо-голубые глаза глядели печально, будто видели дальше стен этой комнаты. Брови густыми, тёмными, и от этого взгляд казался глубже. Курносый носик, пухлые губы, маленькие ушки, овальный подбородок, тонкая хрупкая шея — каждая черта будто существовала ради совершенства. Худощавое тело — такое же, как у всех здесь, но в ней было что-то иное, изящное. В ней оставалось что-то своё, не сломанное, — и потому она выделялась среди этой толпы безумцев.

Она сразу понравилась ему. В ней он увидел что-то знакомое, родное и близкое. Он не мог объяснить свою духовную привязанность, но в её глазах хотелось раствориться, утонуть, как в глубоком синем море.

— Кто ты? — с удивлённым лицом спросил он, не понимая, что она забыла в таком месте.

— Меня зовут Лили, — сказала она, продемонстрировав красивую улыбку. — А тебя как зовут?

Он на секунду замешкался:

— Дилан… Меня зовут Дилан, Лили. — Он тоже улыбнулся, но, определённо, из-за уставшего потрёпанного вида это получилось не так ярко, как у неё.

— Приятно познакомиться, Дилан. — Она помогла ему встать, и её руки оказались неожиданно сильными. Потом через паузу добавила: — У тебя очень злой сосед… И это опасное место.

— А есть неопасные места? Последнее время мне причиняли боль вовсе не пациенты.

Она дотащила его в комнату, помогла лечь на кровать, а после закрыла двери:

— Мне жаль. Но всё же будь осторожен. Особенно остерегайся Томаса, он ненавидит мужчин, у которых лица красивее его.

— А у меня лицо разве красивое?

— Да. — С непонятной гордостью ответила, засмущавшись, Лили.

— И что он с ними делает?

— Чаще всего уродовал всякими способами. А был случай, он вырезал у одного парня лицо и примерял на своё, ходил так пару дней по дому.

— Это ужасно. А кого ещё тут стоит бояться?

— Когда-то были… за стеной мужчина, он несколько женщин сжёг за…

«Когда-то были?» — в голове у пациента возник вопрос, но он отмахнулся, продолжая слушать.

— …распутство. Была женщина, которая ссорилась со стеной, в порыве гнева убила своего мужа. Её сын застал её над телом отца, и она, плача, наносила удар за ударом. Увидев своего сына, она закрыла все двери, а затем с улыбкой зашла в его комнату, держа за спиной нож. Понимаешь, что дальше случилось. Искренние признания душевнобольных несут за собой ужасы, хаос и непонимание. Убийцы своих родителей, детей, братьев, просто незнакомцев, как Томас. Все здесь с бесконтрольным гневом. Кто-то не помнит, что сделал, но за их спиной десятки убийств. А кто-то рассказывает каждую мелочь своего преступления, наслаждаясь каждой секундой рассказа.

— Что ты здесь делаешь?

Она не спешила с ответом.

— Измена мужу, — почти шёпотом сказала Лили.

— Измена, за неё сажают в лечебницу? Разве… Какой сейчас год, Лили?

— Я уже давно не считала года, здесь это сложно. Но я видела календарь, когда нас выводили на прогулку. Там было седьмое января тысяча девятьсот девятнадцатого года, это было дня два назад или больше… Я путаюсь в днях.

Он вздохнул. «Неужели и она подставная? А может, ошибаюсь я и сейчас действительно тысяча девятьсот девятнадцатый год? Но как это могло произойти?»

— Ты извини меня, я устал и хочу спать.

— Хорошо. Мне уйти?

— Да. — Как бы это грубо ни было перед спасительницей, но доверия к ней нет, как и ко всем здесь. — Извини.

— Не извиняйся. — Она встала с кровати. — Я понимаю, ты устал и хочешь побыть один. Не забывай закрывать двери, здесь нет засовов, но это хотя бы добавляет чувство безопасности, и так легче заснуть.

Лили вышла из палаты, закрыла за собой дверь и бросила последний взгляд на него перед уходом.

Он вошёл в комнату в приюте. Свет, безопасность — всё это было таким настоящим, что хотелось просто закрыть глаза и остаться здесь навсегда.

Десять лет. Элайза рядом, обнимает его во сне. Тепло её рук было сильнее солнца, будто она держала в себе весь мир.

Резкий рывок — и чьи-то пальцы вцепились в его лодыжки из темноты коридора. Его потянуло в чёрную пустоту, и комната исчезла, как будто её никогда и не было.

404 упал лицом на пол.

— Просыпаемся! — рявкнул Беллум.

— Пора на новые процедуры. — Корвус положил колено на его шею, прижав к холодному кафелю, пока Беллум вкалывал успокоительное. Игла вошла в плечо, и мир стал зыбким.

— А кроме вас, ещё кто-то есть в этом месте?

— Увы, нас назначили твоими личными санитарами. Нам это тоже не нравится. Но Айзек хочет узнать правду.

Они посадили его на коляску, пристегнули ремнями — туго, до боли в запястьях.

— Ну что, повеселился вчера? — спросил Корвус у Беллума, и в его голосе прозвучала искренняя заинтересованность.

Оба они везли своего любимого больного по коридору и лениво общались, как два старых приятеля.

— Да. Я нашёл того ублюдка, который перерезал мне шею в баре.

— Помню. Рана была глубокая! — заметил Корвус.

— Ага, крови до хрена потерял. Он прямо артерию перерезал. Кровь струёй брызгала. Сами те уроды дали дёру, подумав, что я уже не жилец.

— Представляю, как они обосрались. Это должно было быть небольшой потасовкой, а перешло к непредумышленному убийству.

— Обосрался тот чувак от страха… дважды. Когда он разбитой бутылкой полоснул мне по горлу…

— Прости, что перебиваю, — сказал Корвус, — долго…

— Заживала?

— Да.

— Кровь остановилась через несколько… До минуты, может, меньше! Сама рана зажила, — Беллум сделал паузу, пытаясь вспомнить, — вот на следующий день, как ты увидел, что у меня глубокая рана, так под вечер остался шрам от пореза, а уже наутро и он пропал. Как будто и не было ничего.

— Это просто… Нет слов. Что она делает… Как заживляет, это просто голова кругом.

Они спускаются по ступенькам, и коляска подпрыгивает на каждой.

— И что было дальше с тем чуваком?

— Он меня увидел в этом баре. Попытался вспомнить, я ли это. Смотрел на шею, выискивал порез. Я подпил, подошёл к нему. Он уже был намного спокойней, чем в первую встречу. Тот случай охладил его пыл, ведь он думал, что убил человека. Я допил бокал пива у его столика, он был не один, с друзьями. Они все в тот момент сидели и молчали, смотрели снизу вверх на меня. Я разбил бокал об голову одного из его друзей. И началась драка во всём баре, опять. Столы все на полу, стулья летели от одной стороны бара к другой, разбивались об головы и спины. Я начал бить морду тому ублюдку, раз за разом мой кулак сталкивался с его лицом. Я вырубал его с каждым ударом, но встряхивал, чтобы привести вновь в сознание. Левой рукой держал за горло. Где-то уже на ударе десятом на его лице не осталось ничего живого, и я почувствовал резкую острую боль в спине. Повернулся — там был его дружок, он меня ножом бил. Из-за его ударов я потерял много крови и сил. Ну, лицо я ему подмял, и он ушёл из бара без зубов.

— Ты можешь навести полицию на себя…

— Нет, нет… Что они скажут полиции? — возмутился Беллум, перебив Корвуса. — Была драка в баре, и мы сначала перерезали парню горло бутылкой, а у него ни следа, потом ножом нанесли пару ударов, и он выжил? Ты так себе представляешь их разговор? Ну удачи… Жду их здесь, в психушке, после такого.

— Зачем тебе это?

— Так весело! Я чувствую себя в такие моменты всесильным. Тебе никто не противник, силы безграничны. Страха нет, ты свободен, и это прекрасно. И я повторю слова Айзека «Поздравляю господа! Мы убили смерть».

― Не совсем убили. ― сказал Корвус. ― Пока есть уколы и кровь.

― А вот вопрос к тебе — зачем это тебе?

— Ты сам прекрасно знаешь… Мой организм не принимает пищу, кишечнику кранты. Где и что подцепил — не знаю. Когда ем, еда выходит обратно с рвотой и кровью, боль меня раздирала изнутри, такая, будто я ел не кашу, а мелкие гвозди. Перестал есть, после нескольких недель истощился, но не хотел больше испытывать эту боль. Идя по ночному городу, был готов к смерти, лишь бы не испытывать эти мучения. Потерял сознание в одной подворотне. Но вскоре почувствовал, как чьи-то руки берут меня и кладут на тележку. Наверное, подумали, что я умер, и моё тело сожгут. Но когда я позже открыл глаза, то увидел её. Моё время пришло, ведь передо мной лежала сама чума — старая женщина смотрела на меня, не моргая, изо рта шла кровь, нос сгнил, кожа хоть и была чернее ночи, но лицо было бледное, как у трупа. Как оказалось, я ошибся, это была…

— Пестис, — хмыкнул Беллум.

— Да.

— Ей в жизни не повезло. После такого её иммунитет стёрся, и каждая болезнь, даже лёгкая простуда, не обходила стороной.

— Когда нас нашёл Айзек, у неё были туберкулёз, малярия, холера, тиф, сифилис, из-за этого сгнил нос и верхняя губа, — продолжал Корвус за Беллумом. — Айзек помог нам вылечиться. Благодаря ему я спокойно живу без еды. А Пестис относительно вылечилась от всех болезней, которые были. Посмотри на неё, какая она молоденькая и красивая… Не похожа на ту старуху, что я увидел в первый раз.

— Айзек нашёл нас в тёмные времена нашей жизни. Меня он нашёл у бара с проломанной головой, истекающего кровью. И плата за это невелика — «молчи и работай».

404-го смутил разговор двух безумцев, а ещё его называют больным, а не их. Жаль, он не видит их лиц после укола. Видимо, они смеются над ним, придумывая эти глупые истории на ходу, в надежде, что он поверит им.

Он почувствовал по всему телу холод и понял, что его завезли в душевую. По коже пошли мурашки, как только он представил, что на него направят шланг и хлынет ледяная вода. Но они миновали душевую.

Он слышал знакомые голоса Пестис и Люция, от стен доносилось эхо — объёмное, гулкое. Помещение большое. Он снова вспомнил, что находится после ванн. Комната с бассейнами, в них полно трупов, лежащих на дне.

Его пересадили на железный стул. Сняли одежду. Он не понимал, зачем и что ждёт дальше. Руки и ноги застегнули ремнями — холодная сталь впилась в запястья. И ненадолго воцарилось затишье.

— Что вы делаете? — спросил он.

— Всё то же, Дуглас, — ответил Люций. — Мне нужны ответы!

— Мне нечего ответить, ведь я не знаю того, чего не было!

— Ну, тогда мне жаль, Дуглас, — сказал Люций. — Значит, наше лечение продолжается, и мы будем добиваться, чтобы ты вспомнил, как попал в подвал.

— Лечение? Это вы называете лечением?.. Вы меня сварили заживо… Я даже не представляю, что с моим телом творится после такого. Такую боль я лишь раз испытывал в жизни. Это не лечение, это пытки!

После его слов стул приподнялся над землёй и дёрнулся, полетев назад.

— Что вы делаете?! — воскликнул он испуганным голосом.

— Не волнуйся! С твоим телом всё хорошо.

— О, это прекрасно, — несмотря на испуг, раздражённым и саркастичным голосом сказал он. На секунду ему показалось, что его подвесили над пропастью.

— Продолжаем эксперимент и лечение.

Внезапно пациент упал вместе со стулом. Он почувствовал холод воды всем телом и за секунду оказался под водой, а стул встал на дно. Он задержал дыхание на минуту, но его всё ещё не подняли. Затем он больше не мог задерживать дыхание, и вода начала поступать в рот — холодная, хлорированная. Он попытался вырваться из ремней и позвать на помощь, но было уже поздно. В его лёгкие попала вода, и её становилось всё больше и больше. Его зрение вернулось, и он увидел, что над ним несколько метров воды, после чего потерял сознание.

Позже он открыл глаза и увидел, что висит над бассейном. Беллум держал верёвку, которая проходила через балку над потолком, а от неё четыре петли были закреплены на ножках стула. Он посмотрел на своё тело — оно было без ожогов, как и говорил Люций. На краю бассейна стояли Корвус и Пестис.

— Вот видишь, а ты боялся, — сказал Люций. — Может, ты всё выдумал, Дуглас? Сколько, Корвус?

— Сейчас 11:24, — сказал Корвус, смотря на наручные часы на левой руке.

Пестис записала что-то на листке бумаги.

— Продолжаем! — сказала она. — Беллум, отпускай.

— Нет… — Пациент закричал, но всё равно камнем полетел вниз.

И опять оказался на дне бассейна, задержал воздух, попытался освободиться от ремней. Постепенно вода проникала в рот, после уже не было сил сдерживаться, и он всё-таки впустил её. Под ногами увидел трупы людей, в глазах потемнело.

Лёгкие вновь вытолкнули воду. Открыв глаза, он видел всё ту же картину. Беллум держал верёвку.

— 12:44, — Пестис записала. Посмотрела на Беллума и кивнула.

— Нет… Прошу…

За долю секунды он опять на дне, но в этот раз не успел набрать в лёгкие воздух, так что не было и попыток вырваться из ремней…

Выкашлял воду, не успев очнуться, прийти в себя, услышал:

— 12:54 — 14:14…

И снова полетел вниз.

— 14:24 — 15:44… Опускай…

— 15:54 — 17:14… Опускай…

Корвус поменялся местами с Беллумом…

— Прекратите… Зачем это всё? — измученный успел раз спросить он, но никто не ответил.

— 17:24 — 18:44… Опускай…

— 18:54 — 19:14… Опускай…

— 19:24 — 20:44… Опускай…

— 20:54…

— Думаю, хватит, — сказала Пестис. — Доставайте его.

Беллум палкой с крюком зацепил стул и потянул к краю бассейна.

— Корвус, отпусти его.

Он сидел, мокрый, трясущийся, и никак не мог согреться. В голове звенело, а в ушах всё ещё звучали эти пары цифр, складываясь в одну невозможную сумму.

Пестис щёлкнула застёжкой журнала и буднично, как будто докладывала о расходе дров, произнесла:

— Итого: восемьдесят минут суммарно за чертой.

На секунду в комнате стало тише, чем до начала.

— Что дальше? — спросил Беллум у остальных.

— Везите назад, пусть высыпается до завтра. Оденьте его, — сказала Пестис. — Думаю, мы все сегодня устали.

Открыли двери в блок, развязали руки, ноги и скинули на пол коридора, закрыв на ключ двери.