Бесплатный фрагмент - Клиника «Обскур». Часть 1.

ВНИМАНИЕ

Книга содержит сцены насилия, жестоких убийств, психологического давления, а также подробные описания ПТСР, суицидальных мыслей и психических расстройств.

Если вы чувствительны к этим темам, пожалуйста, отнеситесь к выбору книги ответственно.

Все события и персонажи вымышлены. Любое сходство с реальными событиями случайно.

Ось

Дневник Д. А.

Одержимость искать правду ощущается как искра за грудиной — не погасить. Раздуваешь, раздуваешь, пока в лёгких не начинает жечь, пока рассудок не сворачивается по краям, как обгоревшая бумага. Он сгорит. Это не вопрос «если». Это вопрос «когда». Всё, что может произойти плохого, — произойдёт. Шутливый философский принцип стал его семейной аксиомой.

Растворяясь в тлене, скрытый в собственном дыму, закапавшись в пепле, чтобы снова ожить подобно одной мифической птице. Там, где всё кончится, начнётся его прошлое, и оно пойдёт вспять, как плёнка, перемотанная до чёрного кадра.

Ось — не точка. Ось — это путь, по которому можно идти в обе стороны. Это его родовое право, вшитая в кровь ещё до того, как он научился дышать.

Это не книга. Просто дневник. Человека, у которого есть история, и я записал её для себя — и ещё для двоих. Они явятся из темноты, на каком-то витке, когда запутанные все дороги.

Все бусины уже нанизаны на одну нить. Так было — и так будет. Кто-то сделал это до нас. Спираль помнит своё начало. С этого мига она начнёт новый виток.

Занавес поднимается.

Там — тишина. И он в центре.

АКТ: 1. Семь демонов в моём доме

Такое жалкое начало. ГЛАВА I

Коридор узкий. Я иду — шатаюсь от стены к стене, плечо задевает облупившуюся краску болотного цвета, и она осыпается чешуёй.

Где-то там, в потолке, лампа, но она умирает — свет моргает, растягивает тени, разрезает глаза. Каждое мерцание отдаётся в глаза тупой пульсацией, будто кто-то давит пальцами изнутри. Я щурюсь. Слезы текут сами, горячие, солёные, и я не могу их остановить. Наверное, так чувствует себя человек, который слишком долго смотрел на солнце — только здесь солнца нет.

Я опускаю голову. Это спасает. Смотрю в пол, кафель рассохлись, потемнели, и в каждой щели — кровь. Она въелась в дерево, застыла слоями. Свежие следы ведут вперёд, старые — теряются в темноте.

Шум нарастает. Сначала это просто гул — как радио на мёртвой волне. Потом крики. Они рвутся из-за дверей, из-под пола, из стен. Стоны, смех, чей-то голос молит, другой проклинает, третий поёт — бессвязно, громко, до хрипоты. Барабанные перепонки пульсируют, и я чувствую, как вибрируют кости черепа.

Вдох.

Плесень. Моча. Испражнения. Что-то сладковатое под ними — может быть, гниющая простыня, может быть, открытая рана. Воздух плотный, спёртый; он не входит в лёгкие, его приходится заталкивать. Язык чувствует соль и металл — привкус крови на губах. Моей? Чужой? Желудок подкатывает к горлу горячим комком.

Дрожь начинается откуда-то из-под лопаток и растекается по позвоночнику вниз, до самых пяток. Руки ледяные, хотя воздух спёртый и душный. Я не помню, когда ел. Я не помню, когда спал.

Я просто шагаю дальше. Шатаюсь.

По коридору, который всё не кончается.

1. Я ПОМНЮ…

Женщина держала мальчика за руку слишком крепко, держала его ладонь — холодно, отчуждённо, как держат чужого ребёнка, которого велено передать с рук на руки. Как чемодан. Как вещь, которую боится уронить, но не боится потерять. Её пальцы были холодными. Мальчик смотрел на них — длинные, бледные, с острыми ногтями. На одном сколот лак. Красный. Как кровь, которую он однажды видел на асфальте. Вторая рука сжимала папку с документами.

Мальчик поднял голову. Золотистые прямые волосы. Карие глаза. Она плакала. Слёзы текли по впалым щекам, оставляя мокрые дорожки, нос заострённый, будто его затачивали изнутри, покраснел и дрожал. Она была красивой. Даже когда плакала.

Дверь трёхэтажного дома открылась. Перед мальчиком с тёмными волосами и зелёными глазами, раскрылся просторный холл с высоким потолком. В воздухе витал аромат дерева и воска.

Их встретила женщина с кудряшками — мелкими, рыжими, пружинящими при каждом движении головы. Она взяла папку. Зашелестели страницы.

— Так-с… Мальчику восемь лет… А имя? — брови вверх. — Вы не указали имя.

Блондинка замерла. Вопрос был простым — настолько простым, что она растерялась, словно её спросили о постыдном.

— У мальчика должно быть имя.

Женщина оглянулась. Муж стоял поодаль: высокий, рыхловатый, русые волосы зачёсаны набок, синяя рубашка в тон глазам, брюки с отглаженной стрелкой. Смотрел куда-то мимо — на стену, в окно, в пустоту.

— Дилан, — сказал он безразлично.

Пауза.

— …Адамс, — хрипло добавил, прочистив горло.

— В честь деда? — блондинка не сводила с него глаз.

— Почему бы и нет? Он был для меня никем.

— Хорошо.

На блондинку внезапно нахлынули эмоции:

— Прости нас! Мы не хотели — так получилось! Нам нужно так поступить…

— Линда! Пошли! Хватит! — муж перебил резко, как захлопнул дверь.

— Иду!

Она разжала пальцы. Ладонь мальчика выскользнула из её руки — и её тут же обдало воздухом, прохладным и чужим. Каблуки застучали по крыльцу. Звонко. Быстро. Стук оборвался на нижней ступени — дальше только хруст гравия под подошвами.

Он смотрел им в спины. Они удалялись — два силуэта, мужской и женский, — и ни один не оглянулся. Ни один не замедлил шаг. Мальчик не плакал, не кричал, не бежал следом. Просто смотрел, как две фигуры становятся меньше, меньше, пока дорога не забрала их целиком.

Внутри — туман. В голове — белый лист. Детства нет. Есть только белая вспышка, и до неё — ничего. А после неё: старый заброшенный дом, машина, город за окном, леса, сменившиеся полями, и вот это крыльцо. Вот эта дверь.

— Ну что, Дилан Адамс, названный в честь деда. Приятно познакомиться. Меня зовут Элайза.

— Просто Элайза? Без «мадам»?

Он сжал её руку. Крепко. Та была тёплой, мягкой — совсем другой. И отпускать её не хотелось.

— Без «мадам». Просто Элайза. Пойдём, покажу твою комнату.

ПРИЮТ «МАДАМ ЭЛАЙЗЫ»

Гостиная оказалась огромной. Дилан медленно обводил её взглядом, пытаясь нащупать в памяти что-то похожее — такие же высокие потолки, такое же эхо шагов, — но память не отзывалась. Белый лист. Только вспышка.

— Это ваш приют? — спросил он.

— Да, по наследству. Дедушка построил этот дом, позже он достался отцу. Когда отец встретил маму… — Элайза замолчала на полу фразе, и что-то дрогнуло в её лице. — «Женщину своей мечты». Он всегда так её называл.

Она тряхнула кудряшками и шагнула дальше по коридору.

— Кстати, здесь у нас комната для чтения.

Полки уходили под потолок. Книги стояли плотными рядами — старые корешки с потускневшим золотом, — а между ними коробки с настольными играми: шахматы, шашки, «Монополия», ещё что-то. Слева, у стены, телевизор с выгнутым экраном. Напротив — кресла. Глубокие, мягкие, с подлокотниками, на которых можно было уместиться целиком. В таком кресле легко уснуть, забросив ноги на подставку и провалившись затылком в подушку.

— «Мадам Элайза» — это в честь моей матери.

— А почему так назвали?

Она чуть замедлила шаг. Не от неловкости — от воспоминания, которое требовало места.

— Долгое время родители пытались… — пальцы её дрогнули на перилах лестницы. — У них не получалось иметь детей. Совсем. Год за годом, и в какой-то момент они просто отчаялись. Поверили, что я не приду, что у них другая судьба. И тогда отец предложил матери открыть приют. Она согласилась — сразу, без раздумий. А поскольку он всё это затевал ради неё, то и название пришло само собой.

Они вошли в комнату с большим круглым столом. Пахло вымытым деревом и чем-то круглящимся, тёплым — бульоном, может быть, хлебом.

— Здесь мы кушаем, — сказала Элайза, но без интонации экскурсовода — просто отметила, чтобы мальчик знал. И продолжила: — Первыми жителями стали дети с улиц. Брат и сестра. К тому времени они прошли через столько приютов, что перестали считать. Буйные, непослушные — всё делали наоборот. Им говорили «сиди» — они бежали. Им говорили «молчи» — они орали. Сколько раз сбегали, сколько раз полиция возвращала — никто уже не вёл счёт. Ох, мои родители с этими десятилетними исчадиями ада… — она выдохнула коротко, почти рассмеялась. — Но справились. Нашли терпение. И подход.

Она толкнула следующую дверь. Парты. Доска на стене, исчерченная мелом, — кто-то не стёр до конца.

— Здесь мы учимся.

— Как они справились? — спросил Дилан. Комнату он почти не заметил.

Элайза остановилась у доски, провела пальцем по жёлобу для мела.

— Эти дети были бунтарями не потому, что злые. Они проверяли. Каждого. Всегда. Им нужно было узнать, где та черта, за которой от них откажутся. Как в других приютах. Понимаешь? Странная логика, но вообще-то — просто страх. Они боялись, что их любят, только пока они послушные. Что стоит показать недовольство — и всё, они станут неудобными, ненужными. Поэтому пошли от противного: решили всегда быть плохими. Такой тест. Родители сначала попробовали не обращать внимания. Выключить эмоции. Убирали за ними, стирали, учили — как роботы. Думали, может, перебесятся. А те только сильнее заводились.

Они поднялись на второй этаж. Под ногами поскрипывали половицы. Он заметил, что каждая комната пахнет по-своему — первая деревом, вторая пылью и мелом, третья — чем-то сладким, как ваниль.

— Но как они выдерживали? — Дилан чуть запыхался, но не отставал. — Или правда отключили в себе эмоции? Разве так можно?

— Ты прав, — сказала она. — Нельзя. Эмоции делают нас живыми. — Она остановилась на площадке, обернулась. — Родители играли. При детях были почти безэмоциональны. Даже улыбались на их шалости — не потому что смешно, а потому что это злило сильнее, чем любое наказание. Шла такая игра. А всё, что накапливалось… всё это они выплёскивали уже у себя. В спальне.

Тон её голоса опустился на полтона. Она замолчала — слишком поздно, слова уже сорвались.

— Кричали друг на друга? — спросил Дилан.

— Можно сказать и так. Здесь ты будешь жить, — открыла она дверь.

Комната была небольшой, но светлой. Три кровати, застеленные одинаковыми одеялами. Окно выходило во двор — он видел качели, дерево, забор. На одной из кроватей лежали вещи. Сложены аккуратно.

— Это кровати Кайла и Грола. Сейчас все в кинотеатре. Отвозит и привозит Стив, наш повар. Ещё есть Мэри — её все называют Пончик. Она убирает, стирает. Чистота — на ней. Кухня — на Стиве. На мне — воспитание и обучение.

— Почему Пончик?

— Любит сладкое. Не обижается, когда дети её так зовут. А вот если так назвать Стива — мы точно потеряем хорошего повара. — Она кивнула на кровать. — Вещи твои. Переодевайся и спускайся на кухню. Перекусим. Ты голоден — я уверена. После супа будет йогурт. Но суп съесть обязательно. Договорились?

— Хорошо. — Он уже сидел на кровати, разглядывая стопку одежды. — А какой вкус йогурта?

— Переодевайся — узнаешь. И запомни: никогда не спеши с вопросами и ответами. Всему своё время.

Она повернулась, шагнула к двери — и остановилась. На мгновение замерла, глядя на него. Потом вернулась, села перед ним на корточки, взяла его ладони в свои. Её руки были тёплыми — как одеяло в холодную ночь.

— Дилан, — сказала она тихо. — Я тебя не брошу.

Слова упали в воздух. Он слышал их, но они отозвались где-то глубоко, там, где только что была пустота. В день, когда его уже бросили. Он поднял глаза. Карие встретились с зелёными. И произнёс — уже её словами, примеряя их на себя, как новую одежду:

— Всему своё время.

Эти слова Дилан запомнил навсегда.

2. …С ЧЕГО ВСЁ НАЧАЛОСЬ…

Лампочка под потолком сочилась. Жёлтым, умирающим. Её дрожания хватало ровно на то, чтобы выхватить из темноты стул, человека на стуле и верёвки, врезавшиеся в запястья.

Бритая голова пленника блестела. Под глазами — чёрные круги, как у трупа. Лицо разбито: губа рассечена, скула распухла, из носа течёт тонкая струйка, уже сворачивается в запёкшуюся корку.

Рука с татуировкой — половина сердца, оборванная линия — хватает его за затылок. Дёргает вверх. Заставляет смотреть.

— Ты мне всё расскажешь. У нас вся ночь впереди, а они здесь… — татуированный наклонился ниже, и лампочка зажгла в его зрачках две жёлтые иглы, — …очень длинные.

Кулак входит в лицо. Мягко, с хрустом. Голова мотнулась, как боксёрская груша на короткой цепи. Тело обмякло. Человек на стуле выключился.

Я иду по коридору. Шатаюсь. Свет здесь такой же — жёлтый, больной, качается где-то впереди. Или в голове. Я не знаю.

Глаза горят. Каждое мерцание — как удар по роговице. Я щурюсь, смотрю в пол, но и там — качается. Тени ползут по стенам, стены болотные, краска на них вздулась пузырями, и мне кажется — они дышат.

Под ногами — следы. Кровь. Засохшая, коричневая, въелась в черно-белую плитку, идёт цепочкой дальше, за поворот. Я иду следом.

Звуки нарастают. Сначала гул — низкий, как от трансформатора. Потом голоса. Кто-то стонет, кто-то смеётся, кто-то кричит — но крик обрывается, как нитка. Смех накладывается на крик, крик на стон, и всё это перемешивается в кашу, от которой начинает тошнить.

Я слышу запах. Плесень. Моча. Железо.

Моя рука касается стены — она влажная. Липкая. Я отнимаю её и вижу на пальцах кровь.

Ещё свежую.

Я не понимаю, это моя или того человека на стуле.

Или мы теперь — одно и то же.

Вертолёт трясся, как жестянка на стиральной доске. Лопасти рубили воздух — монотонный гул, от которого зудело в коренных зубах, заполнял всё пространство десантного отсека. Пахло керосином, оружейной смазкой и потом — чужим, застарелым, въевшимся в форму.

Дилан не спал. Он плыл где-то на грани — глаза закрыты, но сознание цепляется за обрывки голосов. Проваливаешься в темноту — и тут же выныриваешь обратно. Кошмары подступали, отступали, ждали своего часа.

— Дилан! Дилан! Адамс!

Голос пробился сквозь гул, как кулак сквозь картон. Человек в чёрной форме, в каске с наушниками, сидел рядом и тряс его за плечо — жёстко, без церемоний.

— Капитан! — Билл подался вперёд на своём сиденье, придерживая автомат. — Пусть бы поспал. У него и так по ночам проблемы.

— Какие, рядовой Билл, проблемы?

— Кошмары. — Билл пожал плечами, будто это всё объясняло.

— Спать надо было в казарме, — отрезал капитан и повернулся к пилоту: — Скоро уже прилетим, а?

— Ещё час!

— Хорошо. — Капитан хрустнул шеей. — А тот, второй, почему спит? Как его, напомните?

— Ника, — сказал Роми и без замаха толкнул спящего ногой.

Ника дёрнулся, но не проснулся. Роми толкнул снова — сильнее.

— А? Что? — Ника разлепил глаза, мутные, как болотная вода.

— У этого тоже кошмары? — спросил капитан, кивая на Нику.

— Нет. — Роми откинулся обратно. — Просто в интернете старую театральную постановку смотрел.

Капитан замер. Медленно повернулся всем корпусом.

— Какую театральную постановку? Ты идиот? Решил не спать перед высадкой на вражескую территорию? Ты же единственный связной!

— Успокойся, капитан! — Ника зевнул, даже не прикрыв рта. — Научная фантастика. О парадоксах времени.

— Не понял.

— Что-то ужасно нудное, — пробасили из угла. Там, напротив Дилана, сидел здоровяк с бычьей шеей и шрамом через левую бровь.

Ника усмехнулся:

— Дай угадаю, какие тебе нравятся фильмы, Буффало. Для тебя вех искусство это в порно.

— ДА! — Буффало подался вперёд, и сиденье под ним жалобно скрипнуло.

― Ещё скажи что ты досматриваешь до конца?

— Да, мне нравятся бабы, возможно, больше, чем вам, и уж точно мне плевать на всякую фантастику. И лучше досматривать эти фильмы до титров, чем такую чушь смотреть как ты.

— А боевики?

— Ха-ха, смеёшься. — Никакой усмешки в голосе. — Неинтересно. У меня работа — сам как боевик. Пули свистят над головой только так, пиротехника получше любого спецэффекта. А фантастика… — Он сплюнул бы, да некуда. Сглотнул. — Зачем мне смотреть на то, чего нет? В задницу все эти сказочки для детей. Если ты забыл, кто МЫ, я тебе напомню.

Буффало обвёл глазами отсек — медленно, с расстановкой. Его взгляд царапал каждого по очереди.

— Здесь все наёмники. Кроме Дилана. Нас нанимают, только когда не хотят подставлять своих. Правительство от нас легко открестится: я — не я, и халупа не моя. Нас можно кинуть в горячую точку. Исключение — только он.

Палец Буффало указал на Дилана. Тот по-прежнему сидел с закрытыми глазами, но дыхание изменилось — грудь вздымалась чуть чаще.

— Мы с ним летали пару раз. Он здесь не просто так. Он — наше доказательство. Что мы не отклонились от миссии. И не натворили какой-то херни.

— Мы все помним, зачем здесь Дилан, — добавил Роми, монотонно, как заученный устав. — Единственный официальный вояка. Должен за нами следить.

— Погибнет он — станет неофициальным, — капитан говорил в сторону, ни к кому не обращаясь. — Вроде существует. И в то же время нет.

— Такой себе призрак, — подхватил Буффало, и взгляд его наконец упёрся в Дилана в упор. — Можно увидеть, но физического воплощения не имеет. Живёт по документам задним числом. И его кошмары… оправданы. Вылетов в горячую точку у него было… кажется, пять. Думаю, даже у нашего капитана в его новой сфере не было столько. Я прав, капитан?

— Да, ты прав. — Капитан не смотрел ни на кого. — Это моя третья.

В этот момент Дилан поднял веки — медленно, будто возвращаясь откуда-то издалека, — и прислушался. Гул лопастей. Дыхание шестерых человек в отсеке. Запальчивая речь Буффало, которая ещё висела в воздухе, как дым.

— В моей жизни до хрена жанров. — Буффало говорит, не открывая глаз, развалившись на сиденье. — Ужасы, боевики, драмы. И всё по-настоящему. В кино так не снимают, парень. И голову я забивать этим не хочу.

— Воу, остановись! — Роми поднимает ладонь. — Тебя спросили про фильм. Всё. Точка.

— Ой, однояйцевые, — скалится Буффало, кивая на Роми и Нику. — Сразу видно, братья. Языки чешутся, а в голове — пустота.

— Мы не однояйцевые, придурок, — смеётся Роми. — Мы просто братья. А ты — просто идиот.

— Хватит! — Капитан обрывает спор. Голос металлический, как скрежет. — Ника. Рассказывай, что смотрел. Хоть кто-то в этом гробу должен говорить по делу.

Ника оживает. Он сидит, сгорбившись, поджав ноги, и в его глазах зажигается что-то, чего у других нет — любопытство. Он смотрит в точку между людьми, в пустоту, где видит свою историю.

— Там была постановка. Про время. Две истории — и обе о парадоксе. И там, и там — парадокс Новикова. До того, как Новиков сформулировал свой принцип, кто-то уже думал о том же.

— Это как? — Билл нахмурился.

— А вот так. Тот, кто продумал постановку, возможно, сам не догадывался, что выдвинул принцип самосогласованности. «Новикова» назовут уже после. Гораздо позже. Понимаешь? А история, которую я расскажу, ещё затронет парадокс дедушки…

— О, пошла моча, — пробубнил Буффало вполголоса.

Никто не обернулся. Даже капитан проигнорировал. Ника продолжил — чуть громче, с нажимом:

— …если человек вернётся в прошлое и убьёт дедушку, то возникнет такой парадокс. Он так и называется — «Дедушкин парадокс».

— Какого дедушку? — Билл подался вперёд.

— Своего дедушку. Это мысленный эксперимент. Просто вопрос: что произойдёт? Или что произошло?

― Зачем возвращаться? — не унимается Билл.

— Плохой дедушка! Возможно! Зачем перебивать, не дослушав?

— А зачем для этого возвращаться в прошлое? — Билл не унимался, и теперь в его голосе звучала почти обида. — Если можно убить его в настоящем?

— Слушайте, будете перебивать — так и не поймёте, зачем кому-то убивать дедушку! Терпения…

И в этой паузе — тихо, почти в сторону — Дилан произнёс:

— Всему своё время.

Билл открыл было рот, но осёкся. Капитан смотрел на него в упор — взглядом, не требующим пояснений. Лопасти рубили воздух: гул, гул, гул. Пауза затянулась ровно на три удара.

— Это ты о чём? — спрашивает капитан.

Дилан не смотрел ни на кого. Он вспомнил тёплые ладони на своих руках. Женщину с рыжими кудряшками. Комнату с тремя кроватями. И слова, которые тогда прозвучали как обещание. А теперь — как закон.

— Так говорила одна женщина. В детстве. Я запомнил.

— И что это значит? — Ника наклоняется вперёд. Он действительно хочет знать.

Дилан поднимает глаза. Взгляд скользит по лицам: Билл — заинтересован, Роми — скучает, Буффало — усмехается, капитан — ждёт.

— Она говорила это, когда я спешил. Когда хотел знать ответы раньше времени. Она учила меня ждать. Говорила, что всему своё время.

Буффало покосился на него, хотел что-то сказать — и передумал. Билл всё ещё обдумывал дедушку. Ника пожал плечами и уставился в иллюминатор.

В кабине потемнело. Солнце ушло за облака, и иллюминаторы налились серым — будто кто-то снаружи закрасил их свинцовой пылью. Ника заговорил тише. Не потому, что устал, — потому что история требовала другого тона.

— Там обсуждались допущения. Допустим, у вас есть возможность вернуться в прошлое и изменить будущее. Связанное с плохим дедом. Для примера — серийный убийца по имени Воробей. Так его прозвали уже после суда. После приговора. До приговора, обычный человек. Ничем не выделялся. Пара шрамов на лице, ожог на голове — послевоенное, затянувшееся. В остальном: работа, семья, дом, добрые глаза. Учтив. Вежлив. Всем своим видом показывал — мухи не обидит. На него вышли, только когда он уже был стар. И всё из-за случайного разговора тридцатилетней давности. С маленькой девочкой. В магазине. В одном небольшом городе.

Билл перестал ковырять ремень автомата.

— Он сказал ей… — Ника чуть запнулся, вспоминая точные слова, — …«Я Принц будущего. Запомни меня. Благодаря тебе ты подаришь мне моё будущее. Мы с тобой ещё встретимся. Ты вспомнишь меня и подаришь второй шанс. На жизнь. На цель. Я принц, который ищет свою Рапунцель».

Буффало хмыкнул, но смолчал.

— Девочка запомнила. Спустя тридцать лет, листая старые газеты, она нашла статьи о серийном убийцы по прозвищу Принц. Вспомнила тот самый разговор — тридцатилетней давности. В полицию идти — глупо. Что она скажет? «Тридцать лет назад один мужчина назвал меня Рапунцель, а сейчас я узнала его в газете»? Первая сдала бы себя в психушку. И она пошла сама. Собственное расследование. Собрала улики — косвенные, тонкие, как паутина. Но доказательства всё равно косвенные. А присяжные не могли поверить, что этот божий одуванчик — маньяк. Суд вынес оправдательный.

Ника выдержал паузу. Он чувствовал: его слушают. Даже лопасти, казалось, притихли.

— И что? — спрашивает Роми.

— Но дедуля взял и сознался. Во всех убийствах.

— Он сам признался, — отвечает Ника. — Взял и сказал: «Я убил».

— Сам? — Билл наклонился вперёд, насколько позволяли ремни.

— Сам. Сначала никто не поверил. Подумали: выжил дед из ума — восемьдесят лет, шутка ли. Может, славы захотел на старости. А он указал, где захоронена парочка девушек. И тогда всем стало ясно. Это он. Тот самый. Принц, всегда оставлявший в людном месте пакет. В нём — клочок светлых волос и указательный палец.

— Зачем? — шёпотом спросил Билл.

— Чтобы жертву опознали. По отпечаткам. Позже он признался: всякий раз, забирая жизнь, говорил одно и то же. «Я слеп, но всё же ищу тебя, моя Рапунцель». — Ника обвёл взглядом отсек. — По сказке Рапунцель была заточена в башне. У неё выросли такие длинные волосы, что по ним принц забрался к ней. Мачеха узнала, остригла ей косы, выгнала в чащу леса, а принца ослепила. Но слепой принц блуждал по лесу и случайно наткнулся на детей, которых родила от него Рапунцель. Так они встретились снова. Её слёзы вернули ему зрение. Он забрал жену и детей в своё королевство. И наш Принц… видимо, тоже нашёл свою Рапунцель. Потому что последние тридцать лет не убивал.

Буффало хмыкает:

— Сентиментальный маньяк. Прямо дисней какой-то.

— Это выдуманный серийный убийца? — спросил Билл.

Ника посмотрел на него. Ничего не ответил. Только чуть заметно качнул головой — не «нет», а «потом».

— Теперь представьте. Вы сидите в театре. Вокруг темнота. Диктор зачитывает пролог — суть истории, задавая тон. На сцене загорается свет. Занавес поднимается. Титр…

Ника произносит это медленно, будто читает вслух то, что нельзя прочитать про себя. Голос его становится глубже, почти театральным, и в гулком пространстве вертолёта он звучит как голос диктора из старого кино.

— Жизнь как театр. Часть первая.

И ещё тише, почти без голоса, одними губами:

— «Я потерял свой голос. Раз за разом искал истину через чужие голоса. Поселил в голове чужие голоса. Забыл о собственном…»

Лопасти рубили воздух — три взмаха, четыре. Пять. А потом Ника продолжил. Голос его изменился: стал глубже, медленнее. Так рассказывают истории у костра — когда уже перестали шутить, когда всё лишнее сгорело и остался только жар.

— А теперь представь. Ты — внук этого самого Воробья. Учёный. Ты с трудом заслужил своё место. Не получил, не унаследовал — именно заслужил. Каждая публикация, каждая лаборатория, каждая строчка в резюме далась с боем. Наука — это то, чем ты живёшь. Дышишь. Ты любил свою семью. Но пришлось выбирать, и ты выбрал работу. Жена, дети — они отходили на второй план, на третий, пока совсем не исчезли за горизонтом. Брак треснул по швам, ты и не заметил когда. Ты отдаёшь работе всё: ночи без сна, выходные без дома. Мечтаешь о Нобелевской премии. О признании. О том, чтобы коллеги наконец посмотрели на тебя и увидели — тебя.

Ника замолчал. Потом почти шёпотом:

— Но прошлое… Ох уж это прошлое. Оно — твоя фамилия. Не важно, сменишь ли ты её. Все знают, чей ты внук убийцы. Дело было слишком громким. Слишком резонансным. До сих пор — стоит кому-то услышать фамилию, и лица меняются. Коллеги говорили тебе в глаза: «Адам, даже не пытайся. Работай тихо. Не высовывайся. Из тени деда тебе не выйти. Его грех перевесит любое твоё открытие. Хочешь — уходи. Освобождай место. Держать тебя здесь никто не будет».

Буффало хмынул. Он узнал эту интонацию. Так говорят с теми, кого уже списали. Кого держат в команде только потому, что выгонять — бумажная волокита.

— Но тебе плевать, — голос Ники набрал силу. — Ты всё равно работаешь. Придумываешь. Открываешь. Изобретаешь. Ты безумно любишь своё дело. Но вся страна тычет в тебя и в твоих детей пальцем. И ты не можешь сбежать от этого. Ты меняешь фамилию, уезжаешь в другой город — они всё равно узнают. Ребёнка не принимают в школу, потому что он правнук маньяка. «О, это же внук того самого маньяка! Чудовища, убившего десятки девушек! Правнуки серийного убийцы? Это будет позор нашей школе. Мы не можем их принять». Жену увольняют с работы. На доме детьми пишут краской: «Ваш дед — убийца».

Кабина погрузилась в молчание. Буффало не шевелился. Билл забыл про автомат. Роми смотрел в пол.

— Им негде скрыться, — Ника почти шептал. — Они изгои. И вот тут — выбор. Как переместиться во времени. Это может быть машина. Небольшой аппарат. В виде джакузи, ванны или даже огромного чемодана. Может, ты создал его сам. Может, знакомые. Может, магия…

— Или дьявол! — Буффало выпалил это громче, чем собирался. Слово ударилось о переборку и заметалось по кабине.

Роми медленно, как сова, повернул к нему голову:

— Дьявол?

— Ну да. — Буффало заёрзал, и сиденье под ним скрипнуло жалобно. — Типа сделка с дьяволом.

— То есть в фантастику ты не веришь, а в Бога и дьявола — да?

Буффало шумно выдохнул через нос и отвернулся к иллюминатору.

Ника убедился, что его больше не перебьют. И продолжил — спокойно, как человек, знающий финал наперёд.

— Каждому как удобно, — Ника пожал плечами и улыбнулся — легко, без вызова. — Не так уж ты и предан своей реальности, Буффало. Но продолжим.

Он чуть подался вперёд, и свет из иллюминатора лёг на его лицо полосами — как жалюзи в допросной.

— Вы знаете лишь одно место, где будет ваш дед. Бывшая швейная фабрика, переделанная под театр. «Стежок». В это время там набирают новобранцев на войну. И вот вы перенеслись назад во времени. С собой — только пистолет и пара сотен баксов. Сняли комнату в отеле напротив. Ночь. Вы не спите. Вы готовитесь совершить убийство.

Он замолчал. Даже лопасти, казалось, стали тише.

— Настраиваетесь морально. Прокручиваете в голове: завтра вы подходите к деду, приставляете дуло к голове. «Не двигайся. Не говори ничего. Не оглядывайся. Просто молчи и жди своей пули». Ровный голос. Чужой почти. Вспоминаете перед тем, как нажать на курок, сколько этот человек убил невинных девушек. Как в будущем изломает вам жизнь. Как ваших детей будут презирать за то, что натворил он, а не они.

Ника перевёл дыхание.

— Адам уже готов произвести выстрел…

Пауза. Долгая — на четыре взмаха лопастей.

— Но если вы нажмёте на курок — не родится ваш отец. Вы. Ваши дети. Они никогда не познают жизнь. Так же, как и вы. Вы никогда не встретите любимую. Все ваши научные достижения — их просто не будет. Вы хотели очистить фамилию. Оправдаться перед миром. Но всё, что вы так стремились сделать, перестанет существовать. Вы сотрёте себя. Вырежете своё семейное древо из этого мира. Это и есть парадокс убитого дедушки.

Тишина сгустилась. Билл шевелил губами — то ли пересчитывал жертв, то ли пытался уместить парадокс в голове. Не получалось.

— То есть… — он зажмурился на секунду, — он ничего не исправил? Просто стёр себя? Как ты и сказал. А есть ли тогда смысл?

Буффало ответил не сразу. Он смотрел в пол, и его голос прозвучал глухо — без обычной бравады:

— Избавить от страдания и ада, в котором жил он сам и его семья. Одним выстрелом.

— Убив их сам, — заметил Роми.

— Я бы не сказал, что это можно назвать прямым убийством…

— А как?

— Избавление, — тихо сказал Билл.

Повисла пауза. Роми поднял глаза:

— Хорошо ли это — не давать жить другим?

Тогда заговорил Капитан — медленно, будто размышляя вслух:

— Ну, возможно… Это как если ты не женился на своей подруге, а завёл семью с давней одногруппницей. Преступление ли это? Что у тебя нет детей от одной, но есть от другой? Или, когда ты холост — разве это преступление?

Он обвёл глазами отсек. Никто не поддержал, никто не возразил. Тогда он продолжил — уже резче:

— Если у нас есть возможность перемещаться во времени, почему бы не переместиться чуть раньше? До признания деда? Убить его — и никто никогда не узнает, кто такой Принц.

Дилан повернул голову. Медленно. Взгляд — прямой, без моргания.

— Тогда ты станешь не только убийцей своего деда, но вдобавок соучастником серийного убийцы.

Тишина ударила сильнее, чем крик. Ника кивнул — коротко, уважительно:

— Дилан прав. Это преступление, если вы вернётесь до того, как он взял на себя вину. А не до того, как он начал убивать.

Капитан усмехнулся — криво, невесело:

— Тогда ненависть к деду не оправдана. Ведь мы такие же, как он. — Он посмотрел на свои руки. — Мне это нравится. Значит, остаётся одно: стрельнуть деду в голову и покончить с этим. Хоть спасём больше жизней в обмен на свою.

— Значит, обмен. Своего счастья на жизнь других. ― сказал Билл.

Буффало заговорил тяжело, будто каждое слово надо было выталкивать:

— Я бы убил до признания. Что сделано — то сделано. Меня это не касается. Куча людей мрёт как мухи. Не всем удаётся прожить счастливую жизнь. Почему я должен жертвовать?

— Это твоё решение, Буффало.

— Всё же это как-то странно, — Роми покачал головой. — Одним выстрелом твой род испарится. В тот же день. В эту же минуту.

— Ничего странного, — Капитан рубанул ладонью воздух. — Вот если мы сегодня погибнем — наш род прекратится. Как будто кто-то убил нас из будущего. Просто для нас это закончилось бы сразу.

— Получается так, — кивнул Роми.

— Продолжаем? — спросил Ника.

— А есть что продолжать?

— Конечно, Дилан. — Ника впервые за минуту улыбнулся. — Мы всего лишь задумались в отеле над своими действиями и их последствиями. Дали согласие себе на исчезновение ради спасения невинных. Мы почти герои. Но надо ещё сделать малость — убить деда. А для этого необходимо его найти. Мы не знаем, как он выглядит в свои двадцать лет. Только имя. И где он должен быть. С утра мы пойдём в нужное место. Как будем искать?

— Спрашивать, — буркнул Буффало.

— Ты что, Буффало. — Ника покачал головой. — Там около ста человек за день проходит. Всех не переспросим.

— На ум приходит только табличка, — Капитан хмыкнул, и в голосе его мелькнуло что-то похожее на смех, — как в аэропортах. Стоит мужик с картонкой, а на ней фамилия. Только здесь не такси встречают, а смерть.

Он рассмеялся, но смех вышел коротким и тут же увяз в гуле лопастей.

— Звучит как бред, — сказал Ника. — Но мы действительно так поступаем.

Капитан удивлённо хрюкнул, выпучив глаза. Ника не дал ему вставить ни слова и продолжил — быстро, как будто боялся, что его перебьют:

— Пишем на табличке: «Алан Фуллер». Берём с собой пистолет. Вешаем табличку на шею. И ждём. У входа в театр.

Он говорил — и картинка сама вставала перед глазами.

Утро. Солнце только начало набирать силу, но асфальт уже дышит жаром. Адам стоит у дверей бывшей швейной фабрики, и табличка оттягивает шею. Мимо идут парни — молодые, испуганные, бравадные, кто с чемоданом, кто с тощим рюкзаком. Они заходят в двери и не выходят. За театром рычат автобусы — забирают и везут в часть.

Час. Другой. Три.

Обед проходит мимо — Адам не ест, только пьёт воду маленькими глотками. Маленькими — потому что уходить нельзя. Отлить нельзя. Пропустить его нельзя. Жара плавит затылок, пот стекает по вискам, футболка прилипла к спине.

Мысль, которая сначала была шёпотом, теперь орёт: а вдруг ошибка?

— Всё, что мы знали от деда… — голос Ники опустился ниже. — Это то, что он отказался от нас.

Тишина в кабине стала почти осязаемой.

— Отец зашёл в дом. На руках младенец. Хотел поздравить: Алан стал дедом. Порадоваться вместе. А в ответ: «Я не хочу его видеть в моём доме. Или рядом со мной». Был на войне — призвали в Алабаме. После взрыв — ожог на спине и на голове. Это всё, что мы знаем. Интервью деда Адам смотрел.

— «Зачем вы убивали девушек?» — спросил интервьюер.

— «Это трудно сказать».

— «Труднее, чем убивать невинных? — не унимался интервьюер».

— «Хм… Хорошо, скажу как есть. Понимайте это как хотите, — произнёс старик с мёртвым взглядом. — В голове застрял образ девушки. Она не давала мне спать, приходила по ночам, дышала в затылок, водила когтями по рёбрам. А её голос звучал всё мягче, соблазнительнее, будто шептал: „Я всегда буду с тобой“. Клятва, от которой не избавиться. Она стала моим персональным кошмаром. Каждый раз, когда я встречал похожий силуэт, похожий изгиб, волосы, во мне вскипало то же ледяное пламя, что и перед взрывом».

— «Взрывом… Вы имеете в виду то, что было на войне?»

— «Да, — ответил старик. — Она похищала моё „я“. И дальше я искал ту, которая уймёт этот зуд. Но они не оправдывали ожиданий — и тогда я убивал».

— «Почему?»

— «По-другому не мог: оставь их в живых — меня бы взяли за похищения».

— «И всё же вы её нашли, раз перестали убивать?»

— «Да. Я нашёл её».

— «После стольких невинных жертв? Оно того стоило?»

— «На все сто».

— После такого признания жгучая ненависть к деду вспыхнула в душе Адама, — тихо сказала Ника.

Ника перевёл дыхание. И перешёл на шёпот:

— По тротуару шёл патруль. Не спеша. Следили за порядком. Они посмотрели в сторону Адама, и его бросило в пот. Не от жары — от страха. Тело изнутри закололо иголками: шея, грудь, кончики пальцев. Он пытался держать лицо. Пытался не подавать виду. Бормотал под нос, как молитву: «Прошу, не смотрите сюда. Прошу, не останавливайтесь. Проходите мимо…»

И в этот самый момент — когда полицейские уже были в двадцати шагах, когда сердце колотилось где-то в горле, — перед ним возник рыжеволосый парень. С сумкой на плече. Увидел табличку. Заинтересовался. Подошёл.

«Мой дед был рыжим?» — молнией в голове. Адам не знал. Молодых фотографий не сохранилось. Вообще никаких.

— Мы знакомы? — спросил парень.

И тут же — шаги за спиной. Полицейские.

— Добрый день, молодые люди. Можно ваши документы?

Алан — сама любезность. Полез в сумку, протянул потрёпанный паспорт:

— Конечно, офицер!

«М-да. С полицией ты порядочный и тихий. А с жертвами был совсем другой». Адам сглотнул. Ему нечего было дать. Ни паспорта, ни прав, ни бумажки с именем — ничего, что могло бы объяснить, почему он стоит здесь с табличкой и пистолетом за поясом под футболкой.

— Что-то не так, офицер? — Алан чуть наклонил голову. Само спокойствие.

— Обычная проверка, ничего такого. — Полицейский повернулся к Адаму. — Я жду ваши документы, сэр.

В горле пересохло. Язык прилип к нёбу.

— Простите, я их дома оставил.

Рука сама дёрнулась за поясом — туда, где пистолет. «Может, достать? Быстрый выстрел в голову Алану — и мы исчезнем. Прямо сейчас. Весь этот мир перестанет существовать. Но вдруг не успею? Вдруг полицейский окажется быстрее?»

— А что вы здесь делаете? Вы его знаете? Вы друзья?

Алан мотнул головой — почти небрежно:

— Нет. Впервые вижу, сэр. Я подошёл — хотел узнать, почему на табличке моё имя. Хотя, может, есть ещё такой человек здесь.

Второй офицер, до этого скучавший с таким видом, будто его заставили гулять под солнцем в выходной, вдруг проснулся. Посмотрел на Адама. Прищурился:

— Почему?

«Всадить пулю. Быстрее, чем они среагируют. Всадить — и всё закончится». ― крутилась мысль у Адама.

— С вами всё хорошо?

— Да-да… — Адам растянул губы в улыбке. — Просто жара. Я почти целый день стою здесь. И, по всей видимости, я жду не вас, а однофамилец.

Улыбка — натянутая, как струна. Алан сдержанно кивнул.

— Офицер, мне можно идти?

Полицейский помедлил. Ещё раз посмотрел на Адама. На табличку. Снова на Адама. И отдал Алану документы:

— Хорошей службы.

Алан закинул сумку на плечо. Кивнул Адаму — коротко, без улыбки, будто они уже были друг другу никем. И ушёл в театр. В «Стежок». Где нити обрываются, а не сшиваются.

Ника замолчал. Тишина повисла на три удара лопастей.

— И что? — Буффало подался вперёд. — Он не выстрелил?

Ника не ответил. Он смотрел перед собой — туда, где только что стоял рыжеволосый парень с сумкой на плече.

— Он стоял и смотрел, как его дед уходит на войну.

— А вы пройдёмте в участок и поговорим, — произнёс полицейский. Голос у него был сытый, ленивый. — Выясним, где ваши документы.

У Адама не оставалось выбора. Он пошёл. Ноги двигались сами — деревянные, чужие, — а голова была повёрнута назад. Он смотрел, как дед исчезает в дверях театра. Вместе с ним исчезал и шанс. На спасение. На искупление. На всё.

Вместо этого он застрянем здесь. Угодим в тюрьму. Просто прекрасно.

Он заговорил — быстро, сбивчиво, размазывая слова:

— Тот, кого я жду… у него мои документы. Мы вчера… с незнакомым человеком… перепили. По пьяни я оставил документы у него.

Враньё было жидким. Прозрачным, как лужа после дождя. Полицейские слушали — и по их лицам было видно: не верят. Скучают. Ждут, когда этот жалкий спектакль закончится.

— Встаньте на колени. Руки на затылок. Обыск.

Адам похолодел. Не от страха — от ужаса. В кармане лежал «Кольт Мустанг». 2013 года. Которого в этом времени не существовало. Что будет, когда они его найдут, он даже боялся представить. Вернее — представлял слишком хорошо.

И тогда он рванул.

Через дорогу. В переулок. Полицейские — за ним.

Первый переулок — тёмный, пахнет рыбой и мочой. Второй — уже, приходится протискиваться боком. Забор — руки цепляются за ржавую сетку, колено обдирается в кровь. Перелез. Преследователи — не атлеты, забор их задержал. Выигранные секунды.

Пистолет — в мусорный бак. Железное нутро лязгнуло, и звук этот показался оглушительным. Дальше. Переулок за переулком. Лёгкие горят. Сердце колотится где-то в горле. В боку — нож. Перед глазами — круги. Он не бежит уже — перебирает ногами, спотыкается.

И тут — из поперечного переулка — удар.

Плечо врезается в грудную клетку. Воздух выбит. Тело летит в мусорные мешки. Затылок встречается с чем-то твёрдым — может, с землёй, может, с кирпичом. Вспышка. Темнота.

Очнулся — лицом в грязь. На запястьях — холод металла. Наручники.

— Какого хера?! ― Буффало взорвался. Он рванулся вперёд, и ремни натянулись до скрипа. — А как же пистолет к затылку?! Бах — и всё? Мы тут, распланировали всё, а он — в мусорку, в наручники, и всё?!

— Ты что мутишь, Ника? — Роми был тише, но в голосе звенело разочарование. Почти обида.

Ника поднял руку — подождите.

— Пистолет к затылку… — он покачал головой. — Это ведь так просто. Но только когда в нашей голове. А время — не такая простая штука, как вам кажется. Думаете, его легко сломать? Подойти сзади к человеку, лица которого раньше не видел, приставить дуло к затылку и нажать на курок? И всё? Дело сделано?

Он обвёл глазами отсек. Никто не ответил.

— Так и планировалось! — выкрикнул Роми.

— Чушь. Это не так легко. И вся эта история — она для того, чтобы донести до вас: время не даёт лёгких путей. Оно защищается. Оно ставит полицейских на тротуаре. Оно заставляет парня с табличкой опоздать на пять минут или прийти на пять минут раньше. Оно играет против тебя — всегда.

Буффало фыркнул:

— Ты сам рисуешь этот мир. Прикрываешься: «это всё не просто», «это всё время». Вот почему я не люблю фантастику. Выдумывают и выдумывают, усложняя банальные вещи.

— Я всего лишь пересказываю то, что смотрел ночью, — пожал плечами Ника.

— Похер! — Капитан рубанул ладонью. — Продолжай. Посмотрим, чем это всё закончится.

Ника обвёл взглядом отряд. Буффало кипел, но молчал — пар из ушей, кулаки сжаты. Роми хмурился, но ждал. Билл — тот, кажется, всё ещё переживал за дедушку, жевал губу и смотрел в пол. И только Дилан сидел неподвижно — но слушал. Так слушают не рассказчика, а свидетеля. Человека, который даёт показания.

— Ну что ж, — Ника хлопнул ладонью по колену. — Тогда слушайте дальше. Потому что дальше всё становится ещё интереснее. И ещё запутаннее. Нашего Адама отвезли в полицейский участок. Имя и фамилию он отказался называть. У него взяли отпечатки пальцев и посадили в камеру. Продержали до утра.

— Разве момент не упущен? — спросил Дилан.

Буффало зевнул — нарочито громко, с подвыванием:

— Дилан, пусть продолжает свою попсу.

— У всех должен быть второй шанс, — хмыкнул Ника.

Он продолжил — медленнее, глубже:

— Раннее утро. Кабинет. Его посадили за стол, пристегнули наручники к столешнице. Железо холодило запястья. За окном светало — серый, не выспавшийся рассвет. Зашёл полицейский. Сел напротив. Начал допрашивать.

Ника понизил голос:

— Кто вы? Что вы делали возле театра?

Пауза.

— Адаму нечего было ответить. Он мог назвать своё имя. Но полицейскому это ничего бы не дало — ведь его, Адама Фуллера, в этом времени ещё нет. Он ещё не родился. Его отец — вот этот рыжеволосый парень с сумкой на плече — сейчас едет в автобусе в учебную часть.

Ника обвёл глазами слушателей.

— Не мог соврать — враньё рассыпалось бы на первом же вопросе. Он выбрал тишину. Как щит. Как единственное, что у него осталось. Даже не зная, куда это его приведёт.

Руки Адама лежали на столе — пристёгнутые, беспомощные. Он смотрел на свои пальцы и думал. Не о допросе. Не о полицейском. Он думал о поражении. О том, что не спас семью от презрения. Что не помог девушкам, которых дед убьёт в будущем. Что всё, ради чего он вернулся в прошлое, — всё пошло прахом.

Полицейский задавал вопросы. Адам их слышал, но не слушал. Губы не размыкались. Полицейский давил. Сначала спокойно. Потом с нажимом. Потом с раздражением. Без толку.

— Ладно, — полицейский откинулся на спинку стула. — Выпустить не можем. Утром увезут на выяснение личности. Но… — он прищурился, — на мой взгляд, ты обычный бродяга. Потерял документы. Ночевал где попало. Хочешь в армию? На войну?

Адам поднял голову.

«Давай. Скажи это».

— Молодых сейчас быстро отправляют, — полицейский барабанил пальцами по столу. — Скажи — я пойму. У меня племянник рвётся. Да только шумы в сердце. Не судьба. А ты — здоровый. Может, тебе — судьба?

Адам оживился. Внутри что-то щёлкнуло — как предохранитель.

Если он отправится прямо сейчас, из этого города, — возможно, ещё не поздно. Ещё можно найти его. Ещё можно закончить начатое. Не у театра — так в части. Не с табличкой — так с винтовкой.

— Да, — Адам выдохнул, как будто держал воздух всю ночь. — Хочу в армию. Можете отправить?

Полицейский кивнул — медленно, будто соглашаясь с чем-то, что давно решил про себя:

— Вполне. У меня есть знакомые в призывном пункте. Будешь под присмотром, пока документы восстановят. Ты нигде не попадался. Так что будем считать, что ты чистый. Согласен?

Адам кивнул. Слишком быстро. Слишком жадно.

— Имя хотя бы скажи.

Имя — это первое, что он должен был придумать. Имя — это то, с чего всё начинается.

— Адам Уокер.

Полицейский записал. Закрыл папку. Встал.

— Хорошо, Адам Уокер. Считай, что ты уже в армии.

Дверь закрылась. Ключ щёлкнул. Адам остался один, прикованный к столу, но свободный — впервые за всю жизнь.

За окном поднималось солнце. Точно такое же, как вчера, когда он стоял у театра «Стежок» с табличкой на шее. Только теперь у него не было ни таблички, ни пистолета, ни даже собственной фамилии. Уокер. Человек без прошлого. Сын без отца. Внук без деда. Призрак, получивший второй шанс.

— Ни хера ты закрутил, Ника, — хохотнул Билл.

— Адам едет в армию, — сказал Ника.

Ника замолчал. Улыбка ещё держалась на его лице — невесёлая, не победная. Так улыбаются люди, которые знают: самое сложное ещё впереди. А пока — армия. И где-то там, среди тысяч новобранцев, рыжеволосый парень по имени Алан Фуллер, который ещё не знает, что за ним охотится собственный внук.

— Адам приехал в часть.

Ника откинулся на спинку сиденья и заговорил медленнее — не как рассказчик, а как свидетель.

— Встретили его… знаете, не то чтобы недружелюбно. Скорее — никак. В части постоянно кто-то прибывает, кто-то убывает. Новое лицо не вызывает интереса. Вещи бросили на койку, сказали: «Располагайся». И всё. Ни допроса, ни вопросов. Только скрип пружин под матрасом. Только запах казармы — хлорка, портянки, дешёвое мыло. Только гул голосов за стеной.

И только один человек посмотрел на него иначе. С удивлением, которое зеркально отражалось в глазах самого Адама.

Ника выпрямился:

— Перед ним стоял рыжеволосый парень. Уже коротко постриженный, но рыжий цвет все равно пробивалась. Алан Фуллер.

«Вот это судьба!» — подумал Адам и протянул руку.

— Какая неожиданность, — сказал Алан.

— Ты нашёл, кого искал, у «Крепкой нити»?

— Возле чего?

— Театра. Он сейчас называется «Стежок». Там мы виделись. Раньше это была фабрика нитей — «Крепкая нить».

— Да, — ответил Адам коротко, всем видом показывая: тема закрыта.

Впрочем, Алан уже и не интересовался. Стоял, переминался с ноги на ногу, оглядывался по сторонам — молодой парень, которому не терпелось показать новичку, что здесь и как.

— Хочешь, проведу экскурсию? Покажу тут всё.

— Если не сложно.

Они пошли. Казарма. Длинные ряды коек, заправленных с армейской точностью. Одеяла, натянутые так, что об них можно было порезаться. Столовая — пустая в этот час, только запах вчерашней каши ещё висел в воздухе. Алан что-то рассказывал, показывал, а Адам…

Адам смотрел на его затылок. Рыжий ёжик волос. Тонкая шея. Позвонки, проступающие под кожей, когда Алан поворачивал голову.

«Как его завалить? Задушить в тихом углу? Оглянуться — нет ли кого, накинуть ремень, затянуть… Или стул взять — забить до смерти? Что-то потяжелее — ударить по голове, убив с первого удара?»

— Нам старшина сказал, чтобы мы не привыкали и пока наслаждались, — донёсся голос Алана. Они проходили мимо столовой, и парень говорил через плечо — не оборачиваясь, не видя, какими глазами смотрит на него новичок. — Через месяц будем только мечтать об этом.

— Почему? — Адам ответил машинально. В голове — другое: «Я никого никогда не убивал…»

Они дошли до туалета. Белый кафель. Эхо от шагов. Пусто.

«Здесь. Надо убить его здесь. Сейчас. Больше никого. Один удар. Всё закончится».

Алан остановился у раковины, поправил воротник перед зеркалом и продолжил — буднично, даже скучающе:

— Мы же едем на войну. У нас месяц, чтобы подготовиться. Хотя бы научиться стрелять. Больше времени не будет. А дальше — будем спать на земле. Грязные. В крови. И повезёт, если кровь будет врагов, а не братьев. Или, что ещё хуже, наша.

— Нам дадут оружие?

Вопрос вылетел сам. Дурацкий, детский. Адам сам не понял, как его задал. Алан обернулся — удивлённо, почти весело:

— Конечно! Думаешь, будем стрелять из пальца и рогаток? Кидаться камнями и палками?

Он рассмеялся — коротко, беззаботно. И этот смех сделал что-то странное с Адамом. Что-то внутри дрогнуло.

«Спешить не надо. На войне люди умирают разными способами. Возможно одному из способа я помогу. Может, так и случится с Аланом. Стоит оставить его в живых до фронта. А пока… узнать поближе. Может, получится всё исправить без смертоубийства. Вдруг что-то с ним здесь случилось? То, что заставило его стать Воробьём? Может, он не всегда был монстром? Может, сейчас — вот этот рыжеволосый парень, который смеётся над дурацким вопросом, — он ещё человек?»

Адам посмотрел на юного деда внимательнее. Рыжие волосы — ни седины, ни намёка. Спина — прямая, ещё не обожжённая взрывом. Глаза — светлые, ещё не видевшие того, что видели глаза Воробья. Руки — чистые. Пока чистые.

«Я попробую. Может, можно остановить его иначе. Не пулей. Словом. Или просто тем, что я рядом. Может, если у него будет кто-то… он не станет тем, кем стал».

Целый месяц. День за днём. Солнце не успевало зайти, а они уже заканчивали пробежку. Выполняли нормативы по турникам, по рукопашному бою, по стрельбе. И всё заново: подъём, быстро собрать вещмешок — и в путь. Покорять землю. Горы. Воду. Топтать под собой грязь.

Ника говорил размеренно, почти ритмично — как будто сам маршировал.

— Сложно было поверить, что по этому ещё придётся скучать. Так говорил их командир роты — и в его голосе звучала не угроза, а странная, усталая нежность. Он знал, о чём говорил. Он уже был там. Он вернулся. И теперь готовил их к тому, к чему нельзя подготовиться.

Все тренировки Адам следил за Аланом. Вот они на пробежке: Алан бежит впереди, рыжая голова мелькает среди касок. Не сбавляет темп. Не ноет. Вот они на стрельбище: Алан целится, прикусив губу, и пули ложатся кучно — одна к одной. Вот в столовой: смеётся над чьей-то шуткой, крошит хлеб в суп. Вот вечером, в казарме: пишет письмо. Длинное. На несколько страниц.

При каждой удобной возможности он наблюдал. Анализировал. Пытался нащупать ту грань — где она? Через которую Алан переступит в будущем? Как выглядит трещина, по которой пройдёт разлом? Но чем дольше он смотрел, тем труднее становилось. Алан не выглядел монстром. Он смеялся. Помогал сослуживцам. Писал письма домой. И Адам боялся. Боялся, что увидит в нём обычного человека — и тогда нажать на курок станет ещё тяжелее.

Внутренний голос Адама, который Ника передал почти шёпотом:

— Не сближайся. Не разговаривай. Не запоминай его лицо. Ты здесь не для этого.

Он сторонился его. И всех остальных. Не пытался сдружиться. Не вступал в разговоры, отделывался односложными ответами. Для сослуживцев Адам казался странным. Но о нём думали: замкнулся от страха. Страшно было всем. Каждый справлялся, как мог: кто-то молился, кто-то травил анекдоты до отбоя, кто-то писал письма невесте — по три в день, как будто боялся не успеть сказать всё, что хотел. Они держались ближе друг к другу. Делились сигаретами, мечтами о том, что будут делать после войны, пытаясь отвлечься от мрачных мыслей.

Но отвлечься не получалось.

Постоянные новости с фронта: то американцы впереди, то сдают позиции. Радио в казарме не выключалось. И каждый раз, когда голос диктора менял интонацию, в комнате наступала тишина.

И так весь месяц. Пот. Грязь. Усталость — глубокая, до самых костей, такая, что перед сном дрожали руки. Страх — постоянный, фоновый, как гул в ушах, с которым привыкаешь жить и перестаёшь замечать. И сон. Короткий. Рваный. Не приносящий отдыха. Сны снились одинаковые — про войну, на которую они ещё не попали.

— Месяц пролетел быстро, — сказал Ника. — За это время они всего лишь научились не пристрелить себя. Однако капитан думал, что с задачей справился.

В отсеке стало тихо — настолько тихо, насколько это возможно в летящем вертолёте. Каждый, кажется, думал о своём первом месяце. О своей первой подготовке. О том моменте, когда учёба заканчивается и начинается что-то другое.

― В одно утро их собрали — как всегда, свисток, построение, — но на этот раз в роту они уже не вернутся.

В порту ждал корабль. Все замерли, увидев его: это был корабль противника, захваченный неделю назад. Крейсер «Скульд». Адам прочитал название, выведенное белой краской на серой броне, и внутри что-то оборвалось. «Скульд» — будущее. Напоминание. Он здесь именно за этим — изменить будущее. Или стереть его.

Задание им объявили только на середине пути, когда берег уже скрылся за кормой, а впереди лежала только вода. Доплыть до острова Норн. Захватить небольшой город. Продержаться до прибытия основных сил. И уже оттуда — дальше. Таков был план.

На корабле они продолжали поддерживать форму. Зарядка. Беготня по палубе. Но теперь ко всему этому добавилась качка — и рвота. Почти у всех. Алана не пробрало. Вообще. Он стоял на носу корабля, расставив ноги, и смотрел вперёд — туда, где должен был показаться остров. И тренировался больше других. И проявлял небывалую раньше заинтересованность к своей физической форме — бегал, отжимался, работал с оружием до темноты. «Готовится стать убийцей невинных», — злобно думал Адам, глядя на него с другого конца палубы. Он сам сидел, привалившись спиной к переборке, и считал дни. Или годы. Или жизни — те, которые ещё можно спасти.

Подошёл час икс.

Остров Норн появился на горизонте — сначала серая полоска, потом скалистый берег, потом тёмная зелень леса. Капитан собрал всех на палубе. Ветер трепал его седые волосы, и он казался старше, чем был.

— Ну что, клубочки! — гаркнул он, перекрикивая ветер. — Я научил вас всему, чему мог. Теперь вам осталось сесть в эти шлюпки «Урд» — доплыть до острова и захватить этот чёртов городишко. Знайте: нас встретят огневым запалом. Но насрать! Головы вниз — и штыки вперёд! Когда будете у берега, не поднимайте головы, пока не придёт время выходить. На острове стоит маяк — там могут быть снайперы. На это всё. Так что, клубочки, катитесь с корабля в свои шлюпки. И захватите мне остров!

Кого-то эта речь взбодрила. Пара человек даже выкрикнула что-то бодрое в ответ. Но не Адам. Его бодрило другое: холодные волны, которые разбивались о борт шлюпки, брызги, летящие в лицо, солёный вкус на губах. Это не давало потерять сознание от напряжённости. От страха.

Страх был в глазах у каждого. Его не пытались скрывать — это уже не учения. Пуля в любую минуту могла прилететь в любого. Кому-то в лоб, кому-то в грудь, кому-то в живот — и тогда долгая, мучительная смерть на песке, под чужим небом. Алан сидел рядом в шлюпке, склонив голову. Его рыжие волосы потемнели от брызг. Он смотрел на приближающийся берег, и лицо его было бледным. Никакой бравады. Никаких шуток. Только страх — самый обычный, человеческий.

С минуты на минуту — высадка. Адам сжал винтовку «Спрингфилд M1903». Пальцы побелели. Дерево ложи было холодным и шершавым. Шлюпка ткнулась днищем в песок. Протяжный шорох гальки — как вздох. И тишина. Мгновенная, оглушительная.

― Жизнь как театр. Часть вторая. ― Ника произнёс это почти шёпотом — и замолчал.

Лопасти вертолёта рубили тишину. Никто в отсеке не шевелился.

— Все рванули со шлюпок на берег. Смотрели по сторонам, искали противника. Но было тихо. Ни выстрела. Ни души. Только песок, скалы и одинокий маяк на небольшой возвышенности. На нём, во всю величину, белой краской было написано: «Верданди». А за маяком — лес. Густой, чёрный, непроглядный.

Адам стоял на берегу, задрав голову. Маяк возвышался над ним — белый, с облупившейся краской, с ржавыми потёками на стенах. «Верданди» — настоящее. Скульд — будущее. Урд — прошлое. Три норны. Три сестры, прядущие нить.

— Неплохая позиция для снайпера, — сказал Алан, останавливаясь рядом.

— Возможно. На острове никого. А ведь здесь должен быть точно хоть кто-нибудь.

— Посмотрим?

Адам кивнул. И в этот момент увидел: в окне маяка что-то мелькнуло. Похожее на кончики светлых волос. Мелькнуло — и пропало. Он моргнул. Ничего. Только стекло, мутное от соли и времени.

Существует красивая легенда…

Они поднимались по спиральной лестнице маяка. Двое. Адам и Алан. Шаги отдавались эхом в каменном колодце — гулко, мерно, к первой двери.

…которая гласит, что два человека, которым суждено друг друга полюбить, соединены красной нитью, привязанной к мизинцам их рук…

Дверь была приоткрыта.

Запястья девушки были крепко привязаны к железным прутьям окна, толстая верёвка глубоко врезалась в кожу. Ей было чуть больше двадцати. Длинные золотистые волосы, спутанные и грязные, лежали на полу, собирая пыль и кровь. Глаза, полные печали, смотрели перед собой. Большие серо-голубые глаза скрывали свежие синяки, тёмные, как чернила. Нахмуренные густые брови придавали лицу суровое выражение. Курносый нос выглядел почти детским, а губы, разбитые до крови, размазались по щекам, скулам напоминая красную помаду. Рот был полон крови, которая стекала по овальному подбородку, тонкой шее, ключицам и к груди.

Худощавое обнажённое тело девушки лежало в углу, свернувшись в клубок. Она дрожала, но уже не от страха, а от холода, который пронзал её до костей.

Вся комната в крови: от её худеньких ног — до его ботинок. А за спиной Адама стоял Алан.

Адам смотрел. Смотрел, словно одержимый. Понимал, что нельзя, что это неправильно, что это чудовищно — смотреть на неё сейчас, такую, — и не мог оторваться.

Рядом на полу у её ног лежал мужчина. Бело-красная майка, без штанов. Рукой зажимал рану на шее. Из-под пальцев ещё сочилось. Прямо сейчас — захрипел и затих.

…Эта нить невидима, но придёт день, когда мы узнаем того человека, который находится на другой стороне нити, и полюбим его всем сердцем и душой.

Алан подскочил к ней. Без слов. Без лишних движений. Сдёрнул куртку, укрыл её. Достал нож, разрезал верёвки — раз, два.

Адам стоял столбом. Все смотрел на ее безумному глазами. А она подняла глаза. В них — боль, вся боль мира, собранная в двух серо-голубых точках. Она подняла палец и указала наверх. Там кто-то есть.

Адам сжал винтовку. Пошёл на верх.

Три этажа вверх по спирали. Тишина. Только ветер снаружи. Только собственное дыхание. Он старался не издавать ни звука — и сам не слышал ничего, кроме стука сердца. Приоткрытая дверь.

На полу — голая женщина. Горло перерезано. Глаза открыты. Над ней — мужчина. Вытирал нож о тёмные брюки. Спиной к двери. Он был так увлечён насилием, так поглощён убийством, что не слышал, как его подельник этажами ниже издал последний крик и захлебнулся собственной кровью.

Адам впервые в жизни увидел двух мёртвых людей. И на секунду — на одну роковую секунду — замешкался.

Нож вошёл в правое плечо. Быстро — он даже не увидел движения, только вспышку боли. Винтовка дёрнулась, выстрел ушёл в сторону. Мужчина метнулся к нему — быстро, как змея. Подсечка. Адам рухнул на спину. Колено — на шею. Воздух исчез. Он пытался вдохнуть и не мог — только сипел, только хватал ртом пустоту, как выброшенная на берег рыба.

Убийца наклонился, вытащил нож из плеча. Не спеша. С наслаждением. Он разглядывал Адама — беспомощного, распятого под ним. Ему нравилось. Он растягивал момент, как ребёнок растягивает ириску.

А потом взмах ножом.

Лезвие у горла мужчины. Лёгкое движение вправо — и кожа разошлась, будто молния на старых джинсах. Кровь хлынула на лицо Адаму. Чужая. Горячая.

Алан отшвырнул труп мужчины в сторону. Тот рухнул мешком — глухо, тяжело.

— Теперь ты мой должник, друг.

Алан возвышался над Адамом. Рыжий, запыхавшийся, весь в чужой крови, он протянул руку своему другу.

— Жесть! — выдохнул Буффало. ― Это вилы.

— Алан вышел из маяка. На руках у него — девушка, укрытая одеялом. Её золотистые волосы свешивались вниз, почти касаясь земли. Она казалась невесомой. Птица со сломанным крылом. Рапунцель, которую не спасли, а только достали из одной клетки, чтобы посадить в другую.

Адам стоял на берегу. Один. Смотрел вдаль — туда, где горизонт уже пожирали тучи. Над пляжем повисли мрачные облака — низкие, тяжёлые, как промокшая вата. Море поднималось. Волны накатывали одна за другой, накрывая берег пеной. По руке Адама стекала кровь — капля за каплей, размеренно, как метроном. Он не чувствовал боли. Он вообще ничего не чувствовал. Кроме тошноты.

— Тебе стоит сходить к врачу, Адам. — Алан подошёл сзади, и голос его звучал буднично, почти заботливо. — Ты не забыл про свою рану? Пошли с нами. Мне её тоже надо показать.

Адам обернулся.

Девушка обняла Алана за шею и посмотрела на Адама. Его серо-голубые глаза, казалось, проникали в самую душу. Видят, зачем он здесь. Видят, что он ещё не сделал, но уже задумал.

Лан шёл в палатку с красным крестом, она обнимала Алана за шею, но смотрела на Адама. Всю дорогу до палаток. Она смотрела через плечо, сквозь спутанные золотистые пряди. В этом безмолвии было больше смысла, чем в любых словах.

И тогда Адама ударило.

Вот оно. Откуда у деда появилась страсть к девушкам с золотистыми волосами. Те самые локоны в пакете. Те самые слова: «Я слеп, но всё же ищу тебя, моя Рапунцель». Причиной всех бед. Началом и концом.

Но Адам все же не мог оторвать взгляд от неё. Смотрел, будто голодный зверь на падаль. Словно убийца на свою жертву. В ней было что-то притягательное. Что-то, что заставляет человека терять рассудок. Что-то, из-за чего убивают.

Внутри Адама бушевал шторм. Гнев и боль, терзавшие его, бились о рёбра, словно волны о скалы. Он знал: труп неизбежно всплывёт. Прибой вынесет его на безымянный берег. На её берег. Она взглянет на него своими печальными глазами, но не скажет ни слова.

Он посмотрел на Алана — рыжего парня, который был у палатки с красным крестом. И вдруг вспомнил: бабушка Адама — она ведь тоже с золотистыми волосами. Она была моложе деда и красивой. Очень красивой.

Но что тогда станет с этой красавицей? А может, не ненависть им двигала… а любовь? Насколько нужно ненавидеть или любить её, чтобы найти основание для убийств? Чтобы убивать снова, и снова, и снова — других, похожих на неё? Он не понимал.

Но уже чувствовал: решиться на убийство деда стало ещё сложнее. Потому что теперь он был у него в долгу. За собственную жизнь. Теперь нужно убить своего спасителя.

Ночью ему приснилось лицо Алана. То, каким оно было, когда он перерезал врагу горло. Ни одна мышца не дрогнула. Ни тени сомнения. Ни отблеска жалости. Лезвие вошло в плоть — а лицо осталось спокойным. Почти скучающим. Как будто он делал это не в первый раз. Как будто он всегда это умел. Как будто он ждал этого — или чего-то подобного — всю жизнь.

Солдаты собрали палатки. Впереди ждала дорога — в лес. Высокий, густой, древний, как сама война.

Девушке пришлось идти со всеми. Отправить её было некуда: корабль отплыл за подкреплением и неизвестно, когда вернётся. Несколько парней уже крутились поблизости, бросали взгляды на девушку. Но капитан отдал привилегию тому, кто нашёл. Кто нашёл — тот и отвечает.

Девушка не была ранена — только синяки. Она ещё не произнесла ни слова. Шла, как тень. Держалась поближе к Алану — он единственный не задавал вопросов, не пытался заговорить, просто был рядом. Но её взгляд постоянно цеплялся за Адама. И это напрягало Адама, отвлекало — он чувствовал спиной её взгляд, как чувствуют приближение грозы.

Они вошли в лес.

Здесь было торжественно красиво. И тихо. Лучи солнца едва пробивались сквозь кроны — жёлтые и красные листья вспыхивали на секунду и гасли. Свет лежал на мху золотыми пятаками. В небольшом ручье солдаты набрали воды — фляги булькали, и звук этот казался почти мирным.

Но через некоторое время тишина перестала быть спокойной. Ни зверей. Ни птиц. Только шаги, хруст веток под ботинками. Лес молчал — и это молчание было густым. Оно настораживало. Заставляло сжимать винтовки крепче.

А потом они наткнулись на противника. Это не было боем. Это была бойня.

Пули летели над головами, срезали ветки, в воздух вздымались листья — жёлтые, красные, бурые от грязи и крови. Три часа. Три часа стрельбы, криков, взрывов. Адам стрелял — и не помнил, куда. Перед каждым выстрелом его трясло. Он жмурился, нажимал на спуск и не проверял, попал ли. Просто стрелял в сторону противника — в ту сторону, откуда летели пули. Истеричные вопли вперемешку со взрывами и стрельбой сжимали голову, как тисками. Кто-то рядом кричал. Кто-то уже замолчал навсегда.

Когда всё закончилось, подсчитали потери. Тридцать тел на земле. Тридцать имён. Тридцать жизней.

Они обошли периметр. Несколько солдат выставили часовыми. Установили палатки. Похоронили своих — вырыли братскую могилу, сложили тела, засыпали землёй. Кто-то читал молитву — сбивчиво, путаясь в словах. Другие отмывались от крови, смешанной с грязью, — вода в ручье стала розовой. Ели. Общались. Пытались шутить — и шутки получались страшными. Кто-то в стороне чистил автомат «Джонсон M1941», методично, сосредоточенно, как будто это было единственное, что ещё имело смысл.

Алан подошёл к Адаму. В руках — две железные кружки. Протянул одну:

— Брага. Местные гонят, но пьётся.

— Нет, спасибо. Я не пью.

Алан опустился рядом на корточки. Помолчал. Сделал глоток из своей кружки:

— Почему ты такой скованный? Закрытый? Мы, возможно, завтра умрём, а ты сидишь в одиночестве.

— Вот именно! — Адам повернулся к нему резче, чем собирался.

В мыслях Адама мелькнуло: завтра они все могут умереть — и друзья, по которым нужно будет скорбеть, мне не нужны.

— Я не ищу друзей. А ты лучше составь компанию девушке. Она боится.

— Дело в ней, да?

— Не понял.

— Я вижу, как ты на неё смотришь. — Алан говорил без вызова, почти участливо. — Вижу, что она тебе нравится.

— Нет. — Адам покачал головой. — Она всего лишь напоминает кое-кого.

— Как скажешь. — Алан пожал плечами. — Но мне непонятно другое. Почему ты постоянно смотришь на меня? Я подумал — может, ревнуешь к ней? Или у нас какие-то другие проблемы?

Адам встал напротив. Посмотрел в глаза — рыжему парню, своему деду, человеку, которого он должен убить:

— Возможно…

— Что, парни, что-то не поделили?! — Капитан возник словно из ниоткуда. Голос — резкий, как окрик. — Разойтись!

Адам сел. Алан пошёл к девушке, подлил ей ещё браги. Она взяла кружку обеими руками, сделала глоток, поморщилась.

Адаму как раз нужен был этот негативный настрой на Алана. Злость. Обида. Что угодно, что помогло бы нажать на курок. Но злости не хватило. Она ушла, как вода в песок. Осталось только лицо Алана — там, на маяке. Осталась протянутая рука. Остался долг за собственную жизнь.

Чуть позже он заметил: девушка заговорила. Алкоголь развязал язык — она что-то тихо рассказывала Алану, и тот слушал, склонив голову. Но периодически она посматривала на Адама. Через плечо. Он постарался не думать об этом. Убедил себя, что ему всё равно.

— Сука, будет измена! — Буффало хлопнул себя по колену. — Ха-ха! Чую, я профи в таких делах.

— Думаешь, сцепятся из-за бабы? — спросил Билл.

— Конечно. Жизнь ставлю.

— Возможно, это к лучшему, — задумчиво произнёс Роми. — Для Адама не будет потом груза ответственности за смерть. Сейчас ведь ему тяжело собраться и убить деда, который спас ему жизнь.

Дилан покачал головой:

— Хочу напомнить: он в будущем убьёт больше десятки девушек. Притом непонятно, по какой причине.

— Так давайте узнаем! — Буффало подался вперёд. — Продолжай, Ника!

Ника заговорил — тише, медленнее:

— Адам постоянно прокручивал смерть Алана в голове. Вот он взрывается на мине — и клочья рыжих волос разлетаются по ветру. Вот его расстреливает враг — и он падает лицом в грязь, и грязь эта забивается в рот, в нос, в глаза. Вот его убивает кто-то ещё — шальная пуля, осколок, дружеский огонь. Всё, что угодно. Всё, что в голову придёт. Только старательно избегая одной мысли. Одной-единственной: что ему лично придётся прервать жизнь Алана.

Ночной караул. Лес вокруг жил своей жизнью, и каждый звук был ударом по нервам.

Шорох. Треск ветки. Чьё-то дыхание — или ветер? Адам сидел, сжимая пулемёт, и чувствовал, как страх пробирается под кожу. Страх, что он уже мёртв. Что всё это — война, дед, девушка с золотыми волосами — только предсмертная галлюцинация, и настоящий Адам лежит где-то в грязи с пулей в животе и досматривает свой последний сон.

Кряхтения. Движения — там, в двенадцати метрах от него, где трупы врагов сложены горой. Хруст костей. Кровь, стекающая из сквозных ран — кап-кап-кап по прелой листве. Всё это слилось в противный, едва слышный шёпот:

«Зачем, Адам?.. Зачем ты убил сотню, чтобы спасти десяток девушек?.. Мы разве хуже их?.. Наша кровь не похожа на их кровь?.. Зачем, Адам?..»

Шум усилился. В темноте мертвецы лезли из кучи — один за другим, неуклюжие, переломанные, с вывернутыми конечностями. Окружали. Труп схватил Адама за ствол «Браунинга M2», приставил к своей голове — туда, где уже зияла рана, — и сзади раздался голос:

«Так убей нас… раз мы другой крови…»

Адам зажмурился. А когда открыл глаза — солнце. Паранойя рассыпалась, как туман над болотом. Он мог идти спать — выспаться, чтобы забрать сто первую жизнь. Засыпал с мыслью: «Трус». Убийство деда оказалось сложнее, чем выглядело изначально. Гораздо сложнее.

И снова — сон. Агония. Он перерезал горло незнакомке, и кровь хлестала на длинные золотистые волосы, пачкала их, делала рыжими.

— Подъём! Через пять минут сбор!

Кошмар разбудил его вовремя. Этот сон — как напоминание. Зачем он здесь. Зачем бросил всё.

Они брели по джунглям. Адам держал «М-16» в одной руке и думал о сне. О девушке. О её золотистых волосах.

Атака началась внезапно. Выстрел — и сослуживец рядом упал с пулей между глаз. Ещё секунда — и все открыли огонь. Враги падали с деревьев, как переспелые плоды. Сослуживцы умирали на местах. Кровь. Грязь. Крики. И так — два часа.

Потом — тишина. И снова: захоронение своих. Отмывание от крови. Отдых. Как вчера. Как позавчера. Как будет завтра.

Адам наблюдал за Аланом, словно стервятник. Убить его возможности пока не представилось. Девушка была жива — уже освоилась, говорила с солдатами, даже улыбалась иногда. Адам держался в стороне. Всегда в стороне.

Их ждала перестрелка каждый день, пока они не выйдут из джунглей к небольшому посёлку. Там можно было выспаться. Там можно было наконец решиться. Этой ночью убить Алана. Время пришло. Откладывать больше нельзя.

Он вошёл в свой домик. Закрыл дверь. И увидел под ногами красную нить. Она тянулась через порог, через весь пол, и рядом лежала записка. Бумага пожелтевшая, но чернила свежие: «Надень эту петлю на мизинец и следуй за красной нитью».

Он сделал, как было написано. Надел петлю на мизинец. Затянул. И пошёл.

Несколько дней обстрелов, боёв, предчувствия смерти — что-то изменили в его мозгу, он чувствовал это.

Нить вела на второй этаж. Наматывалась на палец — виток за витком. В доме было тихо. Все спали.

Дверь в комнату была открыта.

Десятки свеч маленьких огоньков, дрожащих на сквозняке. Она сидела на полу — девушка с золотистыми волосами, распущенными, спускавшимися до самого пола. Красная нить тянулась через всю комнату и заканчивалась на её мизинце.

Она подняла руку. Натянула нить — и Адам почувствовал, как петля на его пальце сжалась. Она приманила его — мягко, властно, неизбежно.

Он сел напротив. Между ними горела свеча — яркая, единственная, пламя металось от него до неё.

И он понял: он солгал Алану. Он не просто смотрел на неё. Он в её плену. В её петле. Это удавка. И она затягивается. Он смотрел в её глаза. Серо-голубые. Печальные. Бездонные. И падал в них. Растворялся.

— Ты не должна здесь быть. — Адам приподнял мизинец, и красная нить натянулась между ними, как струна. — Зачем это всё?

Он должен быть верен. Должен думать о жене, о детях, о будущем, ради которого он сюда вернулся. А вместо этого — тонет. Тонет в серо-голубых глазах, и, чёрт возьми, ему это нравится. Стыд накрыл с головой — горячей волной, — но он не мог пошевелиться. Не мог отвести взгляд. Не мог разорвать нить.

— Ты смотришь постоянно на меня, — прошептала она. — А я — на тебя. С той самой минуты. Там, на маяке… я увидела тебя — и всё. Ты поселился у меня в голове. В снах. Со мной такого никогда не было. Я не знала, что делать.

Румянец охватил её щёки — нежный, девичий. И от этого контраста — её нагота, её синяки, её распущенные золотистые волосы — у Адама перехватило горло.

— Вертолёты скоро прилетят. Возможно, мы больше не увидимся. А я хотела бы… — она запнулась, но не отвела взгляда, — провести эту ночь с тобой. Узнать тебя. Оставить на себе твой запах. Отпечаток на своём теле. Ощутить твои прикосновения.

Она потянулась к его шее. Сняла жетоны — медленно, не отрываясь глядя ему в глаза, — и надела на себя. Металл звякнул, лёг ей на грудь. Его имя. Его кровь. Его судьба — теперь на ней.

— Как тебя зовут?

Сердце тарабанило где-то в горле. Кровь переливалась по венам, будто лава, — гулко, горячо, невыносимо. Тело горело. Он смотрел на неё и не мог вспомнить лицо жены. Только её. Только эти глаза.

— Ева.

Она придвинулась ближе. Холодная ладошка легла на его рёбра — туда, где колотилось сердце. Она чувствовала каждый удар. Считала.

— Есть одна легенда… о красной нити. Ею двое привязаны с рождения мизинцами. — Она говорила едва слышно, и слова ложились, как заклинание.

— Ты мне кое-кого напоминаешь… — Он рассматривал её тело — худенькое, бледное, со следами чужих пальцев на запястьях. Глаза поднимались всё выше: плечи, шея, подбородок, губы.

— Надеюсь, кого-то очень хорошего. ― сказала нежно она.

Ему захотелось дотронуться до кончиков её волос. До золотистых прядей, которые текли по плечам, как река.

— Моя… — Он осёкся. — Я не могу. Это измена.

— Будь со мной. — Она подалась вперёд, и свеча между ними дрогнула. — Будь моим первым. И я пойду за тобой, куда захочешь. Сделаю всё, что ты хочешь.

— Предать, если понадобится? — Он поднял глаза. — Причинить боль?

Она замерла. Вопрос был странным, не из этой ночи, не из этой комнаты. Но она кивнула:

— Да.

— Даже того, кто спас? Того, кто дал нам жизнь?

— Да. ― сказал она предано.

И поцеловала его. Губы были холодными. Или горячими. Он не понял. Он зажмурился и ответил на поцелуй — страстно, жадно, сжимая в кулаке её золотистые волосы. И его спускались вниз до ее шеи.

― Кто бы ни был до меня… я первая… украду твой поцелуй… ― говорила она. ― В ярком свете ты встретишь свою судьбу… Да будет так, как ты захочешь…

И вдруг — щелчок.

В голове. Пазл сложился.

Он отстранил её. Резко. Свеча между ними упала, воск брызнул на пол.

— Так не должно быть!

— Чего? — Ева подняла брови. Она не понимала.

Дверь распахнулась. На пороге стоял Алан — без футболки, с перепуганными глазами. На шее у него висел жетон. Такой же, как у Адама. Такой же, как теперь у неё.

— Это ловушка! — крикнул он. — Это всё ловушка! Узкоглазые обхитрили нас! Мы там, где и должны быть!

И тогда ударило.

Пламя вошло через окно — белое, ослепительное, беззвучное. Оно охватило девушку полностью: золотистые волосы вспыхнули, как солома, кожа пошла пузырями, рот открылся в беззвучном крике. Адама отбросило назад — огонь лизнул спину, затылок, опалил волосы. Часть дома рухнула. Что-то прилетело в голову — балка, камень, обломок, — и мир погас.

Тишина.

Девушка с золотистой косой, белая кожа, лицо размытое — как будто Адам смотришь сквозь воду. Поляна — тысяча белых цветов, колышущихся под ветром, которого нет. Она кружится, расставив руки в стороны. И голос — отовсюду и ниоткуда: в ярком свете первая украду твою судьбу…

Адам открыл глаза — и не понял, жив ли.

Рядом лежало женская фигура. Обгоревшее до неузнаваемости — чёрная корка, белые трещины, ни лица, ни имени. Только запах. Сладковатый, тошнотворный, он забивался в ноздри, в горло, в лёгкие. Запах сожжённой плоти. Он будет помнить его всегда — даже когда забудет собственное имя.

В руках — клочок золотистых волос. Мягкие. Светлые. Не тронутые огнём. Зачем они? Что произошло?

«Ты мне кое-кого напоминаешь…»

Голос в голове. Её голос. Он вздрогнул, оглянулся — никого. Только дым. Только руины. Только труп Алана с обгоревшей грудью и железным прутом в голове.

«Я первая…»

Он поднял руки к лицу. Пальцы дрожали. Кожа на ладонях обгорела, но боли не было. Шок — милосердный, как смерть.

«Украду твой поцелуй».

В его голове крутился лишь образ: Девушка на поле. Белые цветы. Золотистая коса. Она кружилась, раскинув руки, и её голос звучал отовсюду.

Он попытался встать. Споткнулся. Упал на труп Алана. Он не узнал его. Просто мертвец. Просто препятствие. Упёрся ладонью, чтобы подняться, и жетон обжёг кожу — раскалённый металл прилип к ладони. Он одёрнул руку, вырвал цепочку. Жетон остался в кулаке.

«…И я сделаю всё, что ты захочешь».

Дорога. Пыль. Выстрелы. Взрывы — где-то близко, где-то в голове. Он шатался, как пьяный. Мир расплывался, двоился, исчезал и возвращался.

«Предашь ради меня?»

— Да.

«Причинишь боль ради меня?»

— Да.

Вертолёт опустился на дорогу, подняв тучу песка. Солдаты подбежали, схватили его за руки. Он не сопротивлялся. В кабине ждал медик — молодой парень с усталыми глазами. Он аккуратно, палец за пальцем, разжал его кулак и вытащил жетон. Прочитал.

— Алан Фуллер.

Тишина.

— Алан Фуллер? Ты — Алан Фуллер?

— Я не знаю… — Его голос был чужим. — Я не знаю, кто я…

Он смотрел на клочок волос в руке. Золотистые. Мягкие. «Девушка с золотистыми волосами кружила на поле…» Медик надел жетон ему на шею.

Палата. Крики. Чьи-то стоны, чья-то молитва, чей-то смех. Он открыл глаза. Врач светил фонариком в зрачки:

— Ваше имя, солдат?

Он попытался вспомнить.

— Жетон, — подсказал врач. — Прочитайте.

Он опустил глаза. Металл блестел.

— Алан Фуллер, — прохрипел он и провалился обратно в темноту.

Следующее пробуждение было другим. Тишина. Белые простыни. Запах лекарств. У кровати сидел доктор — другой, старше, с папкой в руках.

— Здравствуйте. Вы слышите меня?

Кивок.

— Вы знаете, где находитесь?

Молчание.

— Вы в госпитале. Вас привезли с поля боя. Глубокие раны от спины до лба, ожоги третьей степени. Вы хорошо видите?

— Пить.

Медсестра поднесла стакан. Вода текла по подбородку. Он пил жадно, захлёбываясь.

— Не спешите. Вы знаете, как вас зовут? Имя помните? Как попали сюда? Где были?

Он задумался. И покачал головой.

— Помню девушку… на поле белых цветов… Золотистые волосы в моих руках…

Доктор сделал пометку в папке.

— На жетоне резус и группа крови совпали с вашей. У меня пока вопросов нет. От удара вы потеряли память. Хочется верить, что это кратковременная потеря. Но можно ожидать, что она и не вернётся. Время покажет. Чуть позже к вам зайдёт человек из штаба, задаст пару вопросов. Может, к тому времени вы что-то вспомните. А сейчас — отсыпайтесь.

— Доктор… как моё имя?

— Алан Фуллер.

И тогда прозвучал женский голос. Знакомый. Он звучал не снаружи — внутри, под черепной коробкой, как эхо, как музыка, как проклятие:

«…эта нить невидима, но придёт день, и мы все найдём человека, который находится на другой стороне нити. На пустой дороге, в полной темноте, в ярком свете ты встретишь свою судьбу. После удара упадёшь за борт, и потоп выбросит тебя на наш остров Норн. Ты позволишь снова первой украсть твой поцелуй…»

«…Я забрал чужие голоса. Снова и снова подражал им, искренне желая обрести собственный — но обрёл другой голос…»

Он закрыл глаза. На шее лежал чужой жетон. В руке — клочок золотистых волос. В голове — чужие голоса.

― «Я слеп, но всё же ищу тебя, моя Рапунцель».

3. …ТЕМ, ЧЕМ ВСЕ ЗАКОНЧИТСЯ…

Ника выдохнул — так, будто вытолкнул из лёгких остатки сигаретного дыма вместе со словами:

— И это всё. Говорят, эту песню поют, когда убийца вымаливает прощение у тех, чья кровь на нём.

Билл подался вперёд, тени под глазами стали глубже.

— Не понял. Как — всё?

Буффало качнул головой, желваки прокатились под кожей.

— Я тоже не понял… Дед, выходит, умер?

Дилан ответил — негромко, но все повернулись к нему:

— Он и был дедом. Такая шутка времени. Парадокс. Он — тот самый дед, которого хотел убить. Стал причиной и следствием. Не отправился бы в прошлое — ничего бы и не было.

— Да, Дилан, всё верно. — Ника кивнул, принимая пас. — Это называется «парадокс предопределения». Человек путешествует во времени, пытается что-то изменить — а в итоге сам становится причиной того, что пытался предотвратить. Наш Адам стал дедом сразу же, как только перенёсся назад. Ещё на площади, когда стоял с табличкой. Ещё на маяке, когда не нажал на курок. Он уже был Аланом Фуллером — просто ещё не знал.

Капитан, который до этого молчал, поднял голову:

— А кто тогда настоящий Алан? Который погиб при взрыве?

— Тот, кто подарил цель. Своё имя. Своё прошлое. Тот, кто сыграл свою роль — как и Ева. И смерть его ничего не изменила. Он — совпадение.

— А тебе не кажется, что совпадений многовато? — Буффало прищурился.

— Совпадения нужны, чтобы всё шло по одному пути. Чтобы не было хаоса. — Ника говорил спокойно, но в голосе появилась жёсткость. — Это для нас совпадения. А для времени — инструмент. Рычаг. Петля, которая затягивается на мизинце.

Билл всё ещё пытался собрать картину в голове:

— То есть… Адам думал, что убьёт Алана и спасёт девушек. А на самом деле он бы убил простого человека? Который вообще ни на что не повлиял? И девушек бы не спас?

— Именно так.

— Тогда зачем он убивал девушек? — Капитан задал вопрос, который повис в воздухе. — Ради чего?

Ника вздохнул. И заговорил медленно, будто читая по книге, которой здесь не было:

— В его голове остался образ Евы. Она не давала ему спать. Мучала. Была кошмаром — каждую ночь, каждую чёртову ночь. И каждый раз, когда он видел похожий образ — на улице, в магазине, в толпе, — у него появлялись те же чувства, что перед взрывом. Та же одержимость. Та же красная нить. Он начал похищать девушек. А когда те не оправдывали его чувств — не говорили тех слов, не смотрели тем взглядом, не были ею — он убивал. По-другому он не мог: его бы давно арестовали за похищения. И, как мы знаем, свою девушку он найдёт. Через множество невинных жертв. Но найдёт.

— За что боролись, на то и напоролись… — промолвил Капитан. И в его голосе не было ни насмешки, ни осуждения. Только усталость.

Роми провёл ладонью по лицу, стирая не грязь, а липкое ощущение бессмыслицы.

— Выходит, всё зря?

— Нет. — Ника покачал головой. — Это предопределило путь этого человека. Всё должно было случиться так, как должно. И точка.

— Он сам себя породил? Замкнул петлю? — спросил Роми.

— Да. Он стал собственным предком. Жертвой и хищником в одном звене.

— Да ну, бред. — Билл не выдержал. Он не был философом, он был солдатом, и логика, которая не помещалась в голове, вызывала у него почти физический дискомфорт.

— Я бы подобрал другие слова, Билл, — сказал Буффало.

Вертолёт трясло. Лопасти рубили воздух — мерно, как метроном, отсчитывающий чужую жизнь.

— И вот почему я, спокойно лечу в этом вертолёте, — Ника обвёл отсек рукой, будто приглашая всех в свидетели. — Могу спокойно забивать голову этой ерундой. Потому что то, что должно случиться, — случится. Помешать мы этому не сможем. И если сегодня мы умрём… — он хмыкнул, — кто знает, может, нас убили мы же из будущего.

Тени от лопастей полосовали салон — лунный свет, мрак, свет, мрак.

— Так что повторюсь, Ника. Что должно произойти — произойдёт. Но это не значит, что я не буду бороться. Вопреки. Исход может меня не устраивать. Да и судьба человека такая — вечно пытаться всё исправить, даже если нельзя.

— Так есть смысл перемещаться во времени, если изменить ничего нельзя? — Билл всё ещё не отпускал этот вопрос. Он сидел, нахмурившись, и было видно: внутри него идёт работа. — Почему именно так происходит?

— Ты бы хотел теорию струн? — Ника вскинул бровь. — Изменять всё на ходу? То, что нельзя контролировать?

— Что? — Буффало прищурился. — Я бы хотел, чтобы ты выражался нормально. Ты вообще умеешь подбирать слова, не из твоей энциклопедии?

— Вот-вот, — подхватил Билл, радуясь, что не он один ничего не понял. — Гитара-то здесь при чём?

— Теория струн, — раздался спокойный голос, — это теория мультивселенных. Если коротко и не углубляться.

Все повернулись к Дилану. Он заговорил — впервые за долгое время.

— Да, пожалуйста, давай не будем углубляться, — Буффало скрестил руки на груди. — Хватило рассказа о безумном старике. Да, Ника?

Но Дилан продолжил — и почему-то никто не перебил:

— В теории струн говорится, что есть множество вариантов нашей жизни. Наших поступков. В других жизнях мы можем быть кем угодно — от почтальона до президента. Точнее, мы уже являемся ими. Только в параллельном мире. И таких миров столько, сколько позволяет фантазия. И, перемещаясь во времени, не как в парадоксе с дедушкой или стать дедушкой, там можно создать свою собственную струну. Отдельную нить.

— Ты знаком с этой теорией, Дилан? — спросил Ника.

— Да. Пришлось когда-то прочитать. ― Он сказал это тихо. С грустью.

Он хотел бы верить, что эта теория — правда. До скрежета в зубах хотел бы. Хотел прожить другую жизнь — в мире без кошмаров. Чтобы просыпаться без крика, чтобы сны были обычными, а не одним и тем же повторяющимся кошмаром, что преследовал его год за годом. В мире, где не страшно закрывать глаза и где после пробуждения не возникает желания убить себя.

— Это всё теория, — сказал Ника. — Не подтверждённая ничем. Мы ещё не нашли путешественника во времени. Не создали машину. Но я думаю — если всё это правда, если время действительно не даёт лёгких путей, — то это специально. Ради избежание хаоса.

Он обвёл глазами отсек. Его слушали. Теперь — по-настоящему.

— Представьте: кто-то создал машину времени. Обычный человек. Какой у него будет соблазн? Изменить прошлое. Исправить ошибку. Спасти того, кого не спас. Убить того, кого не убил. Это — обычный человек. А теперь представьте, что такая машина попадёт правительству. Террористам. Тому, кто не хочет исправлять ошибки, — а хочет переписать мир под себя. Что тогда? Мы с вами даже не узнаем, что изменилось. Потому что мы — те, кто сидит здесь, — можем просто не родиться.

Тишина. Даже Буффало не перебивал.

— Каждый хочет исправить прошлое. Каждому есть что. — Ника говорил тихо, но каждое слово падало, как камень в воду. — Но вы готовы позволить чужому человеку переписывать вашу историю под себя? Я — нет. В таких вопросах я никому не доверил бы эту власть. А парадоксы… это просто теория, в которую хочется верить. Хочется думать, что она, как замок, запрет нашу судьбу от чужих пальцев. От нас. От нашего желания всё переделать.

Капитан подал голос — глухо, точно из-под каски:

— Значит, нельзя убить Гитлера?

— Нет. — Ника покачал головой. — Может, вы станете тем, кто вдохновит его на войну. Может, без вас он так и остался бы неудачливым художником.

— Херня, — выдохнул Буффало, но в голосе не было уверенности. — Полная чушь.

— А может, она уже изменилась? — неожиданно сказал Дилан, и все повернулись к нему. — История, которую мы знаем, теперь выглядит иначе. Возможно, то, что мы видим сейчас, — это результат чьего-то вмешательства. Может быть, у нас уже была другая жизнь.

Эти слова Дилана прозвучали как отголосок его кошмаров, где он оказывался там, где не должен был быть.

― Уже исправленное во благо? ― спросил Роми.

— Разве мы что-то можем менять во благо, Роми? — Капитан смотрел прямо на него. — У кого хватит воли следовать по пути неизбежного, не пытаясь изменить хоть что-то в своей жизни? Хоть самую малость?

— Только у безумца, — философски заметил Билл.

— По-нашему говоря, у дурака! — Буффало хлопнул себя по колену, и наваждение рассеялось.

— У нас пара минут, — голос пилота разорвал тишину, как сирена. — Мы уже над Мексикой.

— Так, господа. Готовимся. ― сказал Капитан.

Защёлкали затворы. Зашуршали ремни. Каждый проверил оружие — быстро, машинально, как делал это сотни раз. В отсеке запахло оружейной смазкой, металлом и потом. Запах, который всегда приходит перед боем. Запах, который говорит: больше никаких историй.

— Напоминаю задачу, если кто забыл после этой забавной истории от Ники. Сегодня двенадцатое апреля. Нам нужно прочесать квартал. Найти оружие и порох. Отмечаем координаты на карте, передаём в штаб. Дальше — пусть сами разбираются. Мы не местные. Не помогаем правительству. Мы сами себе хозяева. Для всех мы здесь ради своей выгоды — пока не прибудем в штаб с выполненной миссией. Всё делаем тихо, по возможности. Нам не нужно баламутить картель, которому принадлежит этот район. Вопросы?

Вопросов не было.

— Дилан, включил камеру?

— Включаю.

И в этот момент — резкий стук. Не такой, как всегда. Громче. Ближе. Лопасти захлебнулись. Взрыв в хвосте — ослепительная вспышка, скрежет металла. Вертолёт заносит.

Чей-то крик — может быть, пилота, может быть, чей-то ещё:

— МЫ ПАДАЕМ! МЫ ПАДАЕМ!

4. …С НЕБЕС НА ЗЕМЛЮ…

Вертолёт лежал на боку — мёртвый, искорёженной, как сломанная игрушка. Лопасти обломаны. Хвост — груда металла. Оба пилота мертвы: один так и остался в кресле, второй выпал при ударе и теперь лежал, раскинув руки, глядя в небо невидящими глазами.

Дилан очнулся от тишины. Она была хуже взрыва — глухая, ватная, прошитая только далёким стрекотом цикад. Он висел на ремнях вниз головой. Правая рука слушалась. Левая — нет. Он рванул замок, рухнул плечом на потолок — бывший потолок, — и пополз. Стекло хрустело под ладонями. Где-то на полпути понял, что лицо мокрое — не пот, кровь. Мелкие осколки сидели в скуле и над бровью, поблёскивали в лунном свете, как слюда. Он их не чувствовал.

Рядом с вертолётом лежали ещё двое — не из отряда. У первого горло было перерезано, рана раскрылась, как второй рот, и оттуда всё ещё выходила кровь, казавшаяся чёрной в свете далёких звёзд. У второго над правой бровью темнела аккуратная дыра — входное отверстие, вокруг которого уже запеклась тёмная корка. Контрольный выстрел. Дилан смотрел на них, пытаясь сложить разрозненные фрагменты в единую картину, но она рассыпалась, точно разбитое зеркало. Кто стрелял? Когда? Откуда взялись эти двое? Мысль ускользала, не даваясь в руки.

Из темноты родился свет — два жёлтых глаза, приближавшихся с гипнотической медленностью. Джип вынырнул из мрака и затормозил в нескольких метрах от вертолёта, подняв облако пыли, которое медленно осело на губах и ресницах Дилана.

Из машины вышли двое, перебрасываясь гортанными испанскими фразами — быстро, деловито, как люди, привыкшие к подобным декорациям. Они осмотрели тела без особого интереса, но с профессиональным вниманием: один наклонился над пилотом, пощупал пульс и качнул головой, второй обошёл вертолёт кругом, пнул обломки и заглянул в искарёженную кабину.

Потом они подходят к Дилану.

Тот, что выше, хватает его за ворот бронежилета и дёргает вверх, второй подхватывает за ноги. Дилан пытается что-то сказать, но из горла выходит только влажный хрип. Его волокут, голова безвольно мотается, перед глазами — клочок неба, чужой затылок, край бампера. Бросок. Тело ударяется о жёсткое сиденье. Хлопок двери — и мир гаснет.

Тьма. Густая, вязкая, пахнущая бензином и кровью.

Очнулся он от резкого, хлёсткого удара по лицу. Голова дёрнулась, и вместе с болью вернулся звук — низкий, гудящий, словно он сидел внутри огромного колокола. Перед глазами плавали цветные пятна, сквозь которые медленно, как проступающее из тумана изображение, проявлялось лицо. Высокий человек, чьи смуглые скулы пересекали глубокие шрамы, похожие на следы чьих-то когтей, стоял прямо перед ним. Костяшки его пальцев были сбиты и покрыты свежей кровью — Дилана.

Дилан попытался пошевелить руками, но не смог: верёвка грубо стягивала запястья за спиной и была накрепко примотана к спинке стула. Пальцы занемели настолько, что он почти перестал их чувствовать.

— Где твои? — голос высокого прозвучал как скрежет металла о камень, а английские слова ломались о тяжёлый испанский акцент. — Кто ты?

— Я один, — ответил Дилан. — Не считая двух пилотов…

Кулак прилетел справа, в скулу, голова мотнулась в сторону, что-то хрустнуло в шее, а перед глазами полыхнуло белым. Дилан сплюнул, но слюна вышла густой и красной.

— Я уже рассказал то, что знаю! — прохрипел он, с трудом поднимая взгляд. — Я журналист!

— Не ври! — следующий удар пришёлся в переносицу, и из носа тотчас хлынула кровь. — У журналистов таких вертолётов нет.

— А что у них есть? Сани? — Дилан растянул разбитые губы в улыбке, и она на залитом кровью лице выглядела почти жуткой. — Я предлагал сани, но мне отказали. Сказали, что сани будут стоить дороже вертолёта.

За эту дерзость он получил ещё дважды — кулак врезался в челюсть, потом в скулу, и где-то под левым глазом с хрустом лопнула кожа.

— Что вы здесь делали?

— Экскурсия, — ответил Дилан заплетающимся языком. — Наша учительница вышла в туалет, и тут появились вы…

Теперь удар пришёлся в живот — снизу вверх, под дых, выбивая из лёгких остатки воздуха вместе с глухим стоном. Дилан согнулся пополам, насколько позволяли путы, и сплюнул на пыльный бетонный пол тёмный, вязкий сгусток.

— Ещё раз! — мексиканец наклонился, схватил его за волосы и рывком запрокинул голову назад. — Дальше будет хуже!

Дилан встретил его взгляд и не отвёл глаз. У высокого они были почти чёрными, с лопнувшими капиллярами на белках, но за яростью в них угадывалось что-то ещё — то ли любопытство, то ли охотничий азарт.

— Давай сразу хуже, — хрипло выдохнул Дилан, — а то это как-то… не помогает.

Мексиканец замер. Желваки на его скулах вздулись и медленно опали, а сам он выпрямился, не спуская с пленника тяжёлого, давящего взгляда.

Дилан воспользовался этой короткой паузой, чтобы осмотреться. Комната, в которой его держали, была пыльной и грязной — облупившаяся штукатурка на стенах, бурые потёки на потолке, запах сырости и старого табака. Над головой на длинном шнуре раскачивалась голая лампочка, и от этого тени в углах то наползали, то отступали, словно дышали в такт какому-то своему, нечеловеческому ритму. Позади, за спиной Дилана, слышался шорох: ещё один мексиканец — моложе, ниже ростом, с жидкими усиками над верхней губой — выкладывал на стол содержимое его рюкзака. Камеры, диктофоны, блокноты — он вертел их в руках, щёлкал кнопками, хмурился и что-то негромко бормотал себе под нос по-испански.

Первый мексиканец тем временем нервно мерил комнату шагами, и его длинная тень металась по стенам, точно запертая в клетке птица. Наконец он остановился, нагнулся к столу и взял что-то — сталь негромко лязгнула. Это был секатор, и два его длинных, изогнутых лезвия хищно поблёскивали в свете одинокой лампочки.

— О, — выдохнул Дилан, и в его голосе прозвучало нечто неожиданное, почти радостное узнавание, — у меня дома такой же. Отличная штука для того, чтобы подстригать ветки…

— Пальцы тоже, — ответил мексиканец, медленно разводя рукоятки и позволяя лезвиям разойтись с тихим, маслянистым звуком. — Думаю, начнём с мизинца, а дальше — по одному.

Он шагнул вперёд, и его тень накрыла лицо Дилана. Тот смотрел на него снизу вверх — с заплывающим глазом, с тёмной струйкой крови, бегущей из рассечённой брови, — и всё равно продолжал улыбаться. Эта улыбка держалась на его разбитом лице, как старый флаг над полуразрушенной баррикадой — непонятно зачем, но вопреки всему.

— Стой, — произнёс Дилан. — Хорошо. Я не думал, что ты… что ты окажешься настолько серьёзен. Я всё расскажу. Ведь в твоих руках секатор, верно?

Он намеренно растягивал слова, и в самой его интонации, в этой подчёркнутой медлительности сквозила тонкая, едва уловимая издёвка. Мексиканец взбесился окончательно — рванулся вперёд, схватил мизинец Дилана грубо, на излом, и зажал его между лезвиями. Холодная сталь коснулась кожи.

— Стой! СТОЙ! ВСЁ! Я расскажу…

— Без шуток?!

— Да-да… Без шуток. Только серьёзно.

— Да. — Секатор не дрогнул. — И главное — кто вы?

Дилан втянул воздух — глубоко, со свистом, как загнанный зверь, — и позволил себе пару секунд, чтобы отдышаться. Сердце колотилось где-то у самого горла, но он заставил себя загнать страх глубже, под рёбра, в ту самую темноту, где уже давно хранилось всё, что он не позволял себе чувствовать. Затем он поднял глаза на мучителя — и в этом взгляде больше не было ни насмешки, ни бравады, а только холодный, расчётливый мрак.

— Знаешь, что такое красный жук?

Вопрос прозвучал так странно, так неуместно посреди этой пыльной комнаты, пропахшей кровью и табаком, что он невольно нахмурился и ответил:

— Нет.

Его напарник, тот, что моложе, даже не обернулся — он с самого начала допроса не обращал на них ни малейшего внимания, то ли потому, что не понимал по-английски, то ли потому, что пытки были для него рутиной, не заслуживающей интереса.

— Красный жук — это всегда к смерти, — начал Дилан. Голос его звучал негромко, размеренно, почти убаюкивающей, и именно эта неожиданная плавность заставила мексиканца замереть на месте. — Он попадает на человеческое тело внезапно. Маленький. Алый. Совершенно неподвижный в первое мгновение, словно раздумывающий, туда ли он попал. А потом он начинает двигаться. Медленно. Очень медленно. От кисти он поднимается выше — не спеша, аккуратно, словно боится потревожить раньше времени. По предплечью, по плечу, по шее — всё выше и выше. В большинстве случаев он ползёт именно к голове, потому что голова для него — самое выгодное место. Там кожа тоньше. Там ближе всего смерть. Там легче всего поставить точку.

Дилан замолчал, и в этой паузе повисло всё: пыль, свет одинокой лампочки, дыхание трёх человек в комнате. Мексиканец стоял, чуть склонив голову набок, и в его тёмных глазах, ещё минуту назад горевших злобой, теперь мелькало нечто новое — напряжённое, почти детское любопытство. История затягивала его, как медленный водоворот.

— И что дальше? — спросил он.

Дилан поднял на него взгляд — спокойный, почти сочувствующий.

— Остановившись у виска, он проникает внутрь…

И в тот же миг за окном еле слышно треснуло стекло.

На виске мексиканца, ровно напротив того места, куда был устремлён взгляд Дилана, расцвело маленькое тёмное отверстие — аккуратное, почти изящное. Высокий рухнул на пол сразу, даже не успев осознать, что произошло. Секатор выпал из разжавшихся пальцев и звякнул о бетон.

Его напарник продержался ровно на секунду дольше — время, за которое он успел поднять голову от стола и обернуться на звук падающего тела. Следующий треск оборвал его движение, и из пробитого затылка на стену брызнуло тёмным, густая. Он сполз со стула, зацепив рукой край стола, и камеры, разложенные там, жалобно звякнули.

— Такого жука мы называем лазерным прицелом, — закончил Дилан.

Дверь распахнулась, и в комнату ворвались все, с кем он летел на этом проклятом вертолёте: Билл с винтовкой наперевес, Буффало, заслонивший собой проём, Ника со своим вечным прищуром, Капитан и Роми, который сразу метнулся к привязанному.

— Дилан, ты в порядке? — Капитан подошёл ближе, быстро ощупал плечи и голову, проверяя, нет ли серьёзных ран. — Ходить можешь?

— Если отвяжете от стула, то смогу.

— Помогите ему!

Роми выхватил нож и в несколько быстрых движений перерезал верёвки. Дилан поднялся, пошатнувшись, и первым делом принялся растирать запястья, чувствуя, как по онемевшим пальцам пробегает колючая, болезненная волна возвращающейся крови.

— Дай-ка посмотрю на твоё лицо, — Роми включил фонарик, направил луч прямо в глаза, заставив Дилана зажмуриться. — Не дёргайся.

Роми осторожно повернул его голову за подбородок вправо, потом влево, осмотрел рассечённую бровь и разбитую скулу.

― Всё хорошо, жить будешь. Пара царапин, не больше.

Билл опустил винтовку и недоверчиво покосился на Дилана:

— Что за хрень ты ему втирал? Про жука этого?

— Чтобы заинтересовать, — Дилан разминал шею, морщась от боли в затёкших мышцах. — Нужно было, чтобы он перестал метаться по комнате туда-сюда и кто-то мог спокойно прицелиться.

— У меня и так всё было под контролем, ― возмутился Билл

— А, это ты был? Я видел, как твой прицел гулял по стенам, — спокойно, без тени насмешки ответил Дилан. — Ещё бы чуть-чуть — и он бы заметил красную точку.

— Вот не надо, я профессионал, — Билл нахмурился и отвёл взгляд.

— Он прав, — прогудел Буффало от окна. — Ты лежал там и ныл: «Вот, сука, остановись на минутку». Так что не гони на него, он всё правильно сделал.

Капитан тем временем уже расстелил на полу карту и придавил углы ладонями. Буффало у окна, всматриваясь в темноту снаружи, а все остальные столпились вокруг, ожидая приказов.

— Чуть планы изменились, — начал Капитан негромко, но веско. — Мы должны были высадиться на кладбище, но мы здесь — на другом конце района. А это именно та точка, куда мы должны были прийти уже для отлёта. Значит, идём отсюда на кладбище и там вызываем вертолёт. Мы слишком нашумели, так что нас будут искать, поэтому придётся разделиться на три группы. Я иду с Диланом, Ника с Роми, Билл с Буффало. Дилан, — он поднял глаза от карты, — у тебя есть ещё камеры?

— Да.

— Нам хватит на три группы?

— Да, хватит, — Дилан потянулся к рюкзаку, который Роми уже успел подобрать с пола, и вытащил из него два компактных устройства, поблёскивающих в свете лампочки. — На каждую группу по камере. Плюс диктофоны, если понадобятся.

— Зачем нам камеры?

— Чтобы записать каждый наш шаг, — ответил Капитан. — Всё, что найдём в домах, отмечаем на карте, потом запрашиваем авиаудар. Ваши часы показывают координаты. Один ищет, второй прикрывает. Дом за домом, до самого кладбища. Всем понятно?

Дилан уже выкладывал камеры из рюкзака — одну за другой, аккуратно, привычными движениями. Бойцы разбирали их, крепили на бронежилеты, щёлкали кнопками включения. На корпусах загорались крошечные красные глазки, и в полумраке комнаты это выглядело так, будто в стае пробудилось коллективное зрение.

— Капитан, зачем вся эта бессмысленная канитель? — Билл покрутил камеру в пальцах, прежде чем закрепить на груди.

Капитан выдохнул, провёл ладонью по лицу, стирая с него усталость пополам с пылью.

— Затем, что потом нас живьём съедят отчётами. Месяц будут пережёвывать, а то и дольше — сверять показания, выискивать не состыковки, трясти каждую мелочь. Я этого не хочу. Я хочу быстро получить деньги за выполненную миссию, как и вы, и свалить на следующую. И для этого нужен Дилан. Мы должны были по плану идти от кладбища — тихо, без шума, — и Дилан фиксировал бы всё на камеру, записывал наши действия, чтобы никто не позволил себе лишнего. Но всё полетело кувырком. — Он обвёл взглядом бойцов, убедился, что слушают, и продолжил уже суше: — Ладно, краткая история для тех, кто забыл. По данным информаторов, этот район захвачен картелем «Кровавые глаза». Здесь должны храниться оружие и порох. С утра до вечера сюда завозят множество мирных жителей, чтобы они создавали массовку живого квартала — упаковывали оружие, фасовали порох, изображали обычных обитателей. Под вечер людей грузят в машины и увозят на другой объект, где держат в клетках, как стадо. Цель картеля — обмен пороха на оружие, которое поможет им захватить власть. Наш отряд здесь, чтобы выяснить: это жилой район или волк в овечьей шкуре. Поэтому надо двигаться быстро, пройти по всем домам, пока за нами не отправили весь картель. А патрульная машина уже ищет нас…

— Уже нашла, — перебил Билл.

На горизонте, там, где узкая улочка выплёвывала пыль из-под колёс, показался джип. В кузове — около пяти человек, и стволы их уже смотрели в сторону домов.

— Сворачиваемся. Всем всё понятно? Включить камеры!

Хоровое подтверждение — короткое, слитное, как единый выдох. Дилану сунули в руки дробовик и пистолет; он проверил патроны, привычным движением загнал дробь в патронник и почувствовал, как тяжесть оружия возвращает телу знакомое, почти забытое спокойствие.

Через чёрный вход, один за другим, они выскользнули в ночь и разбежались по сторонам, и почти сразу воздух вспороли очереди — пули застучали по стенам, выбивая из кирпича и штукатурки сухую каменную крошку.

Дома стояли плотно, почти прижимаясь друг к другу боками, а дороги между ними были до того узкими, что вдвоём не разойтись. Лабиринт. В таком легко потеряться, но так же легко и скрыться — и это играло отряду на руку.

Капитан и Дилан свернули с дороги к первому дому, прижались спинами к холодной стене у двери и на секунду замерли, выравнивая дыхание.

— Как забираемся?

— Времени на замки нет, Дилан. Стреляй. Я первый, ты следом. Ищешь оружие и порох, я прикрываю. И так — дом за домом. Сколько у нас домов на пути?

— Одиннадцать, сэр.

Капитан поморщился, и тени от надбровных дуг легли на глаза гуще.

— Работка не из лёгких. Делаем всё молниеносно, насколько возможно: чем быстрее обыскиваем — тем быстрее меняем позицию и не даём им нас зажать. Улочки здесь как змеи — узкие, извилистые, — так что будем петлять. Мы пешие, они на машине, и в этой тесноте мы быстрее и манёвреннее. Всё понял?

— Да, сэр.

— Тогда стреляй.

Дилан отшагнул. Дробовик упёрся в плечо. Выдох. Выстрел — грохот разорвал тишину, эхо запрыгало по району, и где-то далеко залаяли собаки. Замок разлетелся в щепу.

Капитан вбил дверь ногой — та ушла внутрь, и он влетел следом. Стволом обвёл комнату: углы, проёмы, лестницу. Тени стояли смирно. Чисто.

— Пошёл.

Он занял позицию у окна — так, чтобы видеть и вход, и улицу. Дилан проскочил мимо, в глубь дома. Первый этаж — гостиная, кухня, кладовка. Пусто. Второй — спальни, шкафы, пыльные простыни на мебели. Пусто.

Подвал.

Лестница скрипела. Запах сырости и чего-то кислого. Внизу, в центре — пакеты. Десять штук. Килограммов по десять. Обтянуты прозрачной плёнкой, плотно, как коконы. Порох.

Дилан развернул карту. Отметил дом. Часы — координаты. Записал.

— Есть, — сказал он, поднимаясь из подвала.

— Что-то нашли?

— В подвале — порох. Я зафиксировал. Идём дальше.

Они выскочили из дома и побежали к следующему, низко пригибаясь и стараясь держаться в тени. Второй дом встретил их той же тишиной — выстрел в замок, капитан внутри, позиция у окна,

Дилан обшаривает комнаты. Пусто. Ни пороха, ни оружия.

Третий дом — та же картина. Они двигались быстро, почти на автомате, и с каждым новым пустым зданием в груди у Дилана нарастало смутное, неоформленное беспокойство — слишком тихо, слишком гладко для района, который должен кишеть картелем.

В четвёртом доме тишина лопнула.

С улицы донёсся нарастающий гул мотора, и почти сразу по окнам ударили из пулемёта. Стёкла брызнули внутрь дождём осколков, и Дилан рухнул на пол, даже не успев подумать. Он пополз между комнатами, прижимаясь щекой к пыльным доскам, чувствуя, как мелкое стекло хрустит под локтями и коленями.

Капитан не высовывался, только изредка выбрасывал автомат в оконный проём и отвечал короткими, скупыми очередями — не столько чтобы попасть, сколько чтобы обозначить присутствие и не дать стрелкам обнаглеть.

— Пусто! — крикнул Дилан, закончив осмотр.

— Уходим.

Капитан сорвал чеку, швырнул светошумовую гранату в окно, и через секунду двор взорвался ослепительной белизной и глухим грохотом. Стрельба захлебнулась, сменившись криками. Они выпрыгнули в окно, приземлились на что-то мягкое — не то мешки, не то мусор — и рванули к пятому дому, не оглядываясь и не тратя ни секунды.

В пятом доме было тихо. Подвал — пусто. Первый этаж — пусто. Дилан поднялся на второй, перепрыгивая через ступеньки, и там, в дальней комнате, у стены, обнаружил то, что искал: пакеты с порохом, те же десять штук, так же аккуратно замотанные в прозрачную плёнку. Он отметил координаты, убрал.

— Есть! — прокричал Дилан, и голос его эхом прокатился по лестничному пролёту.

Капитан, не оборачиваясь, рявкнул в ответ:

— На заднице шерсть! Что конкретно там?

— Порох. А вы чего ждали?

— Оружие! — Капитан на секунду оторвался от окна и бросил быстрый взгляд на лестницу. — У меня заканчиваются патроны, а у тебя?

Дилан уже спускался, перепрыгивая через ступеньки, и через несколько секунд оказался рядом — прижался спиной к стене, переводя дыхание. Пыль, поднятая выстрелами, висела в воздухе и оседала на лице серой вуалью.

— Ещё есть, — ответил он, проверяя подсумок. — Только стреляйте меньше в пустоту.

Капитан хмыкнул и покачал головой:

— О, может, ты сам будешь отстреливаться, когда в тебя направлено пять стволов? Попробуй, мне интересно.

— А может, вы будете бегать по дому под градом пуль и искать порох с оружием, а напарник в это время устроится за стенкой и примется палить в небо?

Капитан посмотрел на него долгим взглядом, в котором раздражение боролось с чем-то похожим на уважение, и наконец сдался:

— Ладно, убедил.

Они замолчали и позволили себе несколько секунд тишины — если это вообще можно было назвать передышкой. Оба тяжело дышали, привалившись плечами к холодной штукатурке, по лицам тёк пот, смешанный с пылью и пороховой гарью, а снаружи доносились отрывистые выкрики на испанском и лязг перезаряжаемого оружия.

— Что дальше? — спросил Дилан, вытирая лоб рукавом и размазывая грязь по виску.

— Сколько домов осталось?

— Ещё шесть.

Капитан вытаращил глаза, и на его лице отразилась такая неподдельная смесь ярости и отчаяния, что Дилан едва не рассмеялся.

— Шесть?!!

— Да, шесть. А вы думали?

— Я надеялся, что этот окажется последним, — признался Капитан упавшим голосом.

— А я надеялся на текилу, — вздохнул Дилан.

— Всё, пошли, пока я тебе пулю в задницу не всадил за твой длинный язык!

— Патроны лучше поберегите, — отозвался Дилан, и они оба, пригнувшись, выскользнули из дома в ночь.

В шестом доме всё повторилось: замок, выбитый выстрелом, быстрый обыск, и в подвале — те же десять пакетов с порохом, та же прозрачная плёнка, поблёскивающая в свете фонарика. Дилан отметил координаты, и они побежали дальше.

Седьмой дом.

Дилан поднялся на второй этаж, толкнул дверь дальней комнаты и замер на пороге. На мгновение ему показалось, что он ошибся адресом и случайно забрёл на военный склад. Вдоль стен, от пола до самого потолка, и все они были заставлены оружием: автоматы, пистолеты, дробовики, ящики с гранатами, и даже РПГ, прислонённый к дальней стене, тускло поблёскивал в свете уличных фонарей, сочившемся сквозь пыльное окно.

— Капитан! — крикнул Дилан, и голос его дрогнул от возбуждения. — Здесь то, что вы хотели!

Капитан взлетел по лестнице с такой скоростью, будто за ним гналась сама смерть, и, оказавшись в дверном проёме, застыл. Он переводил взгляд с одного стеллажа на другой, не в силах решить, за что хвататься в первую очередь, а руки его уже сами тянулись то к автомату, то к ящику с гранатами.

— Капитан! РПГ! — вдруг выкрикнул Дилан, и в его голосе зазвенела тревога.

— Я вижу, — усмехнулся тот, всё ещё заворожённый арсеналом и не сразу осознавший, о чём речь.

— Нет! У них РПГ! В окно!

Дилан разбежался и пробил окно телом, вылетев на балкон соседнего дома, а за ним, успев схватить лишь один автомат, прыгнул и Капитан. Комната взорвался. Ударная волна от ракеты ударила в спину так, что Капитана подбросило, швырнуло вперёд, и он встретил край крыши грудью — глухой удар, от которого внутри что-то хрустнуло, а потом рухнул на балкон, задев спиной перила. Если бы не бронежилет, позвоночник сломался бы, как сухая ветка, — и он лежал, оглушённый, пытаясь вдохнуть и чувствуя, как лёгкие отказываются слушаться.

Дилан упал на живот и сразу открыл ответный огонь, не целясь, просто чтобы заставить стрелков пригнуться, а свободной рукой ухватил Капитана за ногу и потянул на себя, пытаясь затащить его внутрь дома, подальше от края балкона, подальше от пуль, которые всё ещё свистели над головой.

— Вы в порядке? — прокричал он, и сам же понял, что вопрос звучит глупо, но ему нужно было услышать голос Капитана, нужно было убедиться, что тот ещё здесь, ещё способен соображать.

— Всё отлично. — Капитан перевернулся на спину, дыша тяжело, с хрипом. — Как будто дома занимаюсь страстным сексом с женой. По мне что ли не видно?

— Вы женаты?

— Был. Развелись пару лет назад.

— Ну, с такой мимикой при сексе неудивительно, что развелись, — бросил Дилан, и на его лице мелькнула та самая, чуть кривоватая улыбка.

Капитан вскинув голову, и в его глазах вспыхнула злость — живая, горячая, вытеснившая собой и боль, и растерянность, и этот проклятый гул в ушах после взрыва.

Дилан улыбнулся шире. Того, что нужно, он добился: разозлил, зацепил, привёл в чувство. Именно это сейчас и требовалось — выдернуть его из оцепенения, заставить двигаться.

— Надо уходить, иначе дождёмся ещё одну ракету, — сказал он, отпуская ногу Капитана.

Они поползли к ступенькам, прижимаясь к полу так плотно, что чувствовали каждую неровность досок животом и грудью. Пули продолжали колотить по стенам, отбивая от штукатурки целые облака белой пыли, которая оседала на волосах, на снаряжении, на губах, и на вкус она была как мел.

— У них что, бесконечные патроны? — процедил Дилан, стряхивая пыль с ресниц.

— Видимо, да, в отличие от нас, — отозвался Капитан и проверил подсумок. — У нас осталась последняя обойма и две гранаты.

Спустившись на первый этаж, Дилан вприсядку двинулся осматривать комнаты, а Капитан замер у двери и вдруг заметил тень — быструю, дёрганую, мелькнувшую в проёме. Он сорвал чеку и швырнул гранату под дверь. Взрыв грохнул так, что заложило уши, и когда пыль осела, стало видно: на полу лежат двое.

— Бегом! — Капитан подхватил Дилана под локоть, и оба выпрыгнули через окно к следующим домам.

В остальных зданиях было на удивление тихо. Они справились за минуту, почти не встречая сопротивления: пустые комнаты, пустые подвалы, никаких признаков засады. Но именно эта тишина давила на нервы сильнее, чем любая перестрелка, — неестественная, густая, какая-то затаившаяся, словно сам воздух ждал чего-то страшного.

— Чует моё сердце, что мы сегодня помрём, — произнёс Капитан, глядя в окно, и в тот же самый миг джип затормозил прямо у их дома, взвизгнув тормозами и подняв облако пыли.

— Вы эти мысли выкиньте из головы, — Дилан подбежал ближе и тоже выглянул наружу, стараясь держаться в тени. — Они нас не штурмуют, не окружают.

— Не рискуют. Ждут подкрепления. Если сами полягут, нас потеряют. Вот и сделали из нас зайцев — пытаются подстрелить издалека.

Они перебежали через дорогу к следующему дому, и всё по той же схеме — выстрел в замок, обыск первого и второго этажа, — оказалось пусто. Джипы следовали за ними по пятам, не отставая ни на шаг, и пули ложились всё ближе, но каким-то чудом каждый раз пролетали мимо — на сантиметр левее, на сантиметр выше, словно сама смерть пока не решалась взять их. Это трудно было не заметить, когда целый град свинца сыпался со всех сторон, и всё же они снова побежали, ныряя в узкие проулки, петляя между домами, не давая преследователям прицелиться как следует.

Следующий дом оказался трёхэтажным. Они вбежали внутрь, быстро обыскали первый этаж — пусто, поднялись на второй — тоже пусто, только эхо шагов гуляло по пустым комнатам да пыль кружилась в лунном свете, падавшем сквозь немытые окна. Капитан уже не тратил патроны попусту, лишь короткими очередями отсекал стрелков, пытавшихся подобраться ближе, но их становилось всё больше, и они подходили всё плотнее, явно решив брать дом штурмом. Капитан понял их план по тому, как изменился ритм стрельбы, как сместились тени за окнами, как зазвучали команды — уже не разрозненные, а слитные, подчинённые единой воле.

— Дилан, они идут к нам. Как отсюда выбираться?

— Так же, как и раньше.

Капитан бросил быстрый взгляд в окно — туда, где в прошлый раз их спасительным островом оказался соседский балкон, — и покачал головой:

— Да, но тогда было куда прыгать.

Дилан ничего не ответил. Он стоял посреди комнаты и медленно обводил её взглядом, чувствуя, как секунды утекают сквозь пальцы, а шаги на лестнице становятся всё громче и ближе. Взгляд зацепился за массивный деревянный кровать, придвинутый к дальней стене, а потом — за кровать, на которой скомканной грудой темнели простыни. Решение пришло мгновенно, даже не мыслью — импульсом. Он сорвал простыню, привязал её к ножкам кровати, затянул узлы так, что затрещала ткань, и пододвинул всю эту конструкцию к распахнутому окну. Простыня свесилась вниз, колыхаясь на ветру, точно спасательный трос, и выглядела она до того ненадёжной, что Капитан невольно скривился:

— Он порвётся.

— Мы спустимся аккуратно. Вы первый, — Дилан говорил быстро, но без паники, чеканя каждое слово, как патрон, досылаемый в патронник. — Потом я — за вами. Напоследок кину гранату, это их задержит. Так что вперёд.

Выбора уже не было. Снизу, с лестницы, доносились осторожные шаги — двое поднимались, явно разведка, идущая на полкорпуса впереди основного отряда.

Капитан, больше не тратя времени на сомнения, ухватился за простыню, перекинул ноги через подоконник и начал спускаться, а Дилан, припав на одно колено, отстреливался короткими очередями, не давая преследователям высунуться из-за поворота лестницы. Когда подошвы Капитана глухо ударились о землю, Дилан сорвал чеку, швырнул гранату в лестничный проём и, не дожидаясь взрыва, скользнул вниз по простыне.

Грохот разорвал тишину за спиной, но они уже бежали к следующему дому, пригибаясь и не оглядываясь.

У двери оба прижались к стене, и несколько секунд только тяжело дышали, пытаясь выровнять сердцебиение. Пот лил по лицам, смешиваясь с пылью и пороховой гарью, а воздух в переулке был горячим и спёртым, как в духовке.

— Чего ждём, Дилан? Стреляй!

— Патроны закончились, — Дилан похлопал себя по подсумку, и пальцы нащупали только пустоту. — У вас?

— Тоже, — Капитан выругался сквозь зубы и кивнул на дверь. — Попробуем выбить.

Они вместе толкнули плечом, вложив в этот толчок весь оставшийся вес и всю злость, — и дверь подалась с такой лёгкостью, что оба, не встретив ни малейшего сопротивления, рухнули на пол, точно подкошенные. Капитан приподнялся на локтях и ошарашенно уставился на распахнутый проём:

— Почему так легко?

— Двери не были заперты! — Дилан уже вставал, отряхивая с колен пыль.

― Это хорошо. Повезло на этот раз.

Капитан бросился обыскивать первый этаж и заглянул в подвал, а Дилан побежал на второй. В подвале, у дальней стены, аккуратными штабелями лежал порох — тугие пакеты, запечатанные в прозрачную плёнку, всё те же десять штук. На втором этаже обнаружилось то же самое. Дилан спустился, на ходу делая пометки на карте.

— Подвалы набиты порохом.

— И на втором этаже тоже, — Дилан поставил последнюю отметку и убрал карту в карман. — Это последний дом. Что дальше?

— Надо оторваться от погони, идти на клад…

Капитан осёкся на полуслове. С улицы донёсся нарастающий гул моторов, и почти сразу к дому подъехало подкрепление — два джипа, битком набитых вооружёнными людьми. Одни сразу открыли шквальный огонь по окнам, другие суетились возле машины, заряжая РПГ, и в их движениях чувствовалась отлаженная, почти ритуальная деловитость.

— Вот теперь ещё хуже.

Они выпрыгнули в окно, и в тот же миг ракета влетела в дом. Взрыв разорвал тишину на части, и обе стороны здания заволокло густой дымовой завесой, сквозь которую не было видно ровным счётом ничего — только серые клубы, подсвеченные оранжевыми языками пламени, пожиравшего деревянные перекрытия.

Они бежали. Переулок за переулком. Узкие щели между домами. Пули свистели — и мимо. Каждый раз мимо. Везение или совпадение — кто теперь разберёт. Загнанными. Обречёнными.

Они вбежали в узкое пространство между двумя домами, и в этот самый момент угол здания прямо перед ними взорвался. Огонь лизнул шею Дилана — резкая, хлёсткая боль, и он почувствовал запах собственной палёной кожи. Ударная волна подхватила обоих, швырнула об стену и бросила на землю, так что из лёгких выбило весь воздух, а перед глазами заплясали белые искры.

Из-за дыма не было видно ничего. В глазах Дилана двоилось, мир расплывался и раскачивался, словно он смотрел на него сквозь мутную воду. Он разглядел Капитана — тот лежал лицом вниз, неестественно неподвижный, и не подавал признаков жизни.

Дилан пополз к нему, цепляясь за землю пальцами, чувствуя, как ногти ломаются о камни и битое стекло. Дополз. Ухватил Капитана за шиворот и потащил на себя эту восьмидесятикилограммовую тушу, рыча от натуги и чувствуя, как мышцы на руках горят огнём. Из дыма вылетела пуля, ударила в плечо — боль оказалась холодной, а потом сразу горячей, растекающейся по всей левой стороне тела, — и он выронил Капитана. Но тут же схватил его другой рукой, уже правой, и продолжил тащить, не позволяя себе остановиться, не позволяя себе сдаться. Он полз, стиснув зубы, и с каждым рывком приближался к спасительному углу дома, за которым начинался проулок.

Из дыма, медленно проступая, как призраки, вышли двое. Вскинули стволы. Взяли их на прицел.

— Пригнись!

Из ниоткуда — словно сбежавшие актёры из голливудского боевика — появились Билл и Буффало. Дилан рухнул на землю, прижимаясь щекой к холодной пыли и чувствуя, как мелкие камешки вдавливаются в скулу, а ребята открыли шквальный огонь по стрелкам, и звук их выстрелов показался ему самой прекрасной музыкой на свете.

Почти сразу из соседнего переулка вынырнули Роми и Ника, и вчетвером они за несколько секунд превратили узкое пространство между домами в огневой мешок, из которого никто не вышел. Вскоре всё стихло, только пороховой дым медленно оседал на землю, смешиваясь с дымом от взрыва.

Снова нужно было бежать. Те, кто остался в живых, затаились, но надолго ли? Ника и Дилан подхватили Капитана под руки, тот уже пришёл в себя и даже пытался перебирать ногами, но получалось плохо. Отряд побежал — зигзагами, петляя между домами, пытаясь сбить преследователей со следа. Роми прокладывал маршрут впереди, ориентируясь по часам, а Буффало и Билл прикрывали тыл, изредка отстреливаясь короткими очередями.

— Какого чёрта вы устроили войну? — пропыхтел Буффало, не оборачиваясь и продолжая сканировать переулок за спиной.

— Без шума не получалось! — крикнул в ответ Дилан, морщась от боли в простреленном плече и чувствуя, как кровь, тёплая и липкая, пропитывает рукав.

— Почему?

— Да потому что нам нужно было выносить дверные замки, и они по выстрелам находили нас! — раздражённо ответил Капитан.

— Зачем нужно было стрелять в замки? — искренне удивился Билл, на бегу перезаряжая автомат.

— А как я должен был открывать их, пальцем?

— Так все двери были не заперты, — сказал Ника. Спокойно. Почти лениво. — Мы же все дома так прошли.

Капитан осёкся. В голове у него, пробиваясь сквозь гул после контузии, всплыло воспоминание: последний дом, они вдвоём с Диланом вышибают дверь, и она подаётся с лёгкостью, даже слишком легко. Возможно, и все остальные двери тоже не были заперты. Возможно, они потратили патроны, подняли шум и привлекли внимание целого картеля совершенно напрасно. От этой мысли у него засосало под ложечкой.

— А у нас все двери были заперты! — буркнул Капитан, понимая, что, скорее всего, не прав, и добавил, ища поддержки: — Да, Дилан?!

— Да! — эхом отозвался Дилан, хоть и не поверил ни единому собственному слову. Просто чтобы поддержать Капитана, просто чтобы тот не чувствовал себя дураком в одиночестве.

— Возможно, это был такой план, — Роми хихикнул. — Отвлечь их на себя, чтобы мы могли спокойно обойти все дома.

— И это тоже, — сказал Капитан, с достоинством.

Впереди, за покосившимся забором, проступили очертания кладбища — каменные кресты, склепы, статуи скорбящих ангелов, выхваченные из темноты бледным лунным светом. Ветер доносил оттуда запах сырой земли и прелых листьев, и этот запах, такой неожиданно мирный посреди кромешного ада, показался Дилану лучшим ароматом в его жизни.

— Вон. Мы уже пришли, — сказал Роми, и в его голосе прозвучало нескрываемое облегчение.

5 …ВСЕ РАДИ ИСТОРИЙ НА КЛАДБИЩЕ…

Картель остановился.

Это произошло без команды, без выстрела в воздух, без какого-либо видимого сигнала — просто разом, словно невидимая стена выросла поперёк улицы, и мексиканцы, ещё минуту назад висевшие у отряда на плечах, замерли у кладбищенской ограды и дальше не пошли. Они рассыпались по укрытиям: кто-то припал за припаркованный джип, кто-то слился с деревьями, кто-то вжался в углы домов на противоположной стороне. Их тени, выхваченные лунным светом, лежали на земле неподвижно, словно мёртвые, и в этой неподвижности было что-то более жуткое, чем в погоне.

Отряд укрылся за могильными памятниками. Старые, замшелые надгробия, склепы с облупившейся штукатуркой, мраморные ангелы с отбитыми крыльями — всё это вдруг превратилось в бастион, в последнюю линию обороны. Бойцы рассредоточились, занимая позиции, и кладбище наполнилось звуками: хриплое дыхание, лязг затворов, шорох подошв по гравию. Пахло сырой землёй, прелой листвой и чем-то ещё — древним, каменным, как запах времени. Добежали до точки.

Дилан первым отцепил камеру от бронежилета и, покрутив её в пальцах, произнёс:

— Камеры, думаю, стоит выключить.

— Выключаем, — кивнул Капитан.

Один за другим погасли красные глазки на бронежилетах — словно умирающие угли, словно кто-то задул свечи в огромном тёмном зале. Капитан повернулся к Нике, который уже разворачивал рацию, и коротко бросил:

— Вызывай подкрепление. Пусть забирают нас отсюда. И скинь им координаты домов.

Ника подкрутил частоту, прижал микрофон к губам и заговорил, и в его голосе прозвучала та особая, почти ритуальная интонация, с какой говорят в эфире только люди, привыкшие к тому, что на другом конце провода — спасение или смерть:

— Дельта вызывает подкрепление. Принимайте координаты на эвакуацию и на здания…

Рация захрипела, зашипела, а затем сквозь помехи пробился мужской голос — сухой, деловой, лишённый каких бы то ни было эмоций, словно принадлежащий не человеку, а автомату:

— Координаты приняты, Феникс. Ждите помощь через сорок минут.

Тишина, наступившая после этих слов, была тяжелее любой перестрелки. Она давила на плечи, сжимала виски, забиралась под рёбра холодным липким страхом. Все, кто слышал рацию, издали один и тот же звук — не то стон, не то выдох, в котором смешались неверие и отчаяние.

— Да мы сдохнем за сорок минут! — Буффало сжал автомат с такой силой, что побелели костяшки пальцев, и в его голосе прозвенела самая настоящая паника.

— Сорок минут, не меньше, — бесстрастно повторил голос, и связь оборвалась.

Капитан медленно обвёл взглядом кладбище — каменные кресты, покосившиеся склепы, ангелов с отбитыми крыльями, — и, помолчав, произнёс, стараясь вложить в голос уверенности больше, чем чувствовал на самом деле:

— Так. Всем занять позиции на оборону. Мы продержимся.

Никто не ответил. Каждый молча занял своё место: кто-то лёг за широким надгробием, кто-то прижался спиной к холодному мрамору склепа, кто-то взял на прицел просветы между домами на той стороне улицы. И началось ожидание. Самое страшное, что только может быть на войне, — ожидание, когда время превращается в вязкую смолу, и каждая минута длится дольше, чем целый бой.

За первые двадцать минут ни с одной стороны не вылетело ни единой пули.

Тишина стояла такая глубокая и неестественная, что звенело в ушах. Слышно было, как где-то далеко лает собака, как шуршит ветер в кронах деревьев за кладбищенской оградой, как скрипят старые ветви, трущиеся друг о друга. Картель, заняв позиции на той стороне, не приближался ни на шаг — мексиканцы словно превратились в те самые статуи, среди которых укрывался отряд. Луна висела над кладбищем огромным белым глазом, заливая всё вокруг холодным, почти театральным светом, и в этом свете каждое движение, каждый поворот головы, каждый вздох казались преувеличенно громкими и заметными.

Ника выглянул из-за мраморного памятника — плита пошла трещинами, буквы на ней стёрлись от времени, и прочитать имя покойника было уже невозможно. Он щурился, пытаясь разглядеть, что происходит на той стороне, но видел только неподвижные тени. Они не двигались. Они просто стояли и смотрели.

— Почему они ничего не делают? — произнёс он задумчиво, и вопрос этот прозвучал скорее в пустоту, чем кому-то конкретно.

— Тебе не всё равно? — отозвался Буффало, не отрывая взгляда от прицела. Он лёг за широким надгробием и устроил ствол автомата на мраморном ангеле, чьё лицо было стёсано временем почти до полной гладкости. — Пусть не делают.

— Может, суеверны… — предположил Ника.

— Суеверны? — Буффало хмыкнул и на секунду оторвался от прицела, чтобы покоситься на Нику. — Серьёзно? Здесь половина трупов благодаря им. Какое уж тут суеверие.

— Ну, как бы я согласен с Никой, — вмешался Роми, поправляя съехавший шлем и морщась от боли в ушибленном плече. — Они могут задавить нас числом, а вместо этого просто стоят и ждут. Это не похоже на картель. Это вообще ни на что не похоже.

— Так радуйся тому, что они стоят как истуканы, — буркнул Буффало. — Сколько ещё нам ждать?

— Двадцать минут, — ответил Ника. — Если он не задержится.

— Задержится? — Буффало аж поперхнулся и резко обернулся. — Вертолёт в пробке стоять будет? Что там вообще может задерживаться?!

— Надеюсь, что не задержится, — прошептал Капитан.

Он сидел, привалившись спиной к холодному мрамору склепа, и смотрел куда-то в пространство между крестами. В его шёпоте прозвучало что-то очень личное, почти интимное — так говорят не с подчинёнными, а с самим собой, когда никто не слышит. Потом он перевёл взгляд на Нику, который по-прежнему смотрел куда-то вверх, и спросил:

— Куда смотришь, Ника? Пытаешься увидеть вертолёт? Его там ещё нет.

— Я смотрю на луну, — ответил Ника, не оборачиваясь.

Луна и правда была огромной — неправдоподобно яркой, окружённой бледным ореолом, какой бывает только в очень ясные ночи. Она висела прямо над кладбищем, заливая всё мертвенным серебристым светом, и в этом свете каменные ангелы казались живыми.

— Она сегодня яркая, — продолжал Ника, и голос его звучал странно, почти мечтательно. — Светит на нас, будто прожектор. Как в театрах на актёров. Будто мы на сцене, а всё это — какая-то пьеса. Странная, страшная, но пьеса. И кто-то там, наверху, сидит в зрительном зале и ждёт, чем всё закончится.

― Остановись Ника, ― устало рявкнул Буффало. ― Истории про театр, оставь по зади.

Билл поднял голову и тоже посмотрел на луну. Она отражалась в его глазах двумя крошечными белыми точками, и лицо его, обычно жёсткое и насмешливое, на мгновение стало совсем другим — усталым, почти детским, каким оно, наверное, было когда-то давно, до всех этих миссий, смертей.

— Знаете, — заговорил он тихо, без обычной своей резкости, словно размышляя вслух и сам удивляясь тому, что говорит, — вот сейчас я задумался о предыдущих миссиях. Обо всех этих заданиях, после которых непонятно, как вообще выживают. Я думаю, у каждого из нас были такие — чересчур опасные, настолько, что каждый раз думалось: всё, это конец, здесь и будет наша могила. Но каким-то чудом всё обходилось… — он замолчал, подбирая слова, и тишина вокруг стала ещё глубже. — Или это только у меня?

— У меня пока не было, — начал Ника, — только у отца.

Он сидел, привалившись спиной к мраморному памятнику, и в лунном свете его лицо казалось бледнее обычного — почти того же оттенка, что и камень за его плечами.

— Отец был в горячей точке. Его отряд попал в засаду, начался бой, и всё шло к тому, что это его последний день. В дом, где они укрывались, залетела осколочная граната. Его и друга ранило, а остальные пять человек погибли — кто сразу, кто чуть позже, от потери крови. Отцу осколки попали в ногу, а его другу оторвало руку. А потом в дом зашёл один из террористов. Друг, ясное дело, не мог поднять оружие и выстрелить. Отец попытался, но пистолет заклинило. Террорист понял, что отец ему не угроза, и подошёл к другу. Наступил ногой на горло. А отец всё это время пытался выстрелить. — Ника поднял руку, изобразил пальцем спусковой крючок. — Щелчок… Щелчок… Поблизости не было другого оружия, и он всё нажимал и нажимал на курок, не понимая, почему пистолет молчит, и всё смотрел, как террорист наслаждается его беспомощностью, улыбается. А потом — «БАХ». Пуля прошла насквозь через голову друга. Отец почувствовал его смерть на себе, будто пуля вошла не в друга, а в его собственное сердце. И в ту же секунду пистолет наконец выстрелил — террористу в грудь. Отец выпустил всю обойму, потому что всё жал и жал на курок, уже не в силах остановиться.

Ника перевёл дыхание. Никто не перебивал.

— Через несколько часов прибыло подкрепление. Отца вывезли, но из-за травмы ноги он уже не мог воевать. Пистолет после проверки заклинивал, его хотели списать как неисправный, но отец попросил забрать его на гражданку — как воспоминание. Ему разрешили, ведь пистолет не представлял опасности. Но отец всё равно держал его заряженным. В плохие дни напивался, воспоминания мучили, он постоянно видел мёртвого друга — его безжизненный взгляд, его лицо, его дырку в голове. Ничто не помогало забыть, и тогда он подносил дуло к виску, и снова тот же звук: «Щелчок». Пуля не вылетала. Он допивал бутылку и шёл спать, зная, что завтрашний день будет ещё труднее, чем сегодняшний. Работал то там, то сям, но всегда его мучил один и тот же вопрос: почему? Почему он не погиб? А потом встретил нашу маму.

При этих словах Роми, сидевший рядом со склепом, опустил голову и принялся разглядывать собственные ладони. Ника продолжал:

— Она смогла его чуть оживить, и надолго он забыл про бутылку и пистолет. Нам уже было по шестнадцать, когда отец вновь начал срываться из-за боли в ноге. С каждым днём она усиливалась, а затем вернулись сны о том дне. Таблетки не помогали, даже хуже — он смешивал их с алкоголем, и на столе вновь появился тот самый зловещий пистолет. Он сторонился всех нас, сидел в одиночестве за столом. Таблетки, алкоголь и пистолет стали его новой семьёй. Любой громкий хлопок переносил его обратно в тот день, в тот самый миг. Мать хотела обратиться к психологам, но отец запрещал, устраивал истерики, скандалы. Он винил себя в том, что не смог спасти друга, что загубил собственную жизнь. Мать просила его спрятать пистолет — ведь его могли взять дети, — но отец лишь смеялся в ответ. Прислонил дуло к виску — демонстративно, глядя ей в глаза, — и сквозь смех: «Я каждый божий день до нашего знакомства приставлял его к виску. И знаешь что? Он не выстреливал. Этот чёртов пистолет не хочет работать». И я думаю, вы догадались, к чему я вёл… Там же. В ту же секунду кровь отца появилась на стене. На наших глазах.

Ника замолчал и медленно, очень медленно выдохнул. Луна сместилась и теперь висела прямо над его головой, окружив лицо серебристым ореолом.

Тишина, накрывшая кладбище, была теперь не просто глубокой — она была невыносимой. Слышно было только, как где-то далеко, за оградой, проехала одинокая машина.

Буффало нервно хохотнул — коротко, сдавленно, как человек, которому смех нужен не для веселья, а для того, чтобы не закричать. Он потёр лицо ладонью, и пальцы его слегка дрожали.

— Нет-нет… Ника… Ну почему? Почему? — он говорил быстро, сбивчиво, слова вылетали из него, как пули из перегретого ствола. — Что у тебя за истории? Как я устал. Ты их на ходу выдумываешь? Что в голову взбредёт, то и выплёвываешь? Что с тобой не так?

— Осторожно, Буффало, — негромко произнёс Капитан, и в его голосе прозвучало предупреждение, тяжёлое и холодное, как свинец. — Это их отец.

— Да если бы я был их отцом, — не унимался Буффало, — я бы тоже застрелился после очередной такой истории!

Ника не шелохнулся. Только уголок его губ дрогнул, но не в улыбке — скорее в эхе улыбки, давно забытой.

— Всё нормально, Капитан, — сказал он спокойно, и по его лицу невозможно было понять, что он сейчас чувствует на самом деле.

Буффало помотал головой, словно отгоняя липкую паутину, и продолжил — уже тише, но с той же горечью:

— Вам кто-нибудь говорил, что все ваши истории прекрасны? Одна лучше другой! У тебя убеждение, что всё предрешено, и я, по ходу, уже понял, откуда ноги растут. А что у тебя, Роми? Такие же убеждения, как у брата? После такого я вряд ли пошёл бы в армию и уж тем более стал наёмником.

Роми сидел, прижавшись спиной к холодному мрамору склепа, и вертел в пальцах сухую травинку, сорванную с соседней могилы. В лунном свете его лицо казалось спокойным, но пальцы, перебиравшие травинку, двигались чуть быстрее, чем следовало.

— Возможно, история с отцом и могла бы спугнуть, — заговорил он наконец, и голос его прозвучал задумчиво. — Мы его очень любили. Но и возненавидели после того случая. Все мы не могли понять, как он посмел нас так бросить. Мучаясь этим вопросом, решили пойти по его пути — хотя бы примерно. — Он поднял глаза на Буффало и встретил его тяжёлый взгляд. — И знаешь, я теперь почти понимаю его. Если бы такое случилось с Никой, я бы тоже не смог с этим смириться. Здесь мир меняется… Но, слава Богу, мы ещё живы.

— Что с пистолетом? — вдруг спросил Билл.

Роми поднял руку, и лунный свет упал на потёртую рукоять. Кожа на рукояти была стёрта до блеска — видно было, что эту вещь держали в руках тысячи раз.

— С этим пистолетом?

Буффало прищурился, подался вперёд, и тень от его фигуры упала на соседнее надгробие.

— Ты носишь его с собой? Только не говори, что он у тебя боевой. У тебя же есть нормальный, да? Скажи мне, что у тебя есть нормальный.

— Нет, Буффало, — спокойно ответил Роми. — Это мой основной пистолет. И он всякий раз стрелял с тех пор, как мне разрешили его взять.

Лицо Буффало, ещё минуту назад усталое и раздражённое, теперь исказилось совсем другим чувством.

— Да ты с ума сошёл, — выдохнул он. — Ты же рискуешь жизнью — своей и любого, с кем идёшь на операцию!

— Я в нём уверен, — Роми посмотрел Буффало прямо в глаза, и взгляд его был твёрдым, как мрамор памятников вокруг. — Он не подведёт.

— На кой чёрт мне твоя уверенность? Тупой идиот! — голос Буффало эхом разносился по кладбищу, отражаясь от склепов и затихая где-то среди дальних могил. — Твой пистолет может заклинить в любой момент и не спасти чью-то жизнь — возможно, мою! Тебя ничему не научила история твоего отца? Ты видел, чем это кончилось, — и всё равно таскаешь с собой эту рухлядь?

— Буффало, прекрати, — в голосе Капитана зазвенел металл.

— Капитан, это ненормально! — Буффало резко обернулся к командиру, и лунный свет упал на его лицо, высветив и злость, и что-то ещё в глубине глаз — пожалуй, страх. — Вы слышали, что он сказал? Основной пистолет — тот самый, из-за которого его отец… Вы вообще понимаете, что это значит?

— Роми, твой пистолет проходил проверку?

— Да. И успешно. — Роми даже не обернулся. Он всё ещё смотрел на Буффало. — Вы знаете: его бы здесь не было, если бы не прошёл.

— Вот видишь, Буффало. — Капитан кивнул. — Всё хорошо.

— Ну, значит, чушь ваша история. — Буффало уже не кричал. Он сидел, привалившись спиной к надгробию, и говорил тихо, почти устало. — Какой-то магический пистолет: то работает, то не работает. Чушь о времени. Чушь о красной нити. Я думаю, это всё выдумка. Как и наши имена. Кроме одного.

Он повернулся к Дилану. Луна осветила его лицо — уставшее, в шрамах, но уже не злое.

— Да, Дилан? Или твоё имя — тоже выдумка, как у всех нас? Давай, расскажи свою историю, раз уж мы пошли по этому пути. Не стесняйся. — Он обвёл рукой кладбище, словно приглашая всех к невидимой сцене. — Ночь длинная, вертолёт всё равно не раньше чем через двадцать минут. Время есть.

— Ты лучше расскажи свою историю из жизни, — перебил его Билл и ткнул пальцем в сторону Буффало. В голосе его прозвучал вызов, но не злой — скорее азартный, как у человека, который решил, что раз уж все тут собрались исповедоваться, то пусть первым пройдёт тот, кто начал. — Раз ты такой весь из себя правильный. Давай, Буффало. А после, может, и Капитан с Диланом расскажу.

Буффало отвёл взгляд от Дилана и посмотрел куда-то поверх могил, туда, где за кладбищенской оградой угадывались тёмные силуэты домов.

— Хорошо, — произнёс он, и голос его стал ниже, мягче, словно он снял с него привычную броню. — В моей жизни нет таких безумных историй. Она пряма. Тяжела. Как и мой член собственно…

— Важное уточнение, — не удержался Капитан. — Спасибо. Учтём. Ты продолжай, не отвлекайся.

Буффало усмехнулся — коротко, беззлобно. И продолжил уже другим голосом. Тише. Дальше. Как будто смотрел не на луну, а на море, которого здесь не было.

— Мы с мамой поехали на юг. Мне было лет восемь, и я тогда впервые увидел море. Настоящее море — не на картинке, не в кино, а живое, огромное, пахнущее солью и водорослями. Плавать я не умел. Пока мать пошла надевать купальник, меня оставили охранять вещи и приказали — и в этом приказе был не просто наказ, а что-то большее, что-то, что я ощутил кожей, как холодок перед грозой: «Не вздумай лезть в воду без меня. Сегодня волны большие, так что дождись, и тогда мы вместе будем учиться плавать». Мать всегда была строгой — возможно, так она проявляла заботу, единственным доступным ей способом. Она ушла, и мне показалось, что её слишком долго нет, а день был жаркий, невыносимо жаркий, такой, что воздух плавился над песком, и я захотел просто освежиться — только промочить ноги, ничего больше. Так я и сделал. Зашёл в море. Вода оказалась прозрачной, и я увидел маленьких рыбок — они сновали у моих щиколоток, серебристые, почти невесомые. Я немного увлёкся, зашёл примерно по пояс, и тут меня накрыла волна и сбила с ног.

Он говорил — и все видели: море, песок.

— Следующая волна не дала мне высунуться из воды, потянула за собой вглубь, и я уже не доставал до дна. Запаниковал, нахлебался и не мог вздохнуть. Я бултыхался, пытался удержаться на поверхности, но всё было напрасно, и после ещё одной волны пошёл ко дну. Помню, как вода стала темнеть, как солнечный свет, пробивавшийся сквозь толщу, превратился в зелёное марево, и как в ушах стоял глухой, низкий гул — это море дышало, и я дышал вместе с ним, только вместо воздуха в лёгкие вливалась вода. А потом — темнота.

Буффало поднял глаза к луне, и она отразилась в его зрачках двумя крошечными белыми точками.

— Очнулся я уже на берегу. Меня откачивал спасатель по прозвищу Буффало — его я запомнил навсегда, и не только из-за имени. Огромный, как скала, с ручищами, которые, казалось, могли сломать меня пополам, но вместо этого они давили на грудь мягко и ритмично, возвращая меня обратно. По левую сторону стояла мама с бледным, испуганным лицом — таким, каким я её никогда раньше не видел и никогда больше не видел потом. Она обняла меня, поцеловала в лоб, улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у меня внутри что-то перевернулось, — и поблагодарила всех, кто хоть как-то участвовал в моём спасении, в особенности того спасателя. А потом, уже когда мы подходили к нашим вещам, она отвесила мне подзатыльник — крепкий, звонкий, такой, что голова дёрнулась вперёд. «Слушай, — сказала она, и голос её дрожал, но не от слабости, а от едва сдерживаемой ярости, — если ты идёшь куда-то без меня, то спроси себя: ты справишься с этим? Сможешь не потонуть, как сейчас? А если нет, то какой тогда смысл?» И ещё раз, уже слабее, вмазала мне по затылку и спросила: «Ты понял меня?» — «Я понял, мама», — ответил я. И это я запомнил на всю жизнь. — Буффало обвёл взглядом бойцов и чуть заметно усмехнулся. — Как видите, до сих пор справляюсь со всеми задачами, которые беру на себя. Вот и всё. Ну, кто следующий? Капитан? Дилан?

Капитан сидел, привалившись спиной к холодному мрамору склепа, и смотрел на луну.

— То, что вы сейчас говорите, включая и историю про пистолет, — начал он задумчиво, — это ведь тоже можно считать удачей. Ведь до сих пор он тебя не подвёл, Роми, и, думаю, ты не раз с его помощью спасал брату жизнь.

Роми кивнул, соглашаясь, и в этом кивке было больше благодарности, чем могло бы вместить любое слово.

— А у меня этот день был сегодня, — продолжал Капитан. — Другого такого я и не могу вспомнить за тридцать пять лет. Я думал, эти одиннадцать домов никогда не закончатся. Уже считал, что мы в могиле — или в аду, в котором эти дома повторяются раз за разом, и мы обречены обыскивать их вечно, как грешники в дантовом круге. — Он перевёл взгляд на Дилана. — Дилан, так что насчёт тебя? Это твоё настоящее имя?

Лунный свет серебрил Дилан волосы, и в этом свете он выглядел старше, чем был на самом деле, — или, может быть, моложе, трудно было сказать наверняка.

— И да, и нет… — ответил он, и слова эти прозвучали не как уклонение, а как приглашение — приглашение к разговору, который ещё не начался, но уже был обещан.

Буффало театрально вздохнул и закатил глаза к небу.

— Ещё один загадочный. — Буффало покачал головой. — Ника, Роми, вы брата не теряли? А то, может, он тут среди нас сидит. Таинственный. И с именем, которое «и да, и нет».

— Возможно, — ухмыльнулся Дилан, и в этой ухмылке не было ни веселья, ни злости — только старая, затвердевшая, как шрам, ирония. ― В моей жизни имеется страность.

Он сидел, привалившись спиной к покосившемуся надгробию, и лунный свет падал на его лицо, разрезая его пополам — одна половина в тени, другая залита серебром, и в этом контрасте было что-то от театральной маски, трагической и комической одновременно.

— Восемь лет мне было, когда родители отдали меня в приют. После такого можно ли их вообще называть родителями? Я их больше никогда не видел, а всё, что было до этого, не помню — где жил, как жил, кем они были. — Он говорил ровно, почти монотонно, как человек, который давно пересказал эту историю самому себе и больше не нуждается в эмоциях. — Это сильно меня задело тогда, и, если честно, задевает до сих пор. Я не понимал причины: что я такого сделал? Почему меня выбросили и забыли, как ненужную вещь? Хорошо помню только, как родители сказали моё имя на крыльце приюта, перед тем как уйти. И по их потерянным, растерянным лицам складывалось ощущение, что они придумали его только что — прямо там, на ступеньках, за секунду до того, как навсегда исчезнуть из моей жизни. Поэтому я и говорю: и да, и нет.

— Слушай, Дилан, тут мысль странная возникла, — неуверенно начал Билл.

— Говори.

— Тебя случайно не похитили? Не думал об этом? — спросил Билл.

— Думал когда-то, но быстро отмахнулся. Всё равно не найти ответа — ни восемь ни в шестнадцать, а теперь, спустя столько лет, и подавно. Так что я закрыл эту тему для себя.

Тишина на кладбище снова сгустилась, но теперь она была иной — не гнетущей, а какой-то внимательной, словно сами могилы и каменные ангелы с отбитыми крыльями прислушивались к его словам, затаив дыхание.

— В приюте мне было хорошо, — продолжал Дилан, и голос его по-прежнему звучал ровно, почти бесцветно. — Я познакомился с такими же ребятами, как и я. Со временем их становилось всё меньше: кто-то находил новый дом, кто-то достигал совершеннолетия и уходил. Я точно так же не хотел быть ещё раз брошенным, поэтому принял решение пойти в армию, а потом подписать контракт. — Он поднял глаза и обвёл взглядом бойцов. — И вот я здесь.

— А что за сны у тебя? — спросил Капитан, и вопрос этот прозвучал мягко, почти осторожно.

Дилан поднял глаза к луне. Свет её упал на его лицо, высветив тонкие морщины у глаз — следы не возраста, а чего-то иного, что оставляет свой отпечаток не на теле, а где-то глубже, под кожей, в самой сердцевине.

— Не могу точно сказать, ведь это не простые сны, а кошмары. С детства вижу один и тот же, других у меня и не было. Я постоянно нахожусь в непонятном месте, чем-то похожем на психиатрическую больницу. Там грязно и неприятно, там пахнет сыростью и чем-то кислым, и я боюсь — боюсь до дрожи, до холодного пота, до того состояния, когда просыпаешься и не сразу понимаешь, где находишься. И постоянно слышу крики каких-то раненых людей. Они никогда не заканчиваются. И я боюсь. До дрожи. До тошноты. Не хотел бы я оказаться там в реальности.

— М-да, — Билл усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой, скорее сочувственной. — Ты, кажется, ошибся работой. Достаточно одной нашей высодки — и уедешь в психушку навсегда. Возьмём отца Ники и Роми, со всем уважением. — Билл помолчал, подбирая слова, и продолжил уже серьёзнее, без тени насмешки: ― Видимо, у него было посттравматическое расстройство плюс тот самый синдром выжившего. Вот это и довело вашего отца: человек безуспешно пытается рационализировать, почему он выжил, почему пистолет заклинило. Загнал он себя в депрессию, постоянно прокручивая в голове тот момент — как надо было сделать, что надо было сказать, — и логически пытался распутать клубок, который сам же и завязал. А такие клубки не распутываются. Они только затягиваются туже.

— Знаю, — тихо отозвался Ника, и в его голосе прозвучала старая, устоявшаяся боль.

— Но и такая ситуация, как сегодня, у меня впервые, — Дилан перевёл взгляд с луны на Капитана, и глаза его в серебристом свете казались почти чёрными, как два омута, в которых не отражалось ничего. — Поначалу у меня была совсем другая работа. Я сидел в штабе на контракте: заполнял документы, писал статьи на ту или иную тему. Был журналистом, в общем. А потом ко мне пришли с предложением — мол, я подхожу по всем критериям. Деньги предложили отличные, пенсию. Но было условие: миссии опасные, и если я погибну — меня не будут хоронить. Обо мне просто забудут. Основной критерий: у меня нет семьи, обо мне никто не вспомнит. Мы все понимаем, что от нас открестятся — нет семьи, нет проблем. Несуществующие люди.

Он обвёл взглядом кладбище и невесело усмехнулся.

— А если поднимется какая-то грязь, то есть такие люди в штабе, как я когда-то, — они придумают мою историю, выльют на меня ведро помоев и напишут в моём деле: «Уволен с позором». А то, что мой труп нашли там, где не должны были, — так это его проблема. Человек просто хотел наживы, вот они и нашли друг друга с наёмниками. Отщепенец. И погибли как отщепенцы.

— Да, — кивнул Капитан, и в голосе его прозвучало мрачное, усталое понимание, какое бывает у людей, которые слишком давно в этой системе и уже ничему не удивляются. — Солдаты задним числом. Я слышал о таких.

— Так зачем ты согласился на такой безумный контракт? — Буффало подался вперёд, и тень от его массивной фигуры накрыла соседнее надгробие. — Разве только из-за денег и пенсии? При такой работе, думаю, пенсия не нужна — до неё ещё дожить надо.

— Да. И по секрету скажу: всё-таки приют даёт о себе знать. Большого мира я немного побаиваюсь, так что не вижу себя на гражданке. А в глубине души я надеялся, что после ужасов войны мои кошмары поменяются, исчезнут — или я сам погибну. — Дилан помолчал, и пальцы его снова забарабанили по прикладу — медленно, ритмично, как метроном. — А насчёт психушки — думаю, всё в моих руках. Я же здоров.

Лицо Билла, обычно жёсткое и насмешливое, на мгновение сделалось совсем другим: уставшим, почти печальным, как у человека, который вспомнил что-то, что давно пытался забыть.

— Мы все так думаем, — произнёс он негромко, и слова эти прозвучали тяжело, как камни, опускающиеся на дно колодца. — А потом — раз, и оказывается, что нам нужна помощь специалиста. Просто в какой-то момент ты перестаёшь справляться сам. И всё. Назад дороги нет.

Вдруг Ника резко вскинул палец, призывая всех к тишине.

Жест этот был таким острым и внезапным, что все замерли на полуслове, и даже Буффало, уже открывший было рот для очередной колкости, осёкся и застыл с приоткрытыми губами. В наступившей тишине — такой глубокой, что, казалось, слышно было, как оседает пыль на могильные плиты, — отчётливо проступил какой-то шорох. Лёгкое, едва различимое царапание по бетону, словно кто-то водил ногтем по каменной плите, медленно и методично, без цели и без смысла.

Дилан, не сводя глаз с темноты за оградой, медленно потянулся к камере на бронежилете и включил её. Красный огонёк за жёгся, и в этот же самый миг Капитан, не издав ни единого звука, рухнул на колени. Грудь его была пробита насквозь — дыра в бронежилете зияла чёрным провалом, и изо рта толчками вытекала тёмная, почти чёрная в лунном свете кровь, заливая подбородок и шею. Он попытался что-то сказать, но губы только шевельнулись беззвучно, и взгляд его, устремлённый куда-то поверх могил, медленно остекленел.

— Снайпер! — выкрикнул кто-то из отряда, и голос этот, сорванный и хриплый, разорвал тишину, как выстрел, и тут же потонул в грохоте.

Буффало вскинул оружие и вслепую, не целясь, выпустил длинную очередь в сторону картеля. В ответ ударил шквальный огонь — десятки стволов проснулись одновременно, и ночь наполнилась грохотом, свистом и вспышками, прочерчивая воздух, уходили в темноту, как падающие звёзды. Все, кто ещё оставался в живых, попрятались за могильными памятниками и открыли ответный огонь. Мраморные ангелы принимали пули на себя, и от них отлетали осколки, белые и острые, как кость.

Буффало не спрятался.

Перезарядив автомат — новый магазин вошёл в гнездо с сухим, окончательным щелчком, — он встал во весь рост. Встал лицом к картелю, зажав курок и не боясь пуль, словно смерть больше не имела над ним власти, словно он наконец встретил того самого врага, которого искал всю жизнь, и враг этот был достоин того, чтобы встретить его стоя. Огонь из его автомата уходил в ночь, и пламя из ствола выхватывало из темноты его лицо — искажённое, но не страхом, а чем-то иным, похожим на восторг.

И вдруг руки Буффало вывернулись неестественно — так, как никогда не вывернулись бы сами, — локти пошли в обратную сторону с влажным хрустом, и автомат, всё ещё зажатый в пальцах, развернулся к нему же. Очередь прошла от лба до шеи, и Буффало, огромный, несокрушимый Буффало, которого, казалось, ничто не могло сломить, рухнул навзничь, подняв облако пыли.

Дилан, отстреливаясь короткими очередями, успел увидеть, как Буффало убил сам себя — или что-то убило его, воспользовавшись его собственными руками.

И в тот же миг возле тела Капитана, а затем и Буффало вспыхнула прозрачная энергия белого света — холодная, мертвенная, совершенно беззвучная, и она была похожа на испарение над раскалённым асфальтом, на мираж, на то, чего не может быть.

Стрельба захлебнулась сама собой. Бойцы замерли, не понимая, что произошло, зачем Буффало это сделал. Невозможно было представить, чтобы он просто не удержал автомат в руках и случайно нажал на спуск. Это было что-то иное. Что-то, чему не находилось названия, — и от этого было ещё страшнее.

Билл, не поднимая головы из-за памятников, метнулся к Буффало. Он двигался низко, почти ползком, перебирая локтями по гравию, и, добравшись до тела, склонился над ним, проверяя, ища признаки жизни. Он осмотрел раны, ощупал шею в поисках пульса, а затем, словно забыв о пулях, которые всё ещё свистели над головой и выбивали крошку из соседних надгробий, встал во весь рост. И тут же приподнялся над землёй — не прыгнул, не шагнул, а именно приподнялся, будто кто-то невидимый взял его за шкирку, как котёнка, и поднял в воздух. Глаза Билла испуганно забегали, рот раскрылся в беззвучном крике, он задёргался, забился, но не упал — стоял как вкопанный, хотя ноги его уже болтались в нескольких сантиметрах над землёй.

Картель продолжал стрелять, и пули прошивали тело Билла насквозь, выбивая кровавые фонтанчики из спины и груди, а он всё ещё двигался, всё ещё боролся — и даже успел выхватить из подсумка гранату, выдернуть чеку и занести руку для броска.

Дилан заметил чью-то бледную, почти прозрачную руку на лице Билла. Она держала его за челюсть — тонкая, длинная, с заострёнными пальцами, и ногти на этих пальцах были не просто длинными, а какими-то неправильно длинными, как лезвия. Женщина, которой принадлежала эта рука, стояла за спиной Билла, сливаясь с темнотой, и у неё были длинные тёмные волосы, струившиеся по плечам, как сама ночь, обрётшая форму. А глаза — Дилан увидел её глаза, — они были красными. Налитыми кровью, и в свете луны не было ни тепла, ни эмоций, ни намёка на что-то уже человеческое. Она медленно, очень медленно повернула голову и взглянула прямо на Дилана. И в этом взгляде не было ни злобы, ни ненависти — только холодное, бездонное любопытство, как у энтомолога, разглядывающего насекомое на булавке.

Её голос, с трудом можно было назвать женским, за звучал ужасный страшный, дикий, как и его содержание: «Все они! Убили! Моих детей!»

Затем она резко дёрнула руками, разорвав рот Билла от уха до уха.

Звук был влажным и коротким, как треск разрываемой ткани. Пальцы Билла разжались, и граната, которую он так и не успел бросить, выпала из мёртвой руки и покатилась по земле, подпрыгивая на могильных плитах.

Взрыв грохнул так, что земля вздрогнула. Ударная волна подхватила Дилана, швырнула в сторону и впечатала головой в мраморный памятник — холодный, неумолимый, ждущий его, как ждал он всех, кто приходил на это кладбище. В глазах потемнело, мир расплылся, закачался, рассыпался на фрагменты. Дилан попытался встать, но тело не слушалось — руки скользили по земле, ноги отказывались держать, а голова гудела так, будто внутри неё били в колокол. Сознание ускользало, как вода сквозь пальцы, но прежде чем оно ушло окончательно, он увидел сквозь дымную пелену взрыва, сквозь мутную плёнку, затянувшую глаза, — Нику. Тот лежал у ног, неестественно вывернув шею, и смотрел на Дилана мёртвым, остекленевшим взглядом.

Роми, оставшийся один среди мёртвых, поднял свой пистолет. Тот самый, зловещий, отцовский, который то стрелял, то не стрелял, который однажды не спас друга и однажды убил хозяина. Под давлением Роми приставил дуло к виску, и в лунном свете блеснула потёртая рукоять. Не хотя он выстрелил. Звук вышел сухим и будничным, как хлопок двери, как щелчок замка, как точка в конце предложения. «Действительно, — успел подумать Дилан, прежде чем темнота окончательно поглотила его, — и в этот раз пистолет не подвёл».