Бесплатный фрагмент - Хроники Идеамита: Отражение страсти

Глава 1. Осколки мертвых сердец

В час, когда небеса разрывались от гнева и печали, слезы Древних Богов падали на землю искрами их могущества. В тот миг, когда Цари, облаченные в величественные доспехи, держали на руках своих предков, Древние, истощенные от долгих лет забытия, начали свой последний путь. Их дыхание становилось все тише, но в их глазах еще горел огонь, который не должен угаснуть навеки.

«Слушайте, о потомки мои!» — произнес один из Древних, его голос звучал, как гром среди тишины.

«Мы, оставляя этот мир, даруем вам наши таланты, наши мечты и надежды. В каждом артефакте, что мы создаем, заключена частичка нашей души. Они будут ждать вас, пока не придет тот, кто сможет услышать наш зов».

Светящиеся символы, вырезанные на древних камнях, начали мерцать, и каждый артефакт, от сверкающего меча до изящного венца, наполнился энергией, как будто сам воздух вокруг них трепетал от ожидания.

«Только Истинный Наследник, тот, в ком пробудится кровь Бога, сможет овладеть нашей силой. Сыны Богов и Дочери Богинь — избранные, кто сможет достойно править этим миром».

И вот, когда последний вздох Древнего покинул его уста, артефакты, словно живые существа, начали петь. Их мелодия была полна надежды и силы, проникая в сердца тех, кто был готов услышать.

«Ищите, о потомки, ищите среди своих! Ваша кровь — это ключ, что откроет врата к нашему наследию. Мы ждем вас, ждем, чтобы передать вам нашу мудрость и силу!»

Так, в тишине, оставшейся после их ухода, мир наполнился ожиданием. Древние артефакты, как звезды на ночном небе, ждали своего часа, когда Истинный Наследник, тот, кто сможет услышать их зов, появится и обретет силу, чтобы изменить судьбу мира.

отрывок из Книги Падающей Звезды

Кернатиос, 608 год. (летоисчисление от Падения Богов)

Замок Кернатиоса вцепился в вершину скалистой горы, словно гнилой зуб в десну. Его стены из серого камня не сверкали на солнце — они впитывали свет, превращая день в вечные сумерки. Башни, увенчанные выцветшими, изодранными ветром флагами хищно нависали над пропастью, готовые в любой момент обрушиться вниз и раздавить любого, кто посмеет бросить вызов их хозяину.

Единственный путь к замку извивался по краю обрыва. Это была не дорога, а тонкая нить, стиснутая с двух сторон темными скалами и колючими дикими зарослями, чьи шипы блестели в тумане, как иглы. Туман выползал из расщелин, густой и белесый, пахнущий сырым мясом и тленом. Каждый шаг по извивающейся тропе давил на плечи невидимой тяжестью. Стража, застывшая по краям дороги, казалась не живыми людьми, а частью самой горы — такими же мертвыми, равнодушными и вечными.

Внизу, под горой, бушевал океан. Его волны в этот час были цвета старого синяка — иссиня-черные, с желтой пеной на гребнях. Вода с тупой яростью вгрызалась в гранит. Удар каждой волны отдавался в зубах глухим, утробным гулом. Океан пытался сокрушить гору, но лишь бессильно бился о клыки скал, не в силах освободиться из этой каменной ловушки.

На горизонте маячил континент. Оттуда, из-за водяной стены, тянулись паруса купеческих судов — крошечные разноцветные точки, напоминающие о мире, где есть жизнь, торговля и свобода. Но отсюда, с высоты Протамоса, этот мир казался лишь жалкой иллюзией.

С вершины горы открывался вид, от которого стыла кровь. Города на побережье, подчиненные диктатору, казались гнойниками на теле земли. Даже отсюда, сквозь дымку, можно было разглядеть шпили Тайных Тюрем — мест, куда бросали тех, кто осмелился шептать о восстании.

Воздух на вершине был разреженным и колючим. Он пах солью и едва уловимым металлическим привкусом — запахом крови, которой этот замок пропитался за столетия. Каждый, кто осмеливался подняться сюда по извилистой тропе, чувствовал, как невидимые глаза изучают его спину. Здесь, в этом каменном хищнике, не было древних тайн, которые хочется разгадать. Здесь были только темные замыслы. И каждый понимал: поднявшись на эту гору, ты уже никогда не спустишься прежним.

Францис Фареман, князь Кернатиоса, стоял у огромного окна своего кабинета. Его худое, высохшее от старости тело казалось еще более хрупким на фоне мощного океана, бушующего внизу.

Ветер, проносящийся сквозь открытые створки, приносил с собой соленый запах гниющих водорослей и ледяную свежесть, но не мог отвлечь князя от мрачных мыслей. Францис смотрел вдаль, на континент. В свои семьдесят лет его жесткие черты лица, обрамленные сединой, отражали бесконечный, неутолимый голод по мировому господству. Он провел кончиками пальцев по холодному стеклу. Ему было мало этого острова. Ему нужен был весь мир.

На стене за его спиной висел меч Протамоса — Бога грома и войны.

Францис обернулся.

Тяжелый клинок тускло поблескивал в полумраке. Это был не просто символ — это был единственный собеседник, который его не разочаровывал. Князь подошел к оружию. Его пальцы, унизанные массивными перстнями, сомкнулись на рукояти. Холод обжег кожу. Францис медленно провел ладонью по лезвию, ощущая едва уловимую, хищную вибрацию металла. В эти моменты он чувствовал, что меч понимает его. Артефакт отвечал на его прикосновение глухим, низким гулом. Это была его единственная настоящая любовь.

В отличие от меча, его семья была лишь расходным материалом.

Скрип тяжелой двери заставил его поморщиться. Винефреда.

Она ворвалась в зал, и воздух мгновенно наполнился приторным ароматом розового масла, которым княгиня пыталась забить запах старости, и кислым духом вина. Ее полное, округлое тело казалось еще более громоздким на фоне аскетичного убранства кабинета. В свои шестьдесят пять лет она сохраняла удивительную, нервную энергичность. Рыжие волосы, которые она так гордо носила, сейчас казались париком из медной проволоки, готовым вспыхнуть от любой искры.

— Француся! — ее резкий, визгливый голос ударил по нервам. — Он ответил!

Князя передернуло от этого обращения, как от удара хлыстом.

Винефреда прижала к груди свиток, словно священную реликвию.

— Это от Зелнела! Он готов поддержать тебя в случае войны, дорогой, но требует гарантий…

Францис медленно оторвал взгляд от меча. Он подошел к жене, возвышаясь над ней — сухой, хищный ворон над раскормленной голубкой.

— Что именно хочет твой братец? — спросил он, стараясь скрыть нетерпение.

— Он хочет расширить свое влияние на континенте, забрать всю Коду…

Винефреда перебирала письмо толстыми пальцами, унизанными кольцами с рубинами и изумрудами.

— Еще он подтвердил, что Молот Сворга все еще в замке. В детстве мы с Зелнелушкой считали его простой безделушкой, но отец всегда хранил его, как завещали предки, а братец продолжил эту традицию.

Францис нахмурился. Молот Сворга. Если Зелнел действительно готов отдать артефакт, это укрепит позиции Кернатиоса. Но доверять жирному медведю Нопаса было равносильно самоубийству.

— Он не понимает, какую силу держит в руках, — произнес князь.

Его голос стал низким, вибрирующим.

— Если он не хочет использовать молот, убедим его отдать его нам.

— И как же? Француся, ты столько лет не общался с ним… Он не доверится.

— Что может быть убедительнее брака? Выдадим Фелицию за Зергатта. Честный обмен.

— Ему пятьдесят, и он полоумен! — лицо Винефреды налилось кровью. — Может, предложим Франциссу? Давно пора заставить ее снять черное.

Францис расхохотался. Сухой, лающий звук, от которого стража в коридоре инстинктивно схватилась за алебарды.

— Полоумный тупица и запойная пьяница. Прекрасная партия. Францисса уже не молода, шанс, что она родит, ничтожен. Такой союз бесполезен. К тому же, она только и делает, что глушит вересковый мед в своих покоях, оплакивая шторм.

— А может, выдадим Фелицию за Дарела? — не сдавалась Винефреда. — Он еще молод, к тому же его шансы на престол намного выше. Зелнел в нем души не чает.

Францис замер. Он медленно, хищно улыбнулся и погладил жену по голове, словно собаку.

— Спустя столько лет ты не перестаешь меня удивлять. В кои-то веки в твоей голове родилась здравая мысль.

Он провел ладонью по ее пышным волосам.

— Подготовь письмо Зелнелу. Мы обсудим условия.

Винефреда, несмотря на свои внушительные размеры, обладала удивительной ловкостью. Она развернулась от окна и, как резвая лань, устремилась к себе. Ее рыжие волосы, уложенные мягкими волнами, развевались за ней, словно огненные языки, когда она спешила к своим записям.

Францис остался один. Он смотрел на пустой проем двери. Князь знал, что для достижения цели ему нужно больше, чем просто меч. Ему нужны союзники. Ему нужны другие артефакты.

Створки дверей вновь распахнулись, на этот раз совершенно беззвучно.

Вошел Гарольд, Голова Стражи. Его шаг был мягким, кошачьим, но от этого еще более зловещим. Следом, по двое с каждой стороны, вошли четверо алебардистов. Они двигались синхронно, как детали часов, их лица были скрыты в тени глубоких капюшонов.

Между ними, спотыкаясь, шел юноша.

Его вели, плотно зажав между латными пластинами. Но его ноги заплетались. Рваная одежда пропиталась темной, запекшейся кровью, а лицо превратилось в сплошной кровоподтек. Единственный видящий глаз лихорадочно блестел в полумраке, зрачки были расширены от болевого шока.

Гарольд преклонил одно колено. Остальные стражники склонили головы и остались стоять, образовав вокруг жреца неподвижную клетку из черной стали.

— Ваше Величество, — голос Головы Стражи был лишен эмоций. — Дознание по делу о Культе Древних. Пленник пытался укрыться в роще Идолов. Крестьяне опознали в нем жреца и едва не разорвали на части до нашего прибытия. В ходе дознания он заговорил о Зеркале Лиссы.

В синих глазах князя вспыхнул хищный, лихорадочный блеск.

Зеркало Лиссы.

Слово ударило под дых. Артефакт, ломающий волю. Не для войны — для власти. Францис представил лица князей континента. Они будут смотреть на него с собачьей преданностью, готовые перегрызть друг другу глотки за одно его ласковое слово. Это будет не завоевание. Это будет абсолютное растворение чужой воли в его собственной.

— Оставьте нас, — бросил князь, не повышая голоса.

Стражники действовали как единый организм. Разворот на месте — каблуки ударили о камень одновременно, — и четверо алебардистов беззвучно покинули зал. Гарольд остался, удерживая жреца за связанные за спиной руки. Пленник висел на его кулаке, едва касаясь пола носками разбитых сапог.

Францис медленно подошел к Гарольду, глядя не на своего верного слугу, а на окровавленное лицо юноши.

— Что ты знаешь о зеркале, падаль?

Жрец дернулся. Его разбитые губы дрогнули, но из горла вырвался только хрип. Он повис на руке Гарольда, потеряв сознание от боли.

Голова Стражи без малейшего усилия встряхнул его, приводя в чувство. Голова юноши безвольно мотнулась.

— Оно… в Лисьем озере, — выдохнул жрец, давясь кровью. — На дне. Катисса… утопилась… чтобы прекратить войну… Только Наследник… услышит зов крови Лиссы…

Францис прищурился. Кровь Лиссы. Если зеркало существует, оно станет ключом. Ключом к Зелнелу, к Нопасу, ко всему миру.

— Где именно в озере? Ты знаешь насколько оно глубоко, оборванец? — спросил князь.

Его голос стал бархатным, почти ласковым, и от этого звучал страшнее любого крика.

— Я… не знаю… — прошептал юноша. — Только та, в ком… проснулась кровь Лиссы… сможет найти…

Францис поморщился, словно от неприятного запаха. Состояние пленника его раздражало — сломанные игрушки теряют ценность. Он кивнул Гарольду.

— Если зеркало существует, оно станет моим. Информация не должна покинуть эти стены.

Князь задумался на долю секунды, просчитывая варианты. Смерть жреца сейчас — это тупик. Живой — это риск утечки.

— Он останется здесь, — решил Францис. — В нижнем ярусе. В камере без окон. Ты лично отвечаешь за него головой.

Францис положил сухую, холодную ладонь на плечо Гарольда.

— Продолжи дознание. Посильнее. Мне нужно все. Любые легенды, связанные с местом. Он явно знает еще много занимательных историй. Но не убивай его. Пока.

Гарольд склонил голову.

— Будет исполнено, Ваше Величество.

Гарольд ткнул жреца в спину с такой силой, что тот рухнул вперед.

— Шевелись! — рявкнул Голова Стражи, открывая дверь. — В темницу. Живо!

Когда тяжелая створка с грохотом встала на место, отсекая крики боли, эхом уносящиеся в каменный мешок коридора, Францис подошел к западному окну.

Он смотрел на Лисье озеро вдали. Вода казалась тусклым, маслянистым пятном на теле земли.

Крики жреца больше не отвлекали его. В голове, пульсируя в такт ударам крови в висках, звучали слова: «Только та, в ком проснулась кровь Лиссы, сможет найти».

Это был не просто ответ на допросе. Это было пророчество.

Призыв к действию. Францис сжал подоконник так, что побелели костяшки. Ему нужна была та, в ком течет эта кровь.

Лисса — Богиня хитрости и соблазна.

Князь перевел взгляд с окна на гобелен, но видел не шерсть, а лица своих дочерей.

Францисса. Старшая. Добрая, мягкая, сломленная. После шторма, забравшего ее мужа и сына, она превратилась в вечную вдову, погребенную в своих покоях в обнимку с бочкой вина. В ней не осталось ни капли огня. Ее меланхолия была подобна болотной жиже — она затягивала, но в ней не было страсти, способной разбудить древний артефакт. Она была пуста.

А вот Фелиция…

Младшая дочь была соткана из яда и меда. В ней не было ни капли робости Франциссы. Францис вспомнил, как она лгала советникам в глаза, не моргнув, как манипулировала дочерьми знати, превращая их дружбу в войну. В ее глазах плясала та самая опасная искра — дикий, необузданный огонь, который древняя кровь Лиссы должна была узнать, как свое отражение. В ней бурлила энергия, способная не просто найти зеркало, а заставить его петь.

Осознание ударило, как молния. Фелиция — ключ. Ее яркий, непредсказуемый характер, который так раздражал его, теперь казался идеальным инструментом. Если она Наследница, она не просто найдет реликвию — она станет ее идеальным проводником.

Однако следом пришел холодный расчет.

Отправлять Фелицию в мир было безумием. Девчонка слишком юна, избалована шелками и не знает, что такое настоящая сталь. Она не видела ничего дальше крепостных стен Кернатиоса. После попытки переворота двадцать лет назад остров кишит шпионами, а в лесах рыщут дезертиры. Смерть княжны во цвете лет разрушит хрупкий союз с Зелнелом.

Слишком рискованно.

И все же…

В глубине души он уже принял решение. Если Фелиция — Наследница, это изменит все. Риск стоил целого континента.

Князь не любил поспешных решений, но сейчас его разум застилала лишь одна мысль — жажда бескрайней власти. Он готов был утопить Кернатиос в крови, принести в жертву семью, честь и остатки совести, лишь бы стать правителем мира.

Францис опустился на холодный трон. Его сухие пальцы погладили резное дерево. Он позволил себе улыбку. Князь уже видел, как князья континента, ослепленные магией зеркала, будут рвать друг другу глотки за право поцеловать край его мантии. Как они будут готовы отдать свои армии и казну за одно его ласковое слово. Зеркало не просто даст ему альянсы — оно сделает его Богом во плоти.

Напряжение в штанах стало почти болезненным, но Францис едва ли осознавал его причину. Это был не просто мужской голод. Это был экстаз абсолютного, всепоглощающего доминирования. Он плотнее сжал бедра, мечтая о том дне, когда весь мир будет лежать у его ног, влюбленный в него до безумия и готовый на все ради тени его одобрения.

— Маряна! Или как там тебя? — крикнул он прислугу, поглаживая свои бедра.

Буквально вчера старик казнил свою прошлую служанку и теперь ему приходится запоминать новую девку.

— Лиана, где тебя черти носят?!

Спустя пару секунд в зал забежала молодая служанка, совсем еще девчонка пятнадцати лет.

— Ваше Величество, я к вашим услугам — ее голос немного дрожал, она пыталась скрыть свой страх от князя.

— Подай вина и пригласи ко мне Стефана, а затем Фелицию… Хотя подожди-ка…

Он поманил девушку пальцем.

— Запри дверь и подойди.

Дрожа и холодея от ужаса, Лиана закрыла двери и в низком поклоне приблизилась к трону.

— Да, Ваше Величество, чего желаете?

Францис ухмыльнулся, схватил за волосы и притянул ее к себе, расстегивая штаны второй рукой.

— На колени, девка. Ты же не глупая? Помоги-ка мне расслабиться. Не чаи ж гонять я с тобой заперся.

Девушка упала на пол, взвизгнув от боли в коленях, и открыла рот, готовясь услужить своему повелителю. По ее щеками потекли слезы, что еще сильнее возбудило Франциса.

— Умница… смелее!

Старик управлял ее головой, все так же держа Лиану за волосы.

— Ну же! Плотнее сомкни губы… Хорошая девочка… Схватываешь на лету… Мы крепко подружимся…

Князь быстро пришел к завершению и сильнее прижал лицо служанки к бедрам, желая проникнуть к ней в горло.

— Глотай!

Он сильно оттолкнул девушку сразу как кончил, с улыбкой наблюдая, как она пытается отдышаться и подавить рвотный позыв.

— Для первого раза неплохо, теперь пошла вон. Не задерживайся с вином, твоего повелителя жажда мучает.

— Слушаюсь, Ваше Величество. — голос Лианы звучал надрывно.

Короткий поклон дался ей титаническим усилием. Суставы пальцев побелели, впиваясь ногтями в ладони, пока она пятилась к выходу. У самой двери служанка развернулась и побежала из кабинета, на ходу вытирая лицо.

Как только массивная створка с глухим стуком встала на место, отрезая ее от князя, мир рухнул. Тяжелая дубовая дверь отсекла звук его голоса, но не смогла убрать саму его суть. Она просочилась сквозь вековые поры дерева, впиталась в гобелены и теперь оседала на коже Лианы липким, невидимым ядом. Девушка сползла по двери вниз, осев на корточки в грязном углу, подтянув колени к груди. Зубы выбивали дробь, которую она не могла унять. Чтобы заглушить рвущийся наружу звериный вой, Лиана заткнула рот жестким льняным передником, вцепившись в него зубами до судорог в челюсти. Ткань мгновенно намокла от вязкой слюны и соплей.

— Ненавижу! — билось в черепе набатом, каждым ударом расшатывая рассудок. — Ненавижу! Ненавижу!

Слово било изнутри о височные кости, превращаясь в горячечный шепот.

— Будь ты проклят… Старый урод… Чтоб твои кишки сгнили заживо в этом кресле… Чтоб черви сожрали твое сердце…

Она раскачивалась взад-вперед, обнимая себя за плечи, пытаясь удержать распадающееся сознание.

В этой промозглой тьме, пропахшей отчаянием сотен таких же сломанных служанок, ненависть была единственным топливом. Но это было топливо для погребального костра. Безысходность заключалась в том, что слезы приносили облегчение лишь на секунду, после чего страх возвращался вдвойне, делая ее еще более уязвимой.

Глава 2. Ложное отражение

В те времена, когда небеса были полны света, а звезды танцевали в бескрайних просторах, одна из них, величественная и яркая, соскользнула с небес и, как огненная комета, устремилась к земле, ее падение предвещало великое событие.

На земле, в глубинах безбрежного океана, жил Титан по имени Идеамит, существо, чья мощь могла соперничать с самой вселенной. Он, услышав зов Звезды, не смог устоять перед искушением. С жадностью, подобной буре, он проглотил ее, и в этот миг мир замер в ожидании. Титан, наполнившись светом и силой Звезды, начал расти, его тело трещало от мощи, но не могло вынести жара. И вот, в момент, когда его грудь разрывалась от напряжения, он издал оглушительный крик, который разнесся по всему миру.

«Звезда! Звезда!» — закричал он, и в тот же миг, Титан лопнул, его осколки разлетелись по всем уголкам земли, образуя материки и острова, которые стали основой нового мира.

Из самых ярких осколков, сверкающих как драгоценные камни, возникли Боги. Так началась новая эра, когда божества, рожденные из осколков Звезды и Титана, объединили свои силы, чтобы создать мир, полный жизни и гармонии. Они стали покровителями людей, которые, восхищались их могуществом. Люди начали возводить храмы и алтари в их честь, напоминая всем о том, что даже из разрушения может родиться новая жизнь.

отрывок из Книги Падающей Звезды

Когда закатное солнце окрасило небо в яркие оттенки оранжевого и пурпурного, Фелиция уже сидела на мягком диване в кабинете отца. На ней было надето роскошное платье и драгоценности с рубинами, которые она так любила. Ее рыжие волосы сверкали в свете заката, и она с интересом рассматривала свои кольца, не обращая внимания на князя.

Францис, закипая от такого поведения, подошел ближе и, грубо схватив ее за подбородок, заговорил с жаром в голосе:

— Сейчас не время показывать характер, дорогуша. Я долго потакал твоим капризам, теперь тебе пора отплатить мне своим послушанием. — начал он и отступил на шаг назад. — Ты знаешь, что мир вокруг нас полон опасностей. Другие княжества с континента завидуют нашей силе и могут попытаться захватить наш остров. У меня есть план, который поможет нам укрепить нашу власть и защитить наш народ.

Фелиция, не смотря на возраст, была неглупа, и хотя ее интересовали больше светские удовольствия, чем политика, она не могла игнорировать серьезность тона отца.

— И это и есть ваш план, папенька? — спросила она, приподняв бровь. — Подложить меня под княжича из Нопаса, а до этого заставив понырять за блестяшкой? Мне кажется с возрастом вы утратили весь свой ум, папенька.

Францис почувствовал, как гнев бурлит внутри него. Он еле сдерживал себя, чтобы не отвесить оплеуху дочери:

— Ты — княжна, и хочешь ты того или нет, но ты выйдешь замуж за того, на кого я укажу. Будь то княжич, свинопас или леший! Союзы, дорогая, — нагнувшись, князь взял руки дочери, — это ключ к власти. Если мы сможем получить Нопас в союзники, мы создадим мощную коалицию, которая будет защищать нас от врагов и поможет нам в достижении наших целей. И нырять я тебя не просил, ты должна лишь указать место слугам.

Фелиция всегда мечтала быть в центре внимания, и теперь у нее была возможность стать важной фигурой в политической игре.

— Не нужно делать из меня идиотку. Я прекрасно осведомлена о вашем желании захватить мир. У маменьки слишком громкий голос и длинный язык — ответила княжна, наклонив голову в сторону. — Если в браке с отпрыском жирного простофили я еще вижу нашу выгоду, то смысл в поиске какого-то там зеркала я не нахожу.

Глядя на свою дочь, Францис улыбнулся, впервые почувствовав гордость за свое дитя. До этого момента он не видел, как сильно она похожа на него. Сейчас он узрел себя в юности, только в женском обличии.

— Не заметил, когда моя девочка выросла. Что ж… пора посвятить тебя в секреты нашего наследия.

Он рассказал ей всё.

О Древних, чья плоть стала могущественными артефактами. О Молоте Сворга, который сейчас гноится в руках её жирного дяди Зелнела, и о собственном клинке Протамоса, вибрирующем под пальцами Франциса по ночам. Впервые за триста лет эта информация, передаваемая шепотом от отца к единственному наследнику, достигла ушей не прямого преемника.

— Мы берегли эти тайны, как берегут гной под повязкой, — хрипел Францис, меряя шагами ковер. — Думали, что знание — это власть. Ошибались. Знание — это поводок.

А затем он рассказал о жреце. О том, как Гарольд втащил в зал окровавленный кусок мяса, еще недавно бывший человеком. О том, как в подвалах Тайной Тюрьмы, под каленым железом и пыточным вином, оборванец выдохнул правду.

— Зеркало Лиссы, — Францис остановился, и его глаза вспыхнули лихорадочным, безумным блеском. — Оно на дне Лисьего озера.

— И что оно делает? — голос Фелиции впервые дрогнул, выдавая интерес.

— Ломает волю, — князь облизнул пересохшие губы. — Я представляю лица князей континента. Они будут смотреть на меня с собачьей преданностью, готовые перегрызть друг другу глотки за одно ласковое слово. Это будет не завоевание. Это будет абсолютное растворение чужой воли в моей. Но жрец сказал главное. «Только та, в ком проснулась кровь Лиссы, сможет найти».

Он замолчал, переводя дух. В тишине кабинета было слышно, как бьется океан о скалы.

— Кровь Лиссы, — медленно повторила Фелиция. — Значит, это обо мне.

Она наконец подняла глаза, и в них плясало отражение каминного пламени. Фелиция смотрела на отца, и её губы медленно растягивались в улыбке. Она больше не видела в нем выжившего из ума старика. Она видела инструмент. И она, в свою очередь, была его идеальным, самым острым лезвием.

— Я готова! На все готова! О, Боги… Папенька, простите, что усомнилась в вашем ясном уме!

Она поцеловала руки отца и продолжила.

— Я больше никогда не стану перечить вам… Нужно спешить, если этот проходимец знал о зеркале, значит знают и другие. Как минимум… сколько их там? Не важно, теряем время!

— Не торопись, дорогуша, я уже отдал приказ Стефану оцепить озеро. Ты же не думала, что я отправлю тебя в одиночку?! Когда все будет готово, тебя доставят на место. Ну а пока…

Францис налил вино себе и дочери.

— Выпьем за начало новой эры для Кернатиоса!

…

Фелиция, сидя в роскошной карете, с нетерпением прижимала к себе мягкие подушки, украшенные золотыми узорами. Ее волосы развевались по ветру, а яркие глаза сверкали от волнения. Она была в восторге от того, что сегодня покинет пределы дворца, даже если это всего лишь короткая поездка по тракту. В ее сопровождении находилась личная служанка, которая всегда была рядом, готовая выполнить любое ее желание, и Голова Секретов.

Стефан Лойс сидел напротив княжны, вполоборота, и делал ровно то, что делал всегда, выезжая за стены замка: считал. Дорогу он знал до версты — каждую охрану на каждом повороте, каждого десятника на каждом поле, каждую деревню. В дорогом дорожном костюме черного сукна, со скромной пряжкой на поясе, он выглядел так, будто те деньги, что Кернатиос тратит на него, делились на два и вторая половина куда-то исчезала.

Исчезала она в вайлоты, в подарки дочерям офицеров, в милостыню у городских ворот — Стефан давно понял, что преданность покупается не кнутом, а мелкой монетой, опущенной точно в карман. Гард и Лорен ехали верхом по обеим сторонам кареты — не стража, а его руки. Лучшие из тех, что у него были.

Своим людям он платил так же. После тяжелого дознания — не награды из княжеской казны, а его собственный кошель: кувшины верескового меда на всю сотню и вечер в «Трех кольцах», лучшем доме терпимости на острове, где за его счет каждый загашенный кулак и каждый несказанный в подушку секрет списывались в ноль. Жесткость была у государства, щедрость — лично его, и потому его люди шли в огонь охотнее, чем за жалованьем. Преданность — его главный актив, и актив этот он холил, как скупец холит золото: пересчитывал ежедневно.

Княжну он знал двенадцать лет — с тех пор, как пятилетняя девочка вломилась к нему в кабинет и потребовала казнить слугу за то, что тот уронил ее куклу. Стефан серьезно выслушал обвинительницу, довел дело до «выговора напуганному слуге» и с тех пор ни разу не слышал от нее ни слова благодарности. Каприз за капризом, слезы по расписанию, знаки внимания распределялись ею так же самозабвенно, как государственные подати — по покупной способности. Он привык. Князь часто говорил: «дочь выросла избалованной», и Стефан вежливо соглашался, хотя внутри у него давно стоял точный вывод, записанный в его личном, никому не ведомом гроссбухе: не избалована — просто любит только себя. Это не порок избалованности, это диагноз целостности. Людей, которых ничего не ранит, он опасался больше, чем дуэлянтов.

Ему был тридцать один год, и за плечами у него — выучка Тайной Тюрьмы, три раскрытых заговора и ни одной неудачи. Короткие светлые волосы, смуглое лицо, карие глаза, из которых улыбка уходила последней — когда уходила вовсе. Женщины охотно путали это лицо с добрым и его молчание — с благородной сдержанностью; Стефан не поправлял, но и не влюблялся: после «Трех колец» у него было все, что требовало тело, и ничего из того, что могло бы понадобиться душе. Любопытство к чужим тайнам было у него вместо страсти, и в этой жизни он ничего не хотел — только смотрел, слушал и ждал, когда мир наконец покажет ему что-то, ради чего стоило бы хотеть.

И потому, когда княжна прижалась к стеклу, глядя на дорогу, Стефан не заметил в ее лице ни капризной мины, ни игры. Он заметил другое — и впервые за долгую карьеру не знал, как это записать.

Княжеская карета медленно спускалась по тракту, извивающемуся среди величественных скал, словно змея, ползущая вниз к Лисьему озеру. Дорога была узкой и каменистой, с резкими поворотами, которые требовали от возницы и лошадей особой осторожности.

С каждой пройденной верстой открывался новый, захватывающий вид: на горизонте, как россыпь драгоценных камней, сверкали оранжевые песчаные берега озера, отражая солнечные лучи и создавая иллюзию огненного заката даже в полдень.

Когда карета приблизилась к более низким участкам, скалы постепенно уступали место крестьянским полям, раскинувшимся по обе стороны дороги. Здесь трудились рабочие, их лица были уставшими, но они старались изо всех сил сохранить видимость довольства. Под суровыми взглядами стражи крестьяне работали в поте лица, собирая урожай и обрабатывая землю. Их руки были грубыми и мозолистыми, а одежда — изношенной, но в их глазах иногда можно было уловить искорку надежды на лучшее будущее.

Поля были пестрыми лоскутными одеялами, сшитыми из июньских трав.

У самого горизонта они наливались тяжелым золотом — это поднималась и колыхалась под легким ветром густая волна цветущего рапса, похожая на разлитый мед. Ближе к дороге золото сменялось пронзительной белизной ромашковых полян, среди которых алыми брызгами горел дикий мак, а лиловыми пятнами темнели островки мышиного горошка и цикория. Зеленая щетина молодого овса смешивалась с бархатным ковром лугового клевера, над которым висело плотное, басовитое гудение шмелей. Местами виднелись сизые, еще не набравшие спелости метелки ржи, пахнущие сухой пылью и свежим сеном. Воздух дрожал от зноя, пропитываясь густым, пьянящим ароматом разогретой земли, диких цветов и сладкой пыльцы. Вдоль дороги росли деревья, их густые кроны создавали тень, где крестьяне могли на мгновение отдохнуть от тяжелого труда. Пение птиц наполняло воздух, создавая контраст с суровой реальностью, в которой находились рабочие.

Роскошная карета, украшенная гербами, двигалась медленно, привлекая внимание местных жителей. Некоторые из них поднимали головы, чтобы взглянуть на богатое убранство, но большинство продолжали работать, зная, что их жизнь зависит от выполнения ежедневных задач.

Спускаясь к озеру, княжна проезжала мимо небольших деревень, где дети играли на улице, а женщины занимались домашними делами. Вдали слышался смех и разговоры, но с приближением стражи разговоры стихали, и все вновь погружались в свою повседневную рутину.

Лисье озеро, с его яркими берегами и прозрачной водой, манило к себе, но для крестьян это было лишь отдаленное, недосягаемое место, символизирующее мечты о свободе и лучшей жизни.

Фелиция смотрела на поля сквозь стекло, как на театральную декорацию. Верста за верстой вдоль тракта стояли стражники, и она успела привыкнуть к их неподвижности, когда один из них ожил.

Стражник размахивал плетью, разгоняя кучку детей, сбежавшихся к дороге поглядеть на карету.

— Почему он это делает?

Фелиция прижала ладонь к стеклу.

— Меры безопасности, Ваше Высочество, — ровно ответил Стефан.

— Они же дети. Они просто хотят посмотреть.

— В такие времена даже ребенок может оказаться ножом в чьих-то руках. Мне запрещено рисковать вами.

— Тогда я рискну сама. Остановите карету.

— Ваше Высочество… — начал он, но посмотрел на ее лицо и осекся.

Что-то в нем было незнакомое — не каприз, не истерика, которую он привык пережидать, как непогоду. Это была воля. Он молча поднял руку, и карета скрипнула о щебень.

Фелиция вышла сама, отстранив подставленную руку служанки. Дети застыли у обочины — растрепанные, босые, с медовыми пятнами рапсовой пыльцы на ладонях. Самый маленький, лет пяти, зажал в кулаке полевой цветок и не знал, бежать ему или нет.

— Подойди, — сказала она и опустилась на корточки, укрощая подол платья. — Ну же. Я не кусаюсь.

Мальчишка шагнул. Еще шаг. Она взяла цветок из его грязной ладошки — синий колокольчик, примятый, — и почувствовала, как по спине прокатилось что-то теплое и незнакомое. Ей смотрели в глаза — просто так, не требуя, не опасаясь, — и от этого взгляда щипало под веками, будто в них попала пыль.

— Как тебя зовут?

— Тома… — прошептал он.

— Красивое имя, Тома.

Воздух разрезало в половине локтя от княжны.

Помидор ударил в борт кареты и лопнул, обрызгав алым и дверцу, и подол ее платья. Фелиция выпрямилась, поворачиваясь на голос:

— Пусть вся твоя семья сдохнет в муках! — стоял поодаль мальчишка постарше, худой, с волчьими скулами, и в его горле бился надрыв, знакомый ей до тошноты. — Гниды! Кровососы! Пусть ваш замок провалится в море со всеми вами!

Стражник был возле него раньше, чем она успела выдохнуть: схватил за шкирку, повалил, колено в спину.

И тут у Фелиции внутри что-то зазвенело.

Тонко, чисто, как задетая струна. Звук шел не из ушей — из-под ребер, из самой крови, и с каждым ударом сердца делался громче, слаще, горячее. Она услышала собственное дыхание — ровное, глубокое, совершенно чужое. Солнце вдруг показалось ей восхитительным. Трудные слезы, подступившие к глазам над цветком в детской ладошке, высохли мгновенно, и на их месте разлилось блаженство — теплое, тягучее.

— Как ты осмелился? — голос ее прозвучал низко, гулко, не ее собственный. — Бросить помидор в свою княжну? У тебя нет уважения к тем, кто кормит тебя, щенок?

Она выхватила плеть у стражника прежде, чем тот сообразил отпрянуть.

Удар вышел наотмашь, неумелый и оттого страшный — аж сама вздрогнула от щелчка. Но звук, который вырвался из мальчишки, звон о борт кареты, струнное сияние под ребрами — все это слилось в одну сладкую ноту. И мир вокруг, застывший и серый от ужаса, слушал.

Второй удар она отвела уже по-настоящему — с оттяжкой, как учили когда-то муштровать собак. Кожа на лице мальчишки лопнула, кровь побежала по подбородку в пыль. Стража стояла столбом: алебарды опустились, лица под капюшонами застыли — они не узнавали девчонку, над которой посмеивались всей охраной.

— Чего замерли, остолопы?

Фелиция отступила, переводя дух, и голос ее снова стал девичьим, звонким, почти веселым.

— Заберите эту мерзкую крысу. Он будет казнен. Пусть все видят.

Плеть упала в пыль. Она ступила на подножку — и обернулась. На секунду.

— А это, — она подняла примятый колокольчик, — оставлю себе. На память.

Карета тронулась. За спиной, в пыли, мальчишка плакал, и его крики быстро слились с гудением шмелей — ничем не отличить, если не вслушиваться.

Впрочем, вслушиваться никто не собирался. Уже через час худое тельце в обносках болталось на столбе у дороги, подвешенное на той же плети, и крестьяне, склонив головы, обходили его по краю поля — быстрее, чем обычно.

Стефан смотрел в окно на этот столб, пока тот не скрылся за поворотом. За годы службы он видел сотню казней и сам подписывал половину. Но это была не казнь.

Это было крещение. И он, Голова Секретов, только что стал свидетелем того, как его госпожа обрела свою истинную, темную веру.

…

Карета приближалась к ярко-рыжим берегам Лисьего озера.

Фелиция ощущала, как в воздухе витает что-то необычное. Сердце ее колотилось быстрее, а в ушах звучало пение, которое словно исходило из самого озера. Это было призывом, манящим и завораживающим, как будто само озеро знало о ее присутствии и ждало ее.

Княжна приоткрыла окно кареты и вдохнула свежий воздух, наполненный ароматом цветущих растений и влажной земли. Вода в озере переливалась на солнце, и в ней отражались яркие лучи, создавая иллюзию, что само озеро светится изнутри. Пение становилось все громче, и девушка почувствовала, как оно проникает в ее душу, вызывая желание узнать, что скрывается за его завораживающими звуками.

Когда карета наконец остановилась у берега озера, Фелиция вышла, и ее ноги коснулись земли, как будто она вернулась домой. Наконец-то.

Пение стало еще более отчетливым, и она, не раздумывая, направилась к воде. Вокруг нее раздавались шепоты природы, но Фелиция слышала только зов зеркала.

Сердце ее билось в унисон с ритмом пения, и, сделав шаг к озеру, она почувствовала, как мир вокруг нее затихает. Вода, словно живое существо, колебалась, приглашая ее подойти ближе. Фелиция знала, что это момент, когда она должна сделать выбор: следовать за зовом и узнать тайны, которые скрывает зеркало, или вернуться к привычной жизни.

Лисье озеро легло перед ней, и пение, что всю дорогу гудело вдали, теперь вгрызлось в виски, как сотня пчел под кожей.

— Ваше Высочество, стойте! — Стефан бросился следом, но его голос увяз в густом воздухе, дойдя до Фелиции сквозь толщу стекла.

Вода сама шагнула ей навстречу.

Первый шаг — в холод, которого она не почувствовала. Второй — и мелководье расступилось, принимая ее по щиколотку, по колено, по пояс. Мокрое платье, испорченное помидором, потянуло вниз, цепляясь за бедра, но это сопротивление казалось лаской: озеро не отпускало. Оно вбирало ее в себя.

— Держите княжну! — крики за спиной слились в далекий гул.

Кто-то брел следом, кто-то уже карабкался на дежурную лодку. Фелиция не оглянулась. Огромный мир, о котором она мечтала с детства, сузился до одной точки — теплого, поющего света на дне.

Солнце било в спину, и глубина казалась не темной, а родной и знакомой. Косые столбы света падали в воду, как занавеси из расплавленного золота. Песок с рыжих берегов стекал сюда длинными языками, и все дно переливалось цветом ее волос — багряным, медным, огненным. Ее собственных волос, разметавшихся в воде пылающей кроной.

Она нырнула.

Уши заложило, сердце забилось в горле. Холод обнял тело целиком — сначала ударом, потом второй кожей. Фелиция расслышала свое дыхание: короткие, честные, детские пузыри, рвущиеся к людям, которых она больше не считала своими. Выдох был последним, что осталось от княжны. Она позволила ему уйти.

Пение из-под воды оказалось иным. Наверху оно манило; здесь, в толще, оно вошло в нее — не через уши, а сквозь грудину, вибрируя в позвоночнике, как струны под пальцами виртуоза.

— Иди, — пело озеро всеми голосами, и среди них она вдруг различила один, женский, теплый и глубокий, как дыхание перед поцелуем. — Иди, дочь моя.

Она плыла вниз, туда, где мед света густел и темнел. Давление стискивало виски, в глазах закололо. Страх пришел — на миг, крошечный, льдистый: так глубоко. Так тихо. Никто не достанет. Но рядом со страхом росло что-то огромное и голодное, и страх был лишь приправой к нему — как соль к сладкому. Она захлебывалась не водой. Она захлебывалась собой.

И тогда она увидела.

На самом дне, в чаше оранжевого песка, лежало зеркало. Оно не тускнело, не брало на себя вековой ил. Оно горело — тихим, ровным светом, как угасшая звезда, которую кто-то бережно укрыл от мира. Вода вокруг него дрожала, но не смела коснуться: круг прозрачной, нетронутой воды, разрыв в самой ткани времени.

Фелиция опустилась на колени в песок. Пальцы дрожали — не от холода. Она протянула руку к своей отраженной руке, протянутой навстречу из глубины стекла.

Кожа коснулась холодного серебра — и холод обернулся пламенем.

Пение взвыло триумфом, огнем прошлось по венам, и в этой вспышке она услышала — не ушами, не глазами, всем существом:

— Наконец-то. Ты вернулась, Дочь Лиссы. Истинная Наследница.

Голос не прозвучал — он вошел. Теплый, женский, пахнущий любовью и карающей ненавистью разом. Что-то большое, крылатое, слепящее встало за ее спиной и обняло — не руками, а волей. Тело Фелиции, привыкшее к чужим взглядам, к тому, как на него смотрят и чего от него хотят, впервые в жизни узнало, каково это — когда хотят ее саму. Целиком. Навсегда.

Она задохнулась. Изо рта вырвались пузыри, и вместе с ними из груди вырвалось то, что раньше звалось дочерью Франциса.

А когда она открыла глаза, песок вокруг зеркала слабо светился, а над ней, сквозь толщу воды, расплывались тени тех, кто кричал наверху. Мелкие, суетливые, испуганные. Как мошкара над болотом.

Фелиция усмехнулась под водой — впервые за жизнь ее улыбка была искренней.

Толчок ног — и она пошла вверх, к свету, к чужому миру, который теперь принадлежал ей. Вода расступалась с почтением. В ушах еще гудело эхо богини, и каждое сердцебиение билось в унисон с пением поднимающейся за ней силы.

Поверхность над головой вспыхнула, лопнула — и Фелиция вышла из озера, как из-за кулис.

— Я — Дочь Лиссы! — произнесла она, и ее голос звучал, как музыка, завораживая всех вокруг.

Слуги замерли, не в силах отвести взгляд от ее сияющего лица. Фелиция знала, что теперь она может управлять не только своей судьбой, но и судьбами других. В ее сердце разгорелось желание использовать силу, которую она обрела, чтобы изменить мир вокруг себя.

С этого момента ее жизнь уже не будет прежней. Фелиция, избранная Лиссой, была готова стать той, кем всегда мечтала быть, и ничто не могло остановить ее на этом пути.

Стража стояла на коленях в мокром песке, слуги смотрели на нее, разинув рты, и вода стекала с их лиц, будто они тоже только что вынырнули из иного мира. На берегу пахло нагретым камнем, мокрой полынью и озерным илом, и только одна мысль была во всем этом мире отчетливой: теперь они мои.

Первым опомнился Стефан.

Он шел к ней по песку ровным, выверенным шагом человека, у которого внутри все выгорело до белого каления, а снаружи не дрогнул ни единый мускул. Голова Секретов, привыкший к чужим тайнам, к пыточным подвалам и шепоту доносчиков, — и вот он сам стоит перед ней, как школяр перед госпожой.

— Ваше Высочество, — голос был сухим, служебным, но в горле першило. — Озеро нужно оцепить. Об этой…

— Смотри.

Она подняла зеркало.

Не повернула к нему — просто подняла, как поднимают светильник в темной комнате, и свет его упал на лицо Стефана.

Он был готов. Вся его жизнь состояла из подготовки к этому мгновению — он знал, как не смотреть в глаза гипнотизеру, как пережевывать корень аската против снадобий, как молчать под каленым железом. Тело Стефана сжалось, воля встала стеной.

И потому он не почувствовал ничего, кроме легкого, почти академического любопытства. Стоило ему взглянуть — всего-то взглянуть — и в глубине стекла разлилось теплое летнее золото.

Он увидел не ее.

Он увидел себя.

Себя — двадцатилетнего, стоящего в дверях отцовского дома с узлом за плечами, в то утро, когда старик-граф сказал: «Служи, и станешь кем угодно». Себя — в подполе Тайной Тюрьмы, где он записывал чужие крики в гроссбух, потому что отчетность требовала точности. Себя — ночью, в кресле у камина, когда не с кем было говорить и незачем. Всю жизнь он был идеальным ножом в чужой руке, и никто — ни разу, ни один человек — не посмотрел на него и не подумал: вот тот, кого я ждал.

А теперь он стоял на берегу, и из глубины зеркала на него смотрела молодая женщина — и в ее взгляде он был нужен. Не полезен, не удобен, не куплен — нужен. Как воздух. Как рассвет.

— Стефан, — сказал голос из стекла, теплый, женский, и это был не голос Фелиции, хотя губы ее двигались. — Не сопротивляйся.

— Я… — начал он, и голос его впервые за двенадцать лет службы сел, треснул, как сухая ветка.

Что-то оборвалось внутри — тихо, без боли, как рвется гнилой канат под легкой ношей. Он ожидал схватки, сопротивления, боли. А почувствовал только облегчение — то самое, которое испытывают утопающие, перестав бороться с водой.

Гроссбух с чужими криками признаний. Пыточные. Верность, которую никто не просил у него, — ее просто забирали, как подать. Все это отошло в сторону, как слуги расступаются перед госпожой.

— Я обрушу весь мир к вашим ногам, — сказал Стефан, целуя пальцы княжны. — Повелительница моего сердца.

Он не заметил, что говорит это вслух. Внутри все было так ясно и просто, словно он до этого момента жил в густом тумане и только сейчас сорвал его с глаз.

Фелиция смотрела на него — и впервые в жизни не знала, что делать с чужим лицом. Так смотреть на нее не умел никто. Отец смотрел расчетливо, мать — требовательно, женихи — жадно, оценивая. А Стефан смотрел, как смотрят на то, во что верят, — и от этой веры по ее спине пробегали мурашки, сладкие и страшные.

Она улыбнулась — той улыбкой, которой улыбаются, ставя подпись под договором о продаже души.

— Ты станешь выполнять все мои приказы, — промолвила она, нарочито медленно, пробуя слова на вкус. — Как верный пес.

— Пес ищет хозяйку, — ответил он ровно. — Я нашел свою госпожу. Это не одно и то же, Ваше Высочество.

Что-то холодное скользнуло по позвоночнику Фелиции — маленькая, непрошеная льдинка. Она еще не знала, как назвать это чувство. Позже, ночью, в мягкой постели, она поймет: это был первый в ее жизни страх перед собственной вещью. Зеркало в ее руке чуть потеплело, будто довольно, сыто ухмыльнулось. Она посмотрела в стекло — и ее отражение подмигнуло ей. Чуть раньше, чем она успела улыбнуться. И чуть шире, чем позволяла ее собственная улыбка.

— Готов ли ты убить для меня?

— Да, моя госпожа! Я готов убить для вас. Я готов умереть для вас, если вы того пожелаете.

Фелиция, осознавая свою власть и влияние, почувствовала, как в ней пробуждается жестокость, совсем как у ее отца. Сейчас она была не просто дочерью князя, а могущественной женщиной, способной самостоятельно принимать решения и управлять судьбами людей. Желание завладеть волей всех вокруг росло с каждой секундой, но зеркало в ее руке вновь запело — уже не так сладко, как на дне озера. Строго, как хозяйка, окликающая служанку из соседней комнаты:

— Рано, рано, Дочь моя! Сила растет! Растет! Но дай ей время раскрыться. Поглоти душу одного — за ней потянутся другие. Не растрачивай себя зря, моя Наследница.

Струна в груди Фелиции отозвалась обиженной дрожью — так щенок вздрагивает, когда его одергивают за загривок.

«Что ж… хорошо, что опробовала на этом сухаре, а не на каком-нибудь простом прислужнике».

— Что будем делать с остальными, мой верный пес? — спросила она, кивнув на берег. — Нам не нужны свидетели.

— Гард и Лорен верны мне, — Стефан даже не обернулся, чтобы найти их взглядом. — Они не выдадут ваших секретов, госпожа, потому что теперь не знают, чьи это секреты: мои или ваши. Я ручаюсь за них, как за собственную руку.

— Ручаешься головой?

— Головой и всем, что к ней прилагается.

— Гард! Лорен! — позвал он громче.

Двое подошли без оклика второй раз. Они видели сияние из глубины озера. Видели, как их начальник целует пальцы княжне. И ничто в их лицах не дрогнуло — только Гард торопливо сглотнул, будто давился собственным выводом.

— Государева тайна, — сказал им Стефан.

Двух слов хватило. А потом Стефан посмотрел на Аделу.

— Ее не трогать! — отрезала Фелиция.

Адела была преданной и верной, и Фелиция знала, что она всегда могла на нее положиться. Служанка, не произнося ни слова, лишь смотрела на свою госпожу с надеждой и страхом. Ее решение оставить Аделу в живых было не просто актом милосердия, но и стратегическим шагом. Она хотела, чтобы рядом с ней была верная душа, которая не только служила бы ей, но и могла бы стать ее доверенным лицом в этом опасном мире.

Фелиция вспомнила, как два года назад, когда вместо гувернантки ей наконец-то полагалась своя личная служанка, сама выбрала ее из многих других девиц-прислужниц. Адела была примерно ее ровесница.

Сиротка попала в замок случайно — повариха заметила ее у торговки рыбой на рынке, ей как раз требовалась еще одна посудомойка.

Она не знала этикета, никогда раньше не затягивала корсеты и, уж тем более, не была обучена грамоте. Но Фелицию она покорила одним бесспорным плюсом — она была немая. Фелиция знала, что в этом мире, полном интриг и заговоров, ей необходимо защищать свои интересы любой ценой. И служанка, которая точно не будет сплетничать с другими бабами во дворце, это невероятная роскошь.

Фелиция сама обучала ее всему, в том числе и письму. Адела платила ей беспрекословным повиновением и невероятной преданностью.

— Не нужно бояться, Адела, теперь это наши люди. Правда, мальчики? — произнесла она и взглянула на Лорена и Гарда.

Стражники преклонили колени и синхронно сказали:

— Всегда к вашим услугам, госпожа.

Остальное было ремеслом. Стефан работал так же, как работал над гроссбухом: методично, без пропусков и лишних движений. Слугу с чистыми руками — в спину. Алебардиста — через горло, придержав за шиворот, чтобы брызги не долетели до княжны. Гард и Лорен работали молча и споро, как люди, которым не нужно объяснять. Кто-то закричал и бросился к воде — Голова Секретов догнал его у самой кромки, и озеро приняло обоих: человека и конец его крика.

Лисье озеро не возмутилось. Оно лениво приняло тела, и по воде пошли тугие круги — будто кто-то огромный проглотил и довольно вздохнул.

Стефан, весь забрызганный кровью, как и стражники, вернулся к княжне. Когда она погладила его по голове, он почувствовал, как его преданность к ней лишь усиливается.

— Хороший песик, — произнесла она с легкой усмешкой, и в ее голосе звучала игривая нотка, которая возбуждала его. — Теперь нам нужно сделать вид, что на нас напали, будто это была ловушка. Зеркало мы так и не нашли. И вообще папенька не должен почуять обман. Ты понял?

— Да, моя повелительница.

— Мы должны создать иллюзию нападения. Надо рассказать другим стражникам, что мы столкнулись с бандитами, которые хотели убить меня из мести к отцу. А того жреца они подговорили, чтобы заманить в ловушку. Это объяснит, почему мы не смогли найти зеркало, и отвлечет внимание.

Стефан кивнул, его ум уже работал над деталями.

— Это были предатели, моя повелительница. Их подговорили, чтобы загнать нас в ловушку. В связи с обстановкой и настроениями на острове, никто не заподозрит подлога. Осталось только разыграть небольшой спектакль, госпожа. Мы устроим небольшую драку с Гардом и Лореном, чтобы все выглядело правдоподобно.

Стражники кивнули. Фелиция одобрительно улыбнулась.

— Отлично. И не забудьте о следах на земле. Пусть они будут видны. Борьба и наше бегство. Мы должны быть осторожны, чтобы никто не усомнился в нашей версии событий.

Стефан начал планировать, как создать нужные улики. В его голове уже возникали образы того, как они будут действовать, чтобы убедить всех в своей истории.

Фелиция и Адела, тем временем, создавали на себе видимость нападения и побега: цепляли за колючие кустарники и рвали платья, царапали кожу. Княжна даже заставила Аделу ударить себя по лицу, чтобы отец точно поверил в их иллюзию. Она знала, что игра в политику требует хитрости и смелости, и она была готова к этому.

— Что ты ревешь?! Лучше ты, чем я попрошу кого-то из мужчин! Ты представляешь, что они могут сделать с моим прекрасным лицом?!

Она пыталась поднять служанку с земли, но та лишь громче начинала мычать и реветь.

— Я сейчас прикажу тебя казнить, если ты сейчас же не выполнишь мой приказ!

Адела встала с земли, захлебываясь в истерике и размазывая грязными руками слезы и сопли по лицу. Затем она зажмурила глаза и хлестко ударила свою госпожу по лицу. Фелиция почувствовала соленый привкус крови на разбитых губах. Нужный эффект был достигнут.

Стефан и стражники выглядели не лучшим образом. Их небольшая драка была больше похожа на жестокие кулачные бои, турниры по которым так любил устраивать князь. Обычно победитель определялся, когда один из бойцов пал без сознания, либо умер.

Вот и сейчас Гард упал на песок, потеряв на некоторое время сознание, пропустив удар в правый угол челюсти. Стефан, смеясь и прижимая к груди отбитую руку, подошел к Гарду и на всякий случай проверил его пульс.

— Нокаут!

— Вы говорили о небольшой драке, а не о том, что попытаетесь убить друг друга.

Фелиция все еще пыталась успокоить свою служанку, которая истерично пыталась разбить себе голову о землю, продолжая реветь белугой.

Лорен прижимал лоскут тряпки к сломанному носу, пытаясь остановить кровь.

— Теперь действительно похоже на нападение, Ваше Высочество. Никто не поверил бы, что те солдаты убиты, а мы отделались лишь легкими тумаками. Мы должны выглядеть так, как будто сражались насмерть.

Когда Гард пришел в себя, они отвязали одну лошадь от кареты для княжны и двинулись обратно в замок. На тракте к ним сбежались другие стражники. Стефан начал рассказывать им их легенду о нападении. Стражники, собравшиеся вокруг, смотрели на них с растерянностью, никто не мог представить, что их собратья по оружию предадут свою отчизну. Стефан говорил с такой убедительностью, что даже самые скептически настроенные из них начали верить в его слова.

— Нас предали! Они хотели убить Ее Высочество. Мы еле отбились. — повторял он, подчеркивая каждое слово, как будто это было заклинание, способное развеять сомнения.

Его голос звучал уверенно, и в нем ощущалась искренность, которая могла бы убедить даже самых закоренелых скептиков. Один из них, капитан отряда, высокий и мускулистый, с бородой, подошел ближе и спросил у Стефана:

— Какие будут указания, Ваше Благородие? Мы не можем позволить, чтобы какие-либо бандиты снова напали на нашу госпожу!

Стефан, не теряя ни секунды, ответил:

— Отправь гонца во дворец. Нам нужно убедиться, что в замке нет других предателей! Пусть Секреты займутся допросами прислуги. И нужно организовать новый экипаж для княжны и направить отряд убраться на берегу. Нельзя оставлять там следы нападения, это может убедить простолюдинов присоединиться к бунтовщикам.

Капитан отряда отдал честь.

— Все будет сделано, Ваше Благородие, предоставьте это мне!

Капитан удалился раздавая приказы стражникам из своего отряда. Самый молодой из них резво вскочил на коня и умчался в сторону замка.

Через час «после нападения» Фелиция сидела в новой карете в сопровождении Аделы и репетировала речь перед отцом. Стефан сам взял на себя роль возницы, а Лорен и Гард сопровождали карету сзади на конях.

У ворот в замок уже собирались люди, слыша крики стражников и шум, создаваемый ими. Фелиция, с выражением испуга на лице, вышла из кареты, привлекая внимание всех вокруг.

— На нас напали! — закричала она, стараясь вложить в голос как можно больше эмоций. — Бунтовщики пытались лишить меня жизни!

Собравшиеся начали перешептываться, и в воздухе повисло напряжение.

Стефан, стоя рядом, добавил:

— Необходимо срочно допросить всех кастелян! Среди них могут быть другие предатели.

Князь, услышав шум, вышел из замка. Его лицо, обычно спокойное и уверенное, сейчас выражало беспокойство.

— Что происходит? — спросил он, обращаясь к толпе. — Кто посмел нарушить покой в замке?

Фелиция, заметив своего отца, решила использовать момент.

— Папенька, это была ловушка! Мы не смогли найти зеркало! Нас предали, папенька!.

Францис, видя свою дочь в таком состоянии, мгновенно смягчился.

— Допросить всех! — сказал он, обращаясь к Стефану. — Нельзя допустить, чтобы в замке поднялся бунт. И найди Эфраса и Врицеса, сообщи им все.

Фелиция и Стефан обменялись взглядами, понимая, что их план сработал. Теперь, когда внимание было отвлечено на «угрозу», Фелиция могла даже найти способ использовать эту ситуацию в своих интересах.

— Папенька! Я так напугана, прошу, оставьте Лорена и Гарда моими личными стражами! Они сражались за меня, как львы. Я никому не смогу больше доверять так, как им.

Она кинулась к отцу и зарыдала на его плече.

— Мне так страшно, папенька!

— Как пожелаешь…

Он слегка похлопал ее по спине и поднял взгляд на стражников.

— Вы, двое, теперь ни на шаг не отходите от моей дочери!

— Как прикажете, Ваше Величество!

После того как князь отдал приказы, Фелиция в сопровождении своей свиты вернулась в свои покои, где ее ждали новые идеи и планы.

— Теперь, когда все заняты поиском бунтовщиков, у меня есть шанс, — сказала Фелиция, ее глаза блестели от волнения.

Ее мысли, как пчелы в улье, завертелись в голове. Так много вопросов нужно обдумать. Нужен ли ей брак с княжичем Нопаса? Как развивать силу Зеркала? Что вообще делать дальше?

Глава 3. Трещина в монолите

Дорогой Зелнел,

С надеждой и радостью пишу тебе это письмо, полное теплоты и любви, мой милый братик. Как ты знаешь, наша семья всегда ценит верность и дружбу, которые связывают наши дома. В этом свете я хочу предложить тебе нечто особенное — заключить брак между нашими детками.

Фелиция, моя младшенькая, уже давно созрела для этого важного шага. Она полна жизненной энергии, умна и, что самое главное, обладает ослепительной красотой. Я уверена, что она станет прекрасной женой и верной спутницей для твоего Дарела. К тому же, ему уже скоро 30, и, как ты сам понимаешь, пришло время остепениться и взять на себя ответственность за свою судьбу.

Я вижу, как наши семьи могут объединиться еще крепче, если наши дети свяжут свои жизни. Это не только укрепит наши родственные узы, но и создаст новые возможности для сотрудничества между нашими княжествами. Мы сможем вместе развивать наши земли, делиться ресурсами и поддерживать друг друга в трудные времена.

Я надеюсь, что ты подумаешь над этим предложением и примешь его с открытым сердцем. Жду от тебя ответа в ближайшее время. И можем сразу договориться о визите, чтобы обсудить все детали. Я уверена, что вместе мы сможем создать светлое будущее для наших детей и наших народов.

С любовью и уважением,

Твоя сестра Винефреда

Письмо Винефреды Фареман к Зелнелу Одо

В замке семьи Фареман после возвращения Фелиции царила атмосфера напряженного хаоса. Новость о нападении на княжну быстро распространилась, и весь замок будто бы погрузился в бурю эмоций и беспокойства. Стены, обычно отполированные до блеска слугами, теперь были покрыты пылью и отпечатками пальцев, оставленными в спешке. Воздух был наполнен запахом пота и тревоги, создавая тяжелую атмосферу, которая сдавливала легкие.

Слуги, обычно бесшумные и сдержанные, бегали по замку в панике, подозревая каждого вокруг в измене и пытаясь выполнять свои обязанности в этой незнакомой ситуации. Их движения были резкими и нервными, отражая их внутреннее беспокойство.

— О, Боги, предатели среди нас!

— Наши жизни… наши жизни в опасности!

— Тихо, тихо! Не кричите так! Мы должны быть осторожны. Под подозрением каждый, нужно быть начеку.

— Как то ты подозрительно спокоен, не за одно ли ты с этими бунтовщиками?!

— Типун тебе на язык, карга старая! Я больше подозреваю тебя!

В замке слышен грохот и шум, солдаты тайной службы князя быстро передвигались по замку, то забирая на допрос, то отпуская каждого из кастелян.

Стража, всегда бдительная и готовая к защите, теперь была в состоянии полной боевой готовности. Солдаты проверяли оружие, осматривали каждый уголок замка на наличие подозрительных изменений. Они понимали, что замок может стать мишенью для врагов, и были решительно настроены защитить его и своих господ.

Атмосфера была наполнена нервным напряжением, которое передавалось от одного человека к другому.

Крик, шепот и быстрые шаги заполняли коридоры, создавая шумное эхо. В воздухе витало ощущение, что что-то значимое и страшное вот-вот произойдет. Люди спешили туда-сюда, передавая друг другу новости и приказы. Эхо их голосов резонировало в пустых помещениях.

Францис Фареман, с неудержимым гневом на лице, возвращается в свой кабинет, где он всегда чувствовал себя в безопасности и все было под его контролем.

Но сегодня все было иначе. На стене, где когда-то размещался меч Протамоса, был пустой проем. Этот артефакт, который он так любил и чтил, исчез.

Старик в одно мгновение потерял свою мощную харизму и уверенность. Его лицо исказило недоумение, которое вырывалась наружу вместе с каждым выдохом. Он обошел кабинет, его шаги были быстрыми и нервными, словно он искал ответы на мучающие его вопросы.

— Как это могло произойти?! — пронеслось в его голове.

Францис чувствовал, что его предали, что кто-то сыграл с ним в свою игру.

Меч Протамоса был не просто оружием, он олицетворял силу и власть, которую князь Кернатиоса усердно добивался на протяжении своей жизни.

Его глаза, обычно холодные и проницательные, теперь полны негодования и страха. Он не мог поверить, что кто-то посмел украсть этот священный артефакт. Этот акт дерзости стал вызовом не только его власти, но и всему, во что он верил.

Францис, почувствовав свое бессилие, сжал кулаки, и его губы сжались в тонкую линию. Он был решительно настроен найти виновника и вернуть меч, даже если для этого придется пустить в ход всю свою армию.

Князь нервно трясущейся рукой указывал на пустую стену, как только дверь его кабинета отворилась.

— Где мой меч?! Куда он исчез?!

Голова Секретов, и Врицес, младший сын князя, вошли, чтобы поделиться новостями. Их лица были серьезными. Стефан, известный своим острым умом и способностью анализировать ситуацию, первым взял слово. Он осторожно изложил свое предположение, основываясь на собранных данных:

— Ваше Величество, Эфрас тоже исчез. Смею предположить, что эти исчезновения связаны, мой государь. Учитывая, что Эфрас был одним из немногих, кто имел беспрепятственный доступ к вашему кабинету, я подозреваю, что он мог быть вовлечен в его кражу. Его внезапное исчезновение и отсутствие следов лишь усиливают эту теорию. Возможно, Эфрас бежал с Мечом, надеясь использовать его для своих целей.

Францис, стоя у окна, слушал с молчаливым вниманием. Его взгляд был неподвижен, но в глазах читалась напряженность. Он понимал серьезность ситуации и значение меча для его плана завоевания. Но он не мог поверить в предательство своего сына.

— Нет! Он не мог… Не мог предать. Он же не глупец! — сказал Францис.

Его голос срывался на крик, а его руки нервно дрожали, выдавая его истеричное состояние.

Врицес, страстно желая доказать свою полезность, подал голос:

— Отец, мы должны предпринять незамедлительные действия. Я предлагаю отправить лучших наших ищеек на поиски Эфраса. Мы должны найти его и узнать правду.

Стефан кивнул.

— Соглашусь, Ваше Высочество. Необходимо незамедлительно отправиться на поиски Эфраса и меча по горячим следам.

Гарольд, запыхавшийся от бега, ворвался в кабинет князя.

— Ваше Величество, Эфрас пропал! Его конь исчез из конюшни, а в покоях княжича полный беспорядок. Мы считаем, что его могли похитить. И еще жрец в темнице покончил с собой…

Гарольд замолчал, увидев пустой проем в стене.

— Ваше Величество… Ваш меч… Я уже отправил солдат в лес, чтобы прочесать его, надеясь найти княжича, но это…

Стефан вмешался:

— Ваше Величество, все улики указывают на то, что княжич Эфрас совершил предательство. Он бежал, взяв с собой ваш сокровенный меч.

Франциса трясло от гнева.

— Невероятно! Моя собственная кровь, мой сын, совершил такое предательство?! Как он посмел украсть мой Меч?!

— Мне искренне жаль, Ваше Величество. Мы должны действовать быстро, необходимо найти способ вернуть меч и найти Эфраса. Он должен объяснить свой поступок, чтобы вы решили его дальнейшую судьбу. — сказал Стефан с сожалением в голосе.

— Все вон! Вон! Займитесь уже делами!

Францис больше не мог совладать с эмоциями. Горечь от предательства родного сына, гнев и чувство утраты переполняли его.

— Лиана! Как там тебя?! Девка! Сюда!

Княжич и остальные покинули кабинет.

На лице Головы Стражи впервые читалась растерянность.

— Но как? Как он смог совершить такое? Эфрас всегда казался преданным и честным…

Взгляд Врицеса был пустым. Старший брат предал их? Тот, кто обучал и воспитывал его. Тот, на кого он равнялся всю жизнь. Как он мог так вероломно поступить?

— Не важно каким он казался. Его поступок говорит сам за себя. Меч должен быть возвращен. Мое доверие было предано. Теперь мы должны действовать, опираясь только на факты, а не на чувства.

Его сердце было разбито, но страдать времени не было.

— Гарольд, организуй поисковую операцию, используй все наши связи и ресурсы. Мы должны найти Эфраса. Любой ценой.

— Слушаюсь, Ваше Высочество.

Развернувшись на прямых ногах, Гарольд направился по коридору к лестнице.

— Ваше Высочество, по окончании допросов мои люди тоже займутся поисками вашего брата и меча. Сейчас все силы Секретов брошены на поиск бунтовщиков, чтобы ускорить процесс.

— Обе задачи равнозначны. В стенах замка должно быть спокойно.

Стефан коротко кивнул княжичу и удалился.

…

Стефан уверенным шагом продвигался к покоям Фелиции, но его путь оказался не таким простым, как он предполагал. Слуги и стражники, встретившиеся ему на пути, не могли не обратить внимания на его внезапное появление в этой части замка, где находились княжеские покои. Они хотели узнать, что происходит.

Францисса обеспокоенная всеобщей паникой, в этот момент вышла из своих покоев в сопровождении двух служанок. Столкнувшись в коридоре с Головой Секретов, она спросила:

— Ваше Благородие, есть ли вести? Неужто опять крестьяне готовят переворот?

— Ваше Высочество, разведка сообщает, что след тянется из Дешмы. Есть все основания подозревать, что за этим стоит наш княжич Эфрас. Его предательство, похоже, затрагивает и этот инцидент. Но пусть это останется между нами. Мы не можем рисковать раскрывать все сейчас, пока не соберем более подробную информацию.

— Наш Эфрас?! О, Боги! Но…

— Тише! Я же попросил!

Францисса, слыша эти слова, была потрясена и напугана. Она едва могла скрыть свои эмоции, но понимала, что не должна больше ничего спрашивать. Ее служанки итак уже начали шептаться между собой, обсуждая сказанное.

Стефан, продолжая свой путь, усмехнулся про себя, осознавая, что его слова быстро распространятся по всему замку, а вместе с ними и подозрения, что за произошедшим может стоять Эфрас.

Подойдя к покоям Фелиции, Голова Секретов встретил там двух преданных стражников, Гарда и Лорена. Они стояли у двери, выполняя свою службу и ожидая приказов. Стефан обратился к ним с вопросом:

— Все спокойно здесь? Кто-нибудь еще находится в покоях, кроме княжны?

Гард, старший из мужчин, ответил с чувством облегчения:

— Да, Ваше Благородие, все тихо и спокойно. В комнате только княжна и ее служанка.

Стефан, оценив ситуацию, понимал, что силы могут понадобиться в ближайшее время, и решил позаботиться о своих подчиненных.

— Хорошо. Несите пост по очереди, ребята. Надеюсь, что нам не придется использовать всю вашу силу, но лучше быть готовыми ко всему.

Гард и Лорен с уважением кивнули в ответ. Они знали, что Голова Секретов всегда думал о благополучии своих людей. Стражники быстро договорились о смене и подбросили монетку, чтобы определить, кто первым выйдет на отдых.

Стефан вошел в покои Фелиции и на мгновение замер, оценивая обстановку. Он вырос в знатном доме Кернатиоса, привык к резьбе по кости, персидским коврам и серебряной посуде. Но роскошь этой комнаты была иной — не мужской и холодной, как в помещениях его отца, а живой, чувственной и обволакивающей. Воздух здесь дрожал от тепла камина и был густо пропитан ароматом персикового масла, амбры и сухих трав, лежащих на полках бельевого шкафа.

Его лицо осталось спокойным, но взгляд стремительно прошелся по периметру, делая привычные отметки:

Свет: толстые бархатные портьеры винного цвета отсекают сумерки за окном. Комната освещена лишь живым огнем свечей в высоких золотых канделябрах. Пламя дает достаточно света для беседы, но оставляет слишком много глубоких теней за массивными креслами и драпировками.

Полы: под ногами — густой шерстяной ковер с замысловатым узором. Он глушит шаги, крадет устойчивость при резком развороте и делает невозможным тихий быстрый бег.

Мебель: огромная кровать под балдахином занимает треть спальни. Резное дерево темного дуба выглядит надежным, но скрип пружин предаст любого, кто попытается там спрятаться. Слева — туалетный столик, заваленный хрустальными флаконами; стекло опасно бликует, выдавая любое движение отражением.

Пути отхода: главная дверь позади него запирается на тяжелый латунный засов. Вторая дверь справа, скрытая складками ткани, ведет в купальню или гардеробную — тесные пространства, где меч станет бесполезен против короткого кинжала. Окно впереди забрано изнутри изящной, но прочной решеткой из черненого серебра.

Он сделал шаг к центру комнаты. Ковер принял сапог бесшумно. Стефан пересек комнату по диагонали, намеренно держась открытого пространства у изножья кровати, чтобы между ним и любой тенью оставалось не менее пяти шагов. Рука спокойно лежала на поясе, рядом с навершием родового клинка, но пальцы были расслаблены. Входить к женщине со сталью наголо недопустимо для дворянина, если нет явной угрозы.

— Моя госпожа, разрешите доложить?

Служанка, услышав знакомый голос в покоях, поспешила из ванной, чтобы убедиться. Ее взгляд встретился со взглядом Стефана.

— Ваше Высочество, есть новости для вас, — проговорил он, понимая, что Адела все равно ничего не скажет.

В это время из ванной раздался звонкий смех Фелиции, он был подобен звону колокольчика, полному веселья и игривости.

— Ах, мой верный песик, заходи, — позвала княжна, не скрывая своей радости.

Стефан, не спеша, подошел ко входу в ванную комнату.

Фелиция сидела в воде, наполненной пеной и цветочными лепестками. Ее обнаженное тело сверкало в лучах почти севшего за горизонт солнца, проникающих в комнату.

— Полезно для кожи, — с игривой улыбкой произнесла она, и ее слова были полны скрытого смысла.

Стефан, глядя на свою госпожу, чувствовал, что его чувства и разум плутают. Было ли это влияние магии зеркала или же его собственные эмоции, он не мог с уверенностью сказать. Его взгляд был полон желания и одновременно восхищения.

— Так что за новости, песик? — спросила Фелиция, продолжая улыбаться.

Стефан оставался молчаливым, но его глаза выражали всю глубину его мыслей и чувств.

В этот момент Фелиция, почувствовав его напряжение, позвала его к себе. Стефан, не колеблясь, вошел в ванную, ступая по лепесткам роз, разбросанным на каменном полу. Его чувства переполняли, и он был готов на все, чтобы раскрыть свой план и завоевать сердце Фелиции.

Адела, заливаясь краской от смущения, подбежала к ванной и с заботой прикрыла Фелицию полотенцем. Смех княжны, отражавшийся от гранатовых стен, наполнял комнату радостью и игривостью.

— Как мне повезло, что ты немая. Сейчас бы воплей и нравоучений от других служек было столько, что взорвалась бы голова, от нескончаемого звона в ушах!

Обернутая полотенцем, она выбралась из ванны, и Адела поспешила надеть на нее шелковый халат, скрывающий ее нагую красоту.

Стефан все это время не сводил с Фелиции глаз, пытаясь разгадать ее мысли и собрать свои размышления. Его сердце билось от волнения и ожидания.

— Эфрас исчез, моя госпожа, — начал он, стараясь взять себя в руки. — К тому же пропал меч Протамоса.

Фелиция, услышав о пропаже любимого меча отца, лишь пожала плечами.

— Ох, очень жаль терять такой драгоценный артефакт, — произнесла она с легкой долей безразличия. — Как же там папенька? Рвет свою седую бороду и мечет молнии?

Ее смех разлился по комнате, и она улыбнулась в зеркало Лиссы, которое теперь не выпускала из виду. Перейдя к туалетному столику в своих покоях, Фелиция начала расчесывать свои роскошные волосы, глядя на Стефана через отражение. Он стоял за ее спиной, чуть поодаль, и его взгляд выражал смесь любопытства и восхищения.

— Моя госпожа, исчезновение вашего брата нам на руку. Князь в ярости. Пока я добрался до вас, моя повелительница, я успел распустить слухи, что и к нападению на озере тоже причастен ваш старший брат.

В голубых глазах Фелиции вспыхнул огонек интереса.

— Вот как? Умный песик! Хорошее решение. И как же ты связал эти события?

Ее любопытство читалось невооруженным взглядом.

— По дороге я встретил Франциссу, она расспрашивала меня о новостях от разведки. Я сказал, что след тянется из Дешмы… Длинная история, моя госпожа… Но поверьте, я смогу все объяснить князю, у него не останется сомнений.

— Длинная история — Фелиция улыбнулась, — Ты про эту безродную девку, которая охомутала братца?

— Так вы знаете?

Стефан был неподдельно удивлен.

— Милый песик, поверь, все что известно маменьке, то известно служкам, а следовательно всему дворцу. Это моя Адела нема, но другие служанки вовсе не следят за своими языками. Возможно мне известна история, приукрашенная бабьими фантазиями, но в целом я в курсе.

Легкая улыбка играла на ее губах.

— Как давно состоялся твой разговор с Франциссой, Марцией и Лорной?

— Совсем недавно, моя госпожа. Буквально за пару минут до того, как вошел в ваши покои.

Фелиция вновь звонко рассмеялась.

— Песик, поверь, это значит «уже достаточно давно». Скорость, с которой разлетаются слухи среди слуг, особенно если их распускают сестрицыны щебетухи, не сравнятся даже со скоростью сокола на охоте. Твоя история скорее всего уже долетела до маменьки… Поспеши доложить нашему Величеству. Он будет в ярости, если узнает позже «ВинефрЭды». — произнесла княжна, передразнивая отца.

— Слушаюсь, моя госпожа.

Стефан коротко кивнул, завершая разговор. Развернувшись на пятках так, что ворс ковра едва слышно прошелестел, он обошел княжну слева, намеренно сократив дистанцию до недопустимой.

Фелиция протянула ему руку для прощального поцелуя — запястье было затянуто в нежно-фиалковый шелк рукава. Стефан склонился ниже, чем того требовал этикет Кернатиоса. Его губы коснулись тонкой кожи не над костяшками пальцев, а у самого сгиба кисти, прямо под ладонью. Он задержался на долю секунды дольше приличий, ровно настолько, чтобы она почувствовала тепло его дыхания и легкий, едва уловимый укол щетины. Воздух между ними на мгновение загустел от невысказанного напряжения.

Выпрямившись, Стефан выпустил ее пальцы. На его лице не дрогнул ни один мускул, взгляд оставался ясным и прямым. Он сделал шаг назад, разрывая интимную близость и возвращаясь в роль холодного, исполнительного наемника. Отвесив безупречный, лишенный всякого подобострастия поклон, он развернулся к выходу. Тяжелая дубовая дверь закрылась за ним беззвучно.

— Адела, ну не мычи!

Фелиция встала со своего места, как только за Головой Секретов закрылась дверь.

— Принеси мне сорочку лучше, пора отдыхать. И где та твоя мазь? Мое прекрасное лицо требует ухода… Только посмотри, что ты сделала с ним!

Служанка разрыдалась после последних слов княжны. Ее трясло лишь от воспоминаний о том, что ей пришлось ударить свою драгоценную княжну. Фелиция надавила на больное.

Наигранно закатив глаза, Фелиция торопила ее, размахивая широкими рукавами.

…

Быстрым шагом Голова Секретов вернулся к князю. Войдя в кабинет он увидел неприятную картину. Юная служанка князя лежала на полу перед Францисом вся в крови. Ее платье было разорвано, передник и нижние юбки разметаны по полу. Она рыдала и пыталась прикрыть обнаженную грудь руками.

Князь, казалось, не обращал внимания на эту ужасную сцену. Он поправил свои одежды и, не моргнув глазом, сел за стол, как если бы ничего не произошло. Его холодное и бесстрастное выражение лица контрастировало с отчаянным видом служанки.

— Убирайся! И приведи себя в порядок, девка!

Лиана с трудом встала, подобрала свою одежду. По ее ногам струилась кровь, оставляя бурые следы на дорогом ковре. Ее лицо было покрасневшим от слез и отчаяния. С трудом передвигаясь, она вышла за дверь.

Голова Секретов отвел взгляд, подавляя в себе нахлынувшие эмоции. Как бы не был он жесток, он никому до этого не позволял грубо обходиться с женщинами.

Князь наконец-то обратил внимание на Стефана.

— Есть вести?

— Ваше Величество, разведка донесла о предателях с озера.

Стефан тяжело выдохнул, пытаясь взять себя в руки.

— Не томи! Что известно?! — прорычал князь, его глаза горели гневом.

— След тянется из Дешмы, мой князь. Вероятнее всего к нападению на озере тоже причастен Эфрас. Я предполагаю, что это был отвлекающий маневр, чтобы выкрасть меч Протамоса и сбежать из дворца во время суматохи.

Слыша эти слова, Францис сорвался:

— Что?! Сукин сын! Я знал, что эта его потаскуха разрушит нашу жизнь! Надо было казнить ее еще 15 лет назад, когда он притащил ее сюда… Но я верил ему… Позволил отправить ее назад. Идиот! Идиот!

Князь кричал, сметая со стола документы и предметы. Его гнев был направлен не только на Эфраса и его возлюбленную, но и на самого себя за допущенную ошибку.

В этот момент Стефан почувствовал, что ситуация может выйти из-под контроля. Он знал, что князь может совершить необдуманные поступки, руководствуясь эмоциями. Он решил вмешаться и попытаться успокоить Фаремана.

— Ваше Величество, давайте сосредоточимся на стратегии. Мы должны действовать быстро и решительно. Нужно отомстить за эту подлость и обеспечить безопасность правящей семьи и острова.

Голова Секретов старался направить гнев князя в правильное русло, зная, что слишком большое давление может привести к непредсказуемым последствиям.

В этот момент в кабинет вбежала Винефреда.

— Францис! Не может быть?! Скажи, что эти слухи — ложь!

Княгиня остановилась в дверях, видя состояние своего мужа.

— Мой дорогой, я не могу поверить в это. Это просто не может быть правдой! Неужто мой сын, мой любимый Эфрас, так поступил? Нет, нет, это какая-то ошибка! Нет! Нет! Не может мой старшенький так поступить! Как же так? Родная кровинушка!

Она закрыла своими полными руками раскрасневшееся лицо, не в силах сдержать слезы.

Эфрас был ее любимым ребенком, первенец, наследник престола.

Она была не старше своей младшей дочери, когда родила его. Годы жизни с Францисом ожесточили ее, но любовь к своему первенцу никогда не гасла в ее груди.

Она закрывала глаза на все его проступки, позволяла ему намного больше, чем остальным детям. Именно она уговорила своего мужа отпустить и помиловать ту банкирскую дочь, которую Эфрас привел во дворец, прося благословения жениться. Ей претила эта связь сына с девицей без титула. Конечно, она не позволила сыну жениться на такой, но верила, что со временем влюбленность пройдет, и Эфрас сам расстанется с ней.

— Как он мог так предать нас? Это просто невероятно! Я верила в него, защищала его перед тобой, когда ты сомневался. Я не думала, что он способен на такое. Мой мальчик…

Ее голос дрожал от обиды и разочарования.

Сцена разыгралась стремительно. Францис, чувствуя, как его власть и амбиции сотрясаются, не смог сдержать гнева. Он резко поднялся и схватил Винефреду за горло, выражая свою ярость. Его лицо исказилось в неистовой гримасе, а голос звучал угрожающе.

— Это все твой выродок! Ты виновата! Я говорил, что нужно было казнить их обоих! Теперь он предал нас, запятнал наш род! — кричал Францис, не отдавая себе отчета в своих действиях.

Стефан воскликнул, пытаясь образумить князя:

— Ваше Величество, придите в себя! Это не исправит ситуацию! Князь! Ваше Величество, остановитесь! Княгиня нуждается в помощи!

Он оттолкнул князя и загородил княгиню собой.

Винефреда, оглушенная неожиданным нападением, чувствовала, как жизнь покидает ее. Она не могла дышать, ее глаза расширялись от ужаса. Княгиня никогда не видела своего мужа таким, он никогда не касался ее с такой грубостью. Каким бы тираном ее муж не был с другими, он никогда не был жесток с ней.

— Да как ты посмел, щенок?!

Гнев Франциса дошел до крайней точки.

— Ты осмелился поднять руку на своего князя?!

— Нет, мой князь! Я пытаюсь уберечь вас от непоправимого!

Стефан, понимая, что положение безвыходное, крикнул в коридор:

— Позовите лекаря! Княгине плохо!

Он пытался защитить княгиню, но его слова лишь вызвали еще большую ярость у Франциса.

— Вон! Все вон отсюда! — скомандовал князь, и его голос прозвучал как приговор.

Взрыв гнева Франциса был настолько мощным, что его нельзя было остановить. Он крушил мебель, разбил вазу, которая стояла на столе, и даже обрушил часть декораций на стене.

Стефан, успевший вывести Винефреду из комнаты, был шокирован такой вспышкой насилия. Он чувствовал, что теперь ему предстоит сложный выбор и необходимость действовать осторожно. Он ожидал неминуемого скандала, но не предвидел такой поворот событий.

Передав княгиню в руки лекаря и слуг, он отправился к себе, тенью скользнув по коридору. Необходимо разработать несколько стратегий на различные возможные сценарии. Дальнейшие действия князя в таком состоянии становились для него загадкой.

…

После напряженного дня полного событий в замке, закат был по-настоящему захватывающим зрелищем. Солнце, медленно опускаясь за горизонт, окрашивало небо в потрясающие оттенки красного, оранжевого и фиолетового. Небо казалось исполинским холстом, на котором художник нарисовал восхитительный пейзаж. Облака, как плавные кисти, придавали пейзажу динамику и жизнь. Красные тона постепенно переходили в яркие оранжевые и затем в теплые розовые оттенки, создавая неповторимую палитру заката.

Ветер, дувший с океана, придавал закату особую динамику. Облака быстро летели по небу, создавая удивительные визуальные эффекты. Этот закат был не просто красивым. Он был зрелищем, которое захватывало дух и оставляло глубокий след в памяти.

Многие из тех, кто наблюдал за этим закатом, чувствовали, что он символически уносит с собой трудности и напряженность дня. Его красота и спокойствие становились напоминанием о том, что после темноты всегда наступает рассвет.

Солнце уже окончательно село за горизонт, когда к Стефану постучали.

— Ваше Благородие, кастеляне опрошены, подозрительных личностей среди слуг и стражников не выявлено.

— Благодарю за службу, Виктор. Всем отбой на сегодня. Утром собери команду из пары наших лучших. Отправишься с ними в Дешму. Большая вероятность, что Эфрас действительно там. Докладывать каждый день личным соколом.

— Будет исполнено, Ваше Благородие.

Виктор кивнул и вышел из комнаты.

Свои покои Стефан запирал на два оборота и задвигал засов — не потому, что боялся врагов, а потому, что добросовестность должна быть видимой.

Свеча. Стол, заваленный донесениями, он отодвинул локтем и раскатал по сукну карту замка — потертую, испещренную пометками.

Западная башня. Кельи под ней — теперь по соседству с голодом и жаждой, но по соседству с жизнью. Из келий вниз ведет старый водосток, тянущийся до самой скалы над портом: когда-то по нему стекала грязь, завтра по нему, если понадобится, стечет он сам. Вода сделает его запах невидимым для собак. Гордостных путей бегства он не рассматривал — главные ворота, парадная лестница, — потому что люди, которых убивают, всегда бегут парадными путями. Стефан собирался не убегать. Стефан собирался дожить до утра в собственном корпусе и до следующего утра тоже.

Порт. Он достал из-за отворота голенища сложенный листок и развернул его над картой — список, переписанный его почерком и забитый в сапог до утра: перемещения гарнизона, расписания патрулей, имя капитана портовой стражи. Капитана он купил год назад — не службой и не страхом, а долгом, который тот не потянет и на десятом году жизни. Долг — это веревка, а веревка, в отличие от присяги, не гниет. Две бригады грузчиков, нанятых через третьи руки, могли за ночь завалить водосток у самой скалы — и расчистить, когда понадобится. Камни будут мешать не ему. Камни будут мешать тем, кто однажды решит, что Стефан стал лишним ухом.

О лишних ушах он думал чаще, чем о врагах.

Деньгам он тоже отвел положенное время. Три монеты он оставил при себе — мелочь на подкуп слуги или на последний глоток вина, потому что человек без мелочи в кармане совершает глупости. Остальное — увесистый кошель — лег в подкладку дорожного сапога, швом к косточке: валился ногой при беге, но не звенел. Он проверил это сам, прошелся по комнате — сапог молчал.

Последним на стол лег вопрос, и Стефан позволил себе посмотреть на него в упор.

Жрец в темнице. Самоубийство самого разговорчивого узника за последние десять лет. Как удобно. Как подано на серебряном блюде. Стефан повертел мысль с боку на бок, как ворошат чужой кошель, и не нашел ничего лишнего. Гордый культист, сломанный дознанием, — версия сходилась. Голова Стражи не умел ломать так, чтобы узник предпочел смерть, — Гарольд ломал тело, а не волю, это о нем знали все и ценили Секреты. Значит, либо у жреца оказалась тверже вера, чем у других, либо кто-то поднес ему яд по-соседски, по-братски.

Оба варианта пахли жареным. Третьего Стефан пока не видел.

Он поднес свечу к губам и задул. Зачем ему свет? Свет он оставлял там, где хотел, чтобы за ним наблюдали. В темноте он думал лучше: двенадцать лет дознаний научили его, что все тайны живут в темноте — чужие и его собственная тоже.

Его собственная лежала сейчас в его боку, теплым камнем, — мысль о княжне, мокрой, с зеркалом в руке, о том, как она сказала «песик» — не оскорбляя, а пробуя на зуб. Он поймал себя на том, что снова прокручивает это слово, и с неудовольствием отметил: мысль возвращается. За тридцать один год ни одна мысль не позволяла себе возвращаться без его разрешения.

Стефан сел на кровать, не разуваясь, и стал ждать, когда рассветет. Думать он умел и так.

Ночь была долгой и мучительной. Он боролся с бессонницей, пытаясь найти спокойствие, но мысли не давали ему покоя. В какой-то момент он даже задумался о том, чтобы снова подняться и продолжить работу, но понимал, что это только усугубит его состояние.

С рассветом Стефан, наконец, поддался сну, но его сон был некрепким и беспокойным, словно отражением его мучительных мыслей. Он проснулся уставшим, но решительным, готовым встретить новый день.

Встав с постели, он привел себя в порядок и тщательно подготовился к новому дню. Прислуга подала завтрак, но Стефан лишь кратко взглянул на стол, решив, что сейчас не время для еды. Несмотря на отсутствие аппетита, он решил выпить бодрящий напиток, чтобы подготовиться к встрече с князем. Он сосредоточился на том, чтобы собрать все свои мысли и создать стратегию перед предстоящей беседой с правителем.

С тяжелым вздохом Стефан направился к князю, осознавая, что будущее зависит от решений, которые будут приняты сегодня. Его шаги были решительными, а лицо выражало серьезность и готовность к встрече с Францисом.

Францис был пьян. Князь сидел на полу своего кабинета в окружении опустошенных графинов и кубков. Его глаза были красными, а лицо заплывшим то ли от слез, то ли от количества выпитого вина.

Стефан замер на пороге. Рука сама легла на рукоять клинка.

— Ваше Высочество, — произнес он ровно.

Ровнее, чем требовало положение, — потому что мгновение назад в нем впервые за двенадцать лет шевельнулось желание отступить на шаг.