Бесплатный фрагмент - Кизиловая роща

Оранжевая соната

С работы…

Скорый, промчавшийся мимо…

Тяжелые вздохи дорожной стали…

Весна…

В Агудзере цветут мандарины,

а здесь еще снег по лесам не растаял…

Когда ты придешь в холодные стены,

ты выронишь пальцы скитаться по клавишам,

чей звук может быть только черным и белым,

как хруст похоронки, не знающий фальши.

Кусающий в кровь онемевшие губы,

оглохший Бетховен над бездной рояля,

где ржавая тяжесть, смывая запруды,

венозной весною терзает и жалит.

Бредут, спотыкаясь, недужные ноты…

Придавлена небом глухая равнина…

Чахоточный май заблудился в болотах…

В бредовых аккордах цветут мандарины.

***

Зеленая вершина эвкалипта

На сизом небе,

Словно кто-то

Провел рукой по запотевшему стеклу,

И оказалось, что за окном весна.

Весна…

Иуды кровь на голых прутьях,

Запекшаяся в капельки бутонов,

Цветенья пепельный налет на алыче:

Деревья на холмах, как след резинки

На рисунке ученика.

***

Постыдно — скаредная юность,

гусиной кожи кошелек.

Весна!… —

а осени икнулось,

и входят в узкий погребок

совиный оползень тумана,

косые заросли дождя…

***

Отсыревший асфальт —

завязь майской грозы.

Март ватином тумана

прорехи на черных платанах

латает.

Утром, после дождя,

зарывшись в кучу мусора,

парк всхлипывает,

словно простуженный мамонт.

***

Когда сгорит проплешина заката

и горизонт растает в облаках,

след племени вернувшихся обратно

последний раз качнется на волнах.

Картавых чаек южное наречье

не растолкуешь клину журавлей,

и плату за обещанную встречу

уже назвал бесстрастный казначей:

прибой, привыкший говорить о трудном;

просторных гор стеклянные мечи

и детские обветренные губы,

уснувшие на ветках алычи.

***

Тонкие, блестящие, словно восковые,

молодые лавровые листы.

Если их сорвать,

то они, высыхая,

свернутся в трубочку и почернеют.

Река — желтая узкая лента

с пятнами морщинистых облаков —

крутым виражем падает в море,

на несколько метров

протянув в прозрачную воду

упругие щупальца своего течения.

Хрустом сухого наста

обнимает подошвы галька.

Лужи на берегу

и лепестки цветов алычи:

пепельные кружки с хрупкими краями.

В траве живут ящерицы —

животные с руками музыканта

и языком змеи.

Поваленное ветром дерево —

оно лежало поперек дорожки,

и я, возвращаясь ночью с моря,

окунулся лицом в мягкие ветки —

распилено на поленья

с темно-красной сердцевиной.

37 колец — возраст Пушкина.

Один из патриархов агудзерского парка — реликтовый пробковый дуб. Он же дуб зеленый, привидевшийся молодому Пушкину.

***

Среди прочих в долгой свите,

меж подпитий и наитий.

шел апрель, дождем побитый,

как очкарик, беззащитен.

Может, пропил, может зелен:

на купюрах в портмоне

лишь расплывчатая зелень

близорукого Моне.

***

Химическая формула воды

приятна нам, привыкшим к аксиомам,

но затяжные, зябкие дожди

нахлынут вдруг неведомым законом.

Под низким небом примет глубину,

пыль аксиом стряхнет густая зелень.

Подкравшись к запотевшему окну,

задержит взгляд пунктирный шум апреля.

Умолкни, мысль, — возьми глаза, душа,

задачи для ума иного сорта:

химическую формулу дождя

не разгадать, склонившись над ретортой.

***

В майский вечер звезды-недотроги