Бесплатный фрагмент - Художник, Муза и Чума души

Посвящается Ольге Дмитриевне Кокорекиной. С любовью.

Правда, ничего, кроме правды

С самого начала официально объявленной эпидемии коронавируса в интернете и СМИ кругами гуляют статьи о художнике Алексее Кокорекине. В 1959 году он вернулся из зарубежной поездки, в которой заразился чёрной оспой и скончался, из-за чего в Москве чуть не началась эпидемия экзотической болезни. Главный смысл статей — это усиление карантинных ограничений и запугивание населения: «Мир уже никогда не будет прежним!» А также пафос, страх и желание авторов прославиться на животрепещущей теме. «Смотрите, как это страшно — смертельная болезнь!..» — восклицают одни. «Смотрите, какую страну мы потеряли!» — восхищаются другие. Все авторы проводят прямые аналогии нынешней эпидемии с трагической историей шестидесятилетней давности, а заодно порочат доброе имя художника и его жены. Это не удивительно — кризис в каждом проявляет самые глубинные импульсы, а высокие или низкие — «сие зависит», как говорят англичане.

Теперь, когда все, кто мог, уже высказались, я расскажу, как оно было на самом деле… Ничуть не умаляя заслуги специалистов, предотвративших эпидемию, я расскажу, как, спасая страну, калечили людей, которых спасали, как в газетах устраивали травлю ни в чём не повинных жертв болезни, и как поднимали себе рейтинги на чужом горе. Можно, конечно, сослаться на щепки, которые всегда летят, когда рубят лес. Но жизни людей — это не щепки, и осознанная клевета — не рубка леса. Тем более сейчас, во время Перехода, когда Мироздание (и подсознание) каждого проверяет — кого на устойчивость и осознанность, а кого и «на вшивость», ссылаться, образно выражаясь, на неизбежные потери в священной войне, означает обесценивать человеческие жизни и присоединяться к тем силам, которые их изначально ни во что не ставили. Иными словами, если кто-то думает, что утопив другого, он окажется сверху и выплывет, он сильно ошибается.

Так уж случилось, что на сегодняшний день я одна из тех немногих, кто действительно имеет моральное право писать о семье Ольги и Алексея Кокорекиных. Хотя бы потому, что Ольга Дмитриевна была для меня членом семьи и бесконечно дорогим, любимым и уважаемым человеком. Не будет преувеличением сказать, что и родилась-то я во многом благодаря ей. Во-первых, потому, что встретились и «спроектировали» меня мои родители в её доме на берегу моря, в маленькой абхазской деревне с романтичным названием Колхида (та самая легендарная Колхида, куда плавала команда Одиссея за золотым руном). Во-вторых, когда моя мама всерьёз задумалась, что делать с плодом безумной, но непредвиденной любви, именно ОДэша, (как её звали в семье по первым буквам имени), посоветовала оставить меня на этом свете. С тех пор я здесь. Ну, а в-третьих, потому, что я многое помню, а то, чего не помню в силу возраста, могу подтвердить документами из семейного архива. Кроме того, живы и другие члены семьи со стороны второй жены Алексея Кокорекина.

Несмотря на дальность нашего родства, Ольга Дмитриевна по сути заменила мне обеих бабушек и дала то, чего не смогли дать родители — безусловную любовь и безусловное уважение. Ближе всего ей подошло бы определение «Фея-крёстная» или просто «Муза». Именно Ольга Дмитриевна благословила меня на живопись маслом, передав эстафету от Алексея Кокорекина: подарив оставшиеся после него художественные принадлежности — этюдники, холсты, кисти, краски, тубусы для холстов и прочее, что он привозил из зарубежных командировок.

Когда её не стало, я год не могла поверить в произошедшее, и каждый раз, оказываясь недалеко от улицы Усиевича, где она жила, ловила себя на мысли: «Надо зайти к Ольге Дмитриевне!» А потом вспоминала, что зайти уже невозможно…

Сейчас разнообразные источники, претендующие на научность и документальность, перепечатывают друг у друга слухи, сплетни и откровенное враньё о чете Кокорекиных. И уважаемая «Википедия» в их числе. Не говоря уже о менее авторитетных сайтах и авторах, черпающих вдохновение в нынешней ситуации и пописывающих злободневные статейки на эту тему.

У меня, в отличие от них, есть доказательства своих слов — это сохранившиеся в семье документы, фотографии, письма, книги, статьи из газет и картины с датой создания и подписью их автора. Да и собственные воспоминания живого свидетеля — это тоже с юридической точки зрения доказательство.

Итак, с чего всё началось?

С того, что в 1959 году 53-летний художник-плакатист, дважды лауреат Сталинской премии Алексей Алексеевич Кокорекин поехал в творческую командировку от СХ РСФСР в Египет, где заразился чёрной оспой, а по возвращении в Москву скоропостижно скончался. В Египет, вы не ослышались.

И чтобы сразу обозначить остроту темы, в течение последующих нескольких лет не сходившей со страниц газет и бурлившей в сознании современников, начну с отрывка из статьи Аркадия Ваксберга.

Статья называлась «Человек и его репутация» и была опубликована в «Литературной газете» от 14 апреля 1962 г. №45 (4478).

Человек и его репутация

«…Всем памятна трагическая история, случившаяся в Москве два года назад. Известный советский художник К. «привёз» из Индии оспу и сам стал жертвой этой тяжелейшей болезни. Многие годы наши врачи не сталкивались с ней лицом к лицу, и, возможно, поэтому им не удалось сразу поставить правильный диагноз.

Тем временем множество людей, так или иначе общавшихся с К., стали переносчиками инфекции. Возникла реальная угроза эпидемии. В город пришла беда…

«В город пришла беда». Так молодой литератор Александр Мильчаков назвал свою повесть, которую недавно напечатал в журнале «Москва». Ещё раньше этот же автор опубликовал в журнале «Смена» очерк — «По следам «Вариола Вера». И очерк, и повесть — об одном и том же: о том, как оспа обезврежена и побеждена.

Конечно, триумфальная победа советской медицины над грозившей вспыхнуть эпидемией достойна воплощения в художественных образах. Но детективная мелодрама А. Мильчакова, к сожалению, не сумела, как мне кажется, достойно воспеть этот подвиг советских врачей. Впрочем, я, собственно, не собираюсь рецензировать повесть. Я упоминаю о ней по другому поводу.

Чтобы никто не подумал, что имеет дело с авторским вымыслом, с неким художественным обобщением, повесть снабжена эпиграфом: «Эти события произошли в Москве в январе 1960 года. Все вы были их участниками. Изменены только (выделено мною. –А.В.) подлинные имена героев этой истории».

Этот эпиграф — не только погоня за сенсацией. Он — пропуск на журнальную полосу, призванный в какой-то мере искупить художественные просчёты повести, возбудить читательский интерес напоминанием о нашумевшей истории, участниками которой были москвичи. Но что сделал автор с главными участниками трагической истории — художником и его женой?

Со страниц повести встают образы стяжателей, хапуг, прохиндеев, бесконечно далёких от искусства, от духовных, творческих интересов, целиком погрязших в болоте приобретательства. Не раз и не два заводит автор разговор о дорогой мебели, заграничных коврах, роскошном телевизионном комбайне, «костюме из Калькутты», «золотом товаре» — вот, мол, мирок, в котором жила чета К.! Вот, мол, к чему сводились все их интересы!..

В очерке он без обиняков заявляет, что жена художника «очень дорожила» вещами и «страсть» к ним «оказалась сильнее разума и чувства долга». В повести это оживлено её монологом: «Я всю жизнь, всю жизнь собирала, копила… — Она обводит руками заставленную дорогими вещами комнату. — Всё, всё пропадёт!..» Монолог дополняется авторскими ремарками: жена художника то и дело «громко взвизгивает», «истерически продолжает», «истерически целует холст», «бестолково бегает по комнате»… И всё это, как свидетельствует эпиграф, рассказ о живом, реальном человеке. Человеке, на долю которого выпало большое горе. Какой же должна быть эта женщина законченной злодейкой, чтобы в подобных обстоятельствах советский литератор имел моральное право пригвоздить её к позорному столбу?.. Сколь весомы должны быть доказательства её вины, чтобы утверждать перед современниками и перед историей (а борьба с «Вариола Вера», думается, войдёт в историю), что жена погибшего художника — и именно в этом «гвоздь» сенсации — сознательно ставила на карту жизнь многих людей ради своих тряпичных интересов!

Но доказательств нет никаких. Есть несколько справок, заботливо собранных А. Мильчаковым (вот уж странное занятие для литератора — собирать справки, порочащие «прообраз» героя), которые ничего не утверждают и не подтверждают. В них говорится, что велись розыски каких-то вещей, проверялись чьи-то доносы.

Всё это ничего не дало: в возбуждении дела за нарушение правил борьбы с эпидемиями было отказано. Никаких поспешно сбытых заразных вещей не нашлось.

Да, жена художника вскоре после его смерти уехала в Ленинград. Право, надо быть уж очень подозрительным человеком, чтобы найти в этом криминал. Одинокая женщина, на которую внезапно обрушилось несчастье, едет к матери, чтобы самые первые, самые тяжёлые дни своего горя провести с близкими ей людьми. Этот естественный человеческий поступок А. Мильчаков именует языком милицейского протокола, как «бегство в неизвестном направлении».

Он не договаривает, что в то время ещё не только не был установлен карантин, но даже не было диагноза болезни, и никто не подвергал жену К. в связи с вспышкой оспы ограничениям в передвижении.

Если даже произведение А. Мильчакова было бы шедевром, оно всё равно заставило бы меня выступить. Потому, что наша литература никогда не приносила человека в жертву литературному замыслу. А для того, чтобы воспеть мужество наших врачей, санитарок, лётчиков, милиционеров, шофёров — всех тех, кто внёс свой вклад в борьбу с оспой, — вовсе не нужно было оскорблять память покойного художника, обливать грязью его жену. Это жестоко и несправедливо! Кому это нужно? И зачем?

Мы пытались задать эти вопросы автору. Он сослался на то, что подлинная фамилия художника и его жены им ни разу не названа — всюду её заменяет буква «К» или вымышленная фамилия Колесниковых. Прелестное объяснение! Совсем как у И. Ильфа и Е. Петрова: «Мы сидели в Севастополе, на Интернациональной пристани, об адмиралтейские ступени которой шлёпались синенькие волны Н-ского моря (мы умеем хранить военную тайну)».

Кстати сказать, мы знакомы пока с двумя Мильчаковыми — очеркистом и беллетристом. Скоро нам грозит ещё знакомство с Мильчаковым-сценаристом и Мильчаковым-драматургом. И всё о тех же самых «К». Но и этого мало. В ближайшее время несчастная женщина будет «взвизгивать» по радио. А что ещё впереди? Жанров много, тема щекочет своей скандальной таинственностью, а «бард» у неё только один.

Доброе имя человека… Его честь… Его достоинство… Это не пустые слова. Это не только личное, но и общественное достояние. То, на страже чего стоит не только наш моральный кодекс, но и кодекс уголовный, и кодекс гражданский.

…В своё время культ личности создавал почву для чиновного равнодушия к отдельной человеческой судьбе, к доброй репутации честного человека. Кляузник, подхалим, завистник, приспособленец мог иногда ославить человека, пустить про него подлый слушок, наклеить ярлык…

Настало другое время. Партия вернула к жизни много незаслуженно опороченных имён. Среди них не только те, кем гордится весь народ, кто составляет его славу и гордость. Среди них и скромные, «простые» люди, в труднейших условиях не запятнавшие своего доброго имени». (Аркадий Ваксберг)

Из статьи А. Ваксберга становится понятно, что жене покойного художника, выражаясь современным языком, устроили настоящую травлю в средствах массовой информации, а обстоятельства распространения оспы исказили лживыми домыслами, выдав их за факты. Алексея Кокорекина знала вся страна, от чего он умер — тоже. В своих публикациях А. Мильчаков поменял фамилию Кокорекин на Колесников, но кого он этим обманул? Учитывая эпиграф, в котором сказано, что «Изменены только подлинные имена героев этой истории», публикации Мильчакова можно смело расценивать как клевету. Эта клевета имела далеко идущие последствия. Казалось бы, что может быть страшнее смерти любимого человека? Я тоже знаю, что — травля, которую устраивает вдове близкое и далёкое окружение. Те, кто такое испытал, знают, что пережить травлю после смерти близкого человека едва ли не сложнее, чем саму смерть.

И я искренне признательна Аркадию Ваксбергу за то, что он не прошёл мимо грязи, льющейся на чету Кокорекиных, и вступился за честь незнакомых ему людей во имя справедливости и человечности. Возможно, именно благодаря его выступлению неприглядные сцены с участием жены художника не появляются в фильме «В город пришла беда», снятом в 1966 году по сценарию того же А. Мильчакова. Однако в киноленте всё равно фигурирует мифическая любовница и «мещанский мирок разносчиков заразы». Понятно, что одной статьи даже такой мощной фигуры, как А. Ваксберг, даже в таком уважаемом издании, как «Литературная газета», недостаточно, чтобы остановить поток слухов и сплетен. Но его поступок требовал определённого мужества и принёс свои плоды.

Да, в статье журналиста присутствует неточность: неверно названа страна, куда ездил художник. Но эта неточность не несёт негатива, это мелочь, в отличие от «пикантных подробностей» личной жизни А. Кокорекина и его жены, опубликованных А. Мильчаковым. С его лёгкой руки грязный вымысел получил статус исторической правды, на которую теперь опираются его последователи. Его цитируют все, кто так или иначе касается темы «Вариола Вера».

Так в своих мемуарах «Воспоминания о прожитой жизни», 2007 г., хирург Ю. В. Шапиро пишет об А. Кокорекине: «Ему довелось присутствовать на сожжении умершего брамина. Набравшись впечатлений и подарков для любовницы и жены, он вернулся в Москву на сутки раньше, чем его ждала жена. Эти сутки он провёл у любовницы, которой отдал подарки и в объятиях которой не без приятности провёл ночь. Подгадав по времени прилёт самолёта из Дели, он на следующий день приехал домой».

Хочется спросить у хирурга Ю. Шапиро — откуда у него «воспоминания» о любовнице Кокорекина и о «приятности» проведённого с ней времени? Может быть, ему умирающий художник на больничной койке лично в этом признался? Но зачем ему это делать? Ведь ни Алексей, ни врачи на тот момент даже не подозревали о чёрной оспе, диагноз был поставлен художнику посмертно и совершенно случайно. Поэтому признаваться в своих контактах ради предотвращения эпидемии Кокорекину было не нужно. Все его контакты начали выяснять уже после смерти и постановки диагноза. В больнице он провёл в общей сложности двое суток и находился в крайне тяжёлом состоянии, так что вряд ли у него была возможность и желание, умирая, рассказывать постороннему человеку о своих внебрачных связях. Да и его ли это был врач? Как у больного гриппом, как тогда считали врачи, мог оказаться лечащий врач — хирург?

Кроме того, как Ю. Шапиро может «помнить» о присутствии А. Кокорекина на сожжении умершего брамина? Откуда такие сведения? К примеру, другой врач Боткинской больницы Владимир Голяховский в своих воспоминаниях «Оспа в Боткинской больнице» пишет об обстоятельствах заражения А. Кокорекина следующее: «Там он зарисовывал уличные сцены и для этого часто внедрялся в толпу, а толпы в Индии — везде».

Но тогда откуда Ю. Шапиро взял свои «воспоминания»? Скорее всего, историю с любовницей и прочие интимные подробности он почерпнул из литературных опусов А. Мильчакова или фильма, снятого по его сценарию. Что менее вероятно, врач пересказал один из многочисленных, не имеющих конкретного источника, слухов. И догадываюсь, что сделал это затем же, зачем в своё время и А. Мильчаков — стремился пикантными «подробностями» привлечь внимание к своему литературному произведению. Вот только жанры перепутал и забыл, что речь идёт о реальных людях.

Помимо версии Ю. Шапиро в «Википедии» представлена альтернативная. Читаем: «Обстоятельства возвращения художника из двухнедельной поездки в Индию 23 декабря 1959 года и дальнейшие события его дочь Валерия описывала по-другому. В аэропорту „Внуково“ Кокорекина встречали его жена, дочь от первого брака и знакомый за рулём автомобиля. На самочувствие художник не жаловался, из аэропорта все вместе поехали к нему домой. Уже вечером Кокорекин почувствовал себя плохо, у него поднялась температура, начался сильный кашель, всё тело охватила острая боль. На следующий день художник побывал в поликлинике, где терапевт поставил ему диагноз „грипп“».

Хочется спросить у уважаемой «Википедии»: чьи воспоминания весомее — дочери художника Валерии или некоего врача, который не являлся членом семьи и при описанных им событиях не присутствовал? Если дочери, то почему такой сомнительный источник, как мемуары врача, всё-таки приводится на «энциклопедическом» ресурсе?

С воспоминаниями Ю. Шапиро получается парадоксальная ситуация, впрочем, как и с литературными «произведениями» А. Мильчакова — сегодня книгу может издать любой, было бы желание и средства. Сведения, описанные в книге, никто не «модерирует», но сам по себе факт публикации или экранизации ложных сведений практически узаконивает их в глазах современников и потомков. Получается, что, если слух опубликовать, то он становится фактом? Получается, что, если некто в обход этических, моральных и гражданских законов опубликовал клевету, то после публикации она начинает считаться правдой? Не слишком ли просто, господа, для правового государства?

Теперь о поездке в Индию и присутствия А. Кокорекина на похоронах брамина, о котором пишет всё тот же Ю. Шапиро, а вслед за ним и все прочие авторы. Индия впервые появляется в очерке А. Мильчакова «В город пришла беда», как впервые там появляются вымышленные «похороны брамина», «привезённый с похорон ковёр из вещей покойного», «золото и костюмчик из Калькутты».

Историю о том, как заслуженный художник СССР, лауреат Сталинской премии купил и «привёз в подарок жене ковёр, в который был завёрнут умерший от чумы брамин», мог только человек, который никогда не был в Индии. Отношение к религии в Индии середины прошлого века было непреложным, таким остаётся по сей день.

Брамины принадлежали к высшей, жреческой касте. Целью их жизни является выход из колеса Сансары, т.е. из круга воплощений. Согласно буддизму, индуизму и джайнизму привязка к земной жизни возникает вследствие кармы, а также сильных эмоций и переживаний человека, негативных или позитивных, особого значения не имеет. К земному плану могут привязать личные вещи, поэтому брамины сводили к минимуму количество индивидуальных предметов быта, которыми пользовались при жизни, и предписывали после своей смерти их сжигать. Окружение браминов свято следовало традициям, поскольку боялось кармических последствий ослушания. Никому из семьи, «коллег» или учеников брамина не пришло бы в голову продать погребальный саван чужестранцу, белому туристу. Белым туристам вход на территории, где проводились ритуалы кремации или погребения, был запрещён.

Кремация браминов отличалась от кремации простых людей, но за шестьдесят семь лет, думаю, мало что изменилось, основные элементы ритуала остались теми же: мёртвое тело заворачивают в простой погребальный саван, обычно белого цвета, с ним же и сжигают. Ткань савана может быть цветной или дорогой, украшенной орнаментом, но она всегда тонкая, чтобы легко сгорала, и назвать её ковром можно лишь с очень большой натяжкой.

Проходят подобные ритуалы на берегах священных рек, самая известная из которых Ганг. Наиболее благоприятным для любого индуса, особенно брамина, считается быть кремированным в Варанаси, священном для индуистов городе. В середине прошлого века любую группу туристов из СССР сопровождали партийные идеологи, представители спецслужб, целью которых было предотвращение утечки советских кадров за рубеж и надзор за соблюдением марксистско-ленинской атеистической идеологии. Поэтому, откровенно говоря, я сомневаюсь, что всей группе или одному человеку из неё могли позволить посетить религиозный обряд в Варанаси.

А кроме того, если вы посещали ритуал кремации в Индии или видели фото и видео отчёты об этом процессе, то при первом просмотре неизбежно испытали нечто вроде культурного шока от увиденного. Мне сложно представить психически здорового мужчину, который привезёт в подарок любимой жене погребальный саван, в который был завёрнут труп пусть даже и брамина. И мне сложно представить психически здоровую женщину, которая прикоснётся к такому подарку, тем более «побежит его сдавать в комиссионку», как пишет А. Мильчаков.

Другие «вещи, сданные в комиссионку», о которых пишет А. Мильчаков, тоже вымысел, даже не художественный, а я бы сказала, бытовой. Отсутствие вещей в комиссионках подтвердили официальные справки, собранные молодым литератором, однако это не остановило его бурную фантазию. И теперь эти «достоверные сведения» опубликованы в той же «Википедии» и прочих «вызывающих доверие» источниках. Приводится даже местоположение комиссионных магазинов, куда были сданы несуществующие вещи, а потом «выявлены все посетители и установлены покупатели вещей». Для пущей убедительности читателей заверили, что несуществующие вещи, изъятые у несуществующих покупателей, доблестно «сожжены».

Чтобы разобраться с вещами, достаточно включить простую логику. 23 декабря художник вернулся домой, где уже вечером почувствовал себя плохо, 24 посетил врача в поликлинике, 27 был госпитализирован, 29 скончался. Ни одна адекватная и любящая жена, а Ольга Дмитриевна была именно такой, не станет бегать по комиссионкам, сдавая привезённые мужем подарки, пока он в тяжёлом состоянии сначала лежит дома, а потом — в больнице. Тем более не станет развозить по комиссионкам вещи сразу после его смерти. Когда у нормального человека такое горе, нормальному человеку не до комиссионок. Да и когда она могла бы успеть сдать вещи, если сразу после смерти Алексея уехала в Питер к семье? И вот ещё вопрос по существу: по версии молодого литератора жену Кокорекина отличал расчёт и меркантильность, но тогда зачем ей надо было ехать в магазины на другом конце Москвы (на Ленинском проспекте и Шаболовке), куда якобы были сданы вещи, если жила Ольга Дмитриевна в районе метро «Аэропорт»? Район престижный, там свои комиссионки имелись. Замести следы? Но ведь диагноза «чёрная оспа» ещё не было!

Однако у А. Мильчакова с логикой было не очень хорошо. Он заботился не о логике и правдивости повествования, а о накручивании, как сейчас принято говорить, рейтингов. И, несмотря на давность повествования, вся ложь, которую он нагородил вокруг этой истории, сегодня множится и перепечатывается, как не подлежащая сомнению истина. Прав был Аркадий Ваксберг, говоря, что «борьба с „Вариола Вера“ войдёт в историю»…

Так если не было любовницы, сбежавшей вдовы, сожжённого брамина, заразного ковра, золота из Калькутты и прочих вещей, спешно сданных в комиссионки (чувствуете, как сразу тускнеет повествование?) — что же тогда было? И куда на самом деле ездил художник?

А всё было гораздо трагичнее и одновременно человечнее

Несмотря на «оттепель», зарубежные поездки в те годы были доступны далеко не всем. И даже дважды лауреат Сталинской премии, каковым являлся художник, не мог бы получить разрешение на две зарубежные командировки подряд в течение 1959 года. А в 1959 году он совершенно точно побывал в Египте, и это была его последняя поездка.

В своих мемуарах «Оспа в Боткинской больнице» врач Владимир Голяховский пишет: «Перед поездкой Кокорекин прошёл курс обязательных вакцинаций и имел справку об этом. Справку он предъявил таможенному контролю, без чего его не впустили бы — это было строгое правило». В различных источниках обсуждали вероятность того, что художник не был вакцинирован, и за взятку уговорил врача дать ему поддельную справку, поэтому и заболел. На мой взгляд, более вероятен другой сценарий: художник вакцинировался, и именно этот факт сыграл с ним злую шутку.

Согласно инструкции, вакцинация должна производиться не менее, чем за две недели до отъезда, чтобы прошёл инкубационный период болезни. За это время следует наблюдать, как организм человека реагирует на вакцину. Если человек ослаблен каким-либо сезонным заболеванием, если возникло обострение хронического заболевания, или если человек находится в стрессе, вакцинация может привести к побочным эффектам. Об этом известно не только эпидемиологам, но любым врачам и небезразличным к своему здоровью людям.

Любая смена климата становится погодным стрессом для организма, особенно длительный перелёт из Москвы в Каир. Средняя температура в Москве в период с 4 по 12 декабря 1959 года составляла —23,5 градуса, седьмого декабря она опустилась до —31,5 градусов. В Каире температура в декабре колеблется от 8 до 23 градусов тепла, и в 1959 года она составляла 15,5 градусов. Таким образом перепад температур при перелёте оказался 39 градусов Цельсия.

Для благополучной адаптации к новому климату и часовым поясам человеку нужно минимум две недели. Но у Алексея Кокорекина этого времени не было. Судя по количеству эскизов, которые он привёз из творческой командировки, она длилась от семи до десяти дней, не больше, и перепад температуры более чем 30 градусов явно стал для него стрессом. А учитывая мороз в Москве, у художика высока была вероятность обострения обычных сезонных заболеваний вроде ОРВИ.

Не меньшим стрессом для художника мог стать период ожидания или борьбы за получение вожделенной зарубежной путёвки. Сегодня поездки за границу стали для граждан России почти обыденностью, но в 1959 году страна только-только начала открываться миру. Ездить в творческие командировки в другие страны могли исключительно заслуженные деятели культуры и прочая элита, но и для них получение путёвки было непростым. Обстановку во всевозможных творческих союзах прекрасно описал Михаил Булгаков в романе «Мастер и Маргарита».

В Союзе Художников РСФСР атмосфера была не лучше, о чём говорило одно письмо, хранившееся в семейном архиве у Ольги Дмитриевны. Оно было с фронта, запечатано треугольником, написано на тонкой голубой бумаге, порвавшейся на сгибах. В ней Кокорекин обсуждал со своим коллегой план избавления от некоего недруга из Творческого Союза в столь эмоциональных выражениях, что из соображений этики я приводить его здесь не стану, но не упомянуть не могу, поскольку оно хорошо иллюстрирует психологическую обстановку внутри творческого коллектива. Поэтому психологический стресс, который мог сопровождать поездку Алексея, я тоже не снимаю со счетов.

Вполне возможны были и нарушения сроков вакцинации, например, художник узнал о возможности поездки в самый последний момент, не за две недели, а, например, за несколько дней, и уговорил врача сделать ему прививку. Но даже если прививка была сделана вовремя, то, в соответствии с инкубационными сроками болезни, заразился Алексей не во время поездки, а до неё. А физический и психологический стресс, которые он испытывал перед и во время перелёта, привёл к побочным эффектам от вакцинации.

Если бы он заразился в командировке «внедряясь в толпу прохожих», то, учитывая сроки поездки, симптомы болезни проявились не в день возвращения в Москву, а несколькими днями позже.

Версия заражения вследствие побочного эффекта от вакцинации весьма убедительна, но не рассматривается в СМИ по той же причине, по которой художнику поставили неверный диагноз, а впоследствии скрывали от населения правду о ходе борьбы с возможной эпидемией оспы.

Мне интересен ещё один момент: врачи отвергли вероятность оспы постольку, поскольку она «к этому времени была побеждена». Это значит, что с ней боролись и побороли, прививки делались массово всему населению СССР. Поэтому и Алексей Кокорекин, и Ольга Дмитриевна на момент его поездки были уже вакцинированы в рамках общесоюзной программы. Возможно, поэтому ОДэша не заразилась от своего мужа, пока пять дней ухаживала за ним дома.

Не отвергая и не принимая вакцины априори, как явление, я всего лишь размышляю, сопоставляю факты, исследую историю своей семьи и прихожу к неизбежному выводу, что нам ещё так мало известно об этой теме, что на сегодняшний день использование вакцин лично мне напоминает игру обезьяны с гранатой.