Бесплатный фрагмент - Хорошая девочка сломалась

Глава 1. Порванная струна

Юля смотрела на засохшую кофейную кляксу, которая растеклась на белом журнальном столике и чувствовала пустоту в душе.

Пятно въелось в белоснежный глянец поверхности столика — она заметила его еще утром, когда проходила мимо с чашкой, но тогда не остановилась. Были дела. Сначала завтрак для мужа, потом звонок свекрови, потом на работу, потом уборка. А теперь она стояла и смотрела.

Она сто раз просила Романа, чтобы он ставил чашку на подставку. Сто раз объясняла, что на белой поверхности остается след. Он кивал, соглашался, а на следующее утро чашка снова стояла на столике, а вокруг неё кофейные потёки. Как будто ее слов не существовало. Как будто ее самой не существовало.

Это он захотел купить белый столик. Юля тогда уговаривала взять темный, практичный. Но муж уперся: белый, и все. Модно, стильно, современно. А то, что она будет за ним убирать каждый день, — это уже не его проблемы.

Юля стояла посреди гостиной и смотрела на кляксу. В голове было пусто. А потом появился звук, как будто натянутая струна вибрировала где-то в затылке. Звук этот появился вчера, когда она вышла из кабинета онколога, и теперь не умолкал.

— Будем лечить, Юлия Сергеевна, — сказал врач, глядя поверх очков. — Ранняя стадия, шансы хорошие. Химиотерапия, потом операция, потом восстановление. Год, может, полтора. Вы сильная, справитесь.

Она кивала. Конечно, сильная. Она всегда была сильной. Хорошая девочка, которая все тянет. Отличница в школе, красный диплом, хорошая работа, идеальный муж, прекрасная дочь Катя.

«Странно, — подумала она тогда, выходя из кабинета. — Я должна бояться, плакать, звонить мужу. А я хочу только одного — чтобы меня никто не трогал».

Только выйдя из больницы, она остановилась на крыльце и поняла: лечиться она не хочет, не будет.

Не потому что страшно. Немного страшно, конечно. Но страшнее было другое: она представила этот год. Или полтора. Больницы, капельницы, тошнота, выпавшие волосы, жалостливые взгляды. Муж будет приходить в больницу раз в неделю, отводить глаза. Дочь будет звонить по выходным, говорить бодрым голосом: «Держись, мам». Свекровь будет вздыхать в трубку: «Надо же, такая молодая, а туда же». И мама — она тоже будет учить жизни и говорить, что не следила за своим здоровьем, вот и результат.

А потом, если повезет, — еще несколько лет той же жизни. Уборки, готовки, отчетов, списков, бесконечного бега по кругу, из которого она выпадала только затем, чтобы лечь спать и встать утром снова.

Юля вдруг поняла, что не хочет. Совсем ничего не хочет.

Странное, чужое чувство.

И тут же привычный голос: «Ты что, с ума сошла? Люди борются, выживают, а ты?»

Она зажала уши ладонями, прямо посреди улицы. Прохожие оборачивались. Юля опустила руки и пошла домой.

***

Дома было как всегда. Роман на работе, квартира пустая, чистая, вылизанная. Только это пятно на белом столике. Юля прошлась по комнатам, провела пальцем по полкам — пыли не было. Она всегда все успевала. Даже работая в банке на полставки, она успевала быть идеальной женой. Отчеты писала по ночам, уборку делала в шесть утра, готовку — между созвонами с клиентами. Как белка в колесе, только колесо это не останавливалось никогда.

В спальне на кровати лежала рубашка мужа — он примерил её с утра, выбрал другую, а эту бросил. Не повесил в шкаф, просто бросил. Юля машинально взяла рубашку, чтобы убрать, и замерла.

— Я не хочу, — сказала она вслух. Голос прозвучал хрипло, как будто она не говорила несколько дней.

Рубашка осталась в руках. Юля смотрела на нее и вдруг увидела всю свою жизнь. Бесконечную череду чужих рубашек, чужих желаний, чужих правил. Хорошая девочка учится на пятерки. Хорошая девочка слушается родителей. Хорошая девочка выходит замуж за того, кого одобрил папа. Хорошая девочка рожает, воспитывает, тянет, терпит, улыбается.

Хорошая девочка ложится под капельницу и не жалуется.

«А папа даже не знает, что у меня рак, — подумала она вдруг. — Мама не знает. Муж не знает. Никто не знает. Потому что хорошая девочка не грузит близких своими проблемами».

Она вернулась в гостиную. Клякса никуда не делась. Коричневое пятно на белом столике, похожее на скомканный лепесток. Или пятна Роршаха, как в тех тестах, которые она проходила когда-то на собеседовании в банк. «Что вы видите?» — спрашивал психолог. Юля тогда сказала: «Бабочку». Надо было сказать «бабочку», это правильный ответ. Хотя на самом деле она видела расплывчатое пятно, просто пятно.

Сейчас она видела свою жизнь. Такая же белая поверхность, на которой остаются следы от чужих чашек.

Она опустилась на колени перед столиком. Протянула руку и провела пальцем по засохшей кляксе. Коричневая пыльца осталась на подушечке. Юля посмотрела на палец и вдруг улыбнулась. Впервые за долгое время — не дежурной улыбкой «все хорошо», а настоящей, кривой, странной улыбкой.

— Я больше не буду это оттирать, — сказала она кляксе. — Оставайся.

Внутри что-то дрогнуло. Струна, которая гудела в затылке, вдруг натянулась до предела. Юля замерла, прислушиваясь к себе.

«Дзынь»

Тихий звук, воображаемый. Но она точно слышала — что-то лопнуло. Что-то важное, что держало ее все эти годы. Опора, на которой держался этот идеальный, чистый, правильный мир.

Юля выдохнула. И пошла в спальню.

Дальше она действовала как во сне, но в этом сне все было удивительно четким. Сумка. Самая большая, старая, которую давно не брали в поездки. Документы — паспорт, свидетельство о браке, документы на дом в Макарово.

Она замерла на секунду, перебирая бумаги. Дом в Макарово. Старая дача, которую родители подарили им на свадьбу двадцать пять лет назад. Тогда это был подарок со смыслом: «Вот вам семейное гнёздышко, обживайтесь». Они ездили туда несколько раз, потом забросили — Роман не любил деревню, ему нужен был комфорт, а там даже туалет на улице. Последние пять лет дом стоял пустой. Юля иногда приезжала, проветривала, полола сорняки на участке. И каждый раз ловила себя на мысли, что здесь ей дышится легче.

Муж давно уговаривал продать эту «развалюху». Деньги предлагали хорошие, участок большой, место красивое. Юля почти согласилась — хорошая жена не спорит с мужем. Но каждый раз что-то останавливало.

«Хорошо, что не продала, — подумала она сейчас, пряча документы в сумку. — Хорошо, что хоть раз себя послушалась».

Деньги. Наличные, которые она копила на подарки, тридцать тысяч, если сложить все купюры. Карточка, на которой лежали деньги. Её зарплата за несколько лет, она почти ничего на себя не тратила, по настоянию мужа откладывала на покупку новой машины для семьи. Юля даже не знала, сколько там. Хорошо — это её запасной аэродром.

«Я хорошая девочка с запасным аэродромом. Звучит как название фильма» — хмыкнула про себя Юля.

Она кинула в сумку еще блокнот — маленький, с засохшими цветами между страницами. Катин подарок из детства, лет с десяти. Дочь тогда принесла этот блокнот, сказала: «Мама, давай вместе собирать цветы и записывать, где нашли». Они собирали одно лето, потом Катя выросла, а блокнот остался. Юля иногда открывала его, нюхала пыльные страницы и вспоминала.

«Катя. Что я скажу Кате?»

Она отогнала мысль. Потом. Все потом.

В кабинете мужа она нашла лист бумаги. Белый, как тот злосчастный столик. Долго смотрела на него, потом написала: «Я устала. Не ищи меня».

Все.

Никаких объяснений, никаких прощаний. Она просто уходит.

Ручка оставила след на бумаге. Буквы ровные, аккуратные, как учили в школе. Хорошая девочка даже прощальную записку пишет каллиграфическим почерком.

Юля положила листок рядом с кофейным пятном. Посмотрела на них вместе — белую бумагу и белый столик, черные буквы и коричневое пятно. Два послания. Одно от нее, другое — от него. Только его она читала двадцать пять лет, а свое написала сейчас.

В прихожей она остановилась у зеркала. Из стекла смотрела женщина с серым лицом, потухшими глазами и сединой в волосах, которую она закрашивала каждый месяц ровно в назначенный день. Женщина, которая делала все правильно и ничего не хотела для себя.

— Прощай, — сказала Юля своему отражению. — Ты была хорошей девочкой.

Она вышла в подъезд, закрыла дверь. Постояла секунду, прислушиваясь. Тишина. Квартира молчала. Никто не звал ее обратно.

Лифт приехал сразу. Юля вошла, нажала на первый этаж. Внутри было пусто и странно легко. Как будто она сбросила тяжелый мешок, который тащила двадцать пять лет, и вдруг обнаружила, что можно идти и не горбиться.

Дверь подъезда громко захлопнулась за спиной, и впервые за всю свою жизнь Юля не подумала: «А что скажут соседи?»

Она подумала: «А сколько мне осталось?»

И вдруг улыбнулась. Потому что впервые за долгое время это не имело значения. Имело значение только то, что она, наконец, перестала быть хорошей. И впервые ей не было страшно…

***

Юля сидела на скамейке у автовокзала и смотрела на телефон. До отправления автобуса оставалось полчаса, и она знала, что необходимо сделать несколько звонков.

Первый — на работу.

Она работала в банке пятнадцать лет. Пришла туда после декретного. Зарплата, премии, тринадцатая зарплата, уважение коллег, грамоты, благодарности. Начальник ценил — за то, что всегда можно было загрузить работой, и она никогда не отказывалась.

Вспомнилось, как вчера, до получения результатов анализов, на телефоне было пять пропущенных от него. «Юлия Сергеевна, где отчёт по кредитному портфелю?» Она набрала отчёт, отправила и только потом пошла к врачу.

Хорошая девочка сначала делает работу, потом болеет.

Она нашла в контактах номер. Павел Иванович, начальник. Палец завис над кнопкой вызова.

— Что я ему скажу? — спросила она вслух.

Рядом на скамейке воробьи дрались за корочку хлеба. Автовокзал жил своей жизнью — люди спешили, носильщики таскали сумки, объявляли рейсы. А Юля сидела и не могла нажать на кнопку.

Потом решилась.

— Павел Иванович, здравствуйте.

— Юлия Сергеевна! — голос начальника был, как всегда, деловым и слегка раздражённым. — А я вам звоню, звоню. Где вы? У нас сегодня совещание в пять, вы отчёт подготовили?

— Павел Иванович, — перебила Юля. — Я звоню, чтобы сказать… я увольняюсь.

Тишина. Такая долгая, что Юля посмотрела на экран — не прервалось ли?

— Что значит «увольняюсь»? — голос стал жёстким. — Вы с ума сошли? У нас май, горячая пора, клиентов вал, отчётность, проверка на носу! Вы не можете уволиться сейчас!

— Могу, — сказала Юля спокойно. — Я ухожу. По собственному желанию.

— А две недели? — зашипел он. — Отработка? Вы обязаны две недели отработать!

— Не буду, — сказала Юля. — Простите.

— Юлия Сергеевна! — теперь он уже не скрывал злости. — Вы понимаете, что подставляете отдел? Вы понимаете, что на вас вся отчётность держится? Я не подпишу заявление без отработки!

— Павел Иванович, — Юля говорила тихо, но твёрдо. — Я пятнадцать лет на вас работала. Ночью отчёты писала, в праздники выходила, в отпуск зимой ходила, когда никому не надо. Я никогда не отказывалась, никогда не жаловалась. А сейчас — не могу. Просто не могу.

— Что значит «не могу»? — он уже не злился, а, кажется, растерялся. — Заболели? Так берите больничный, мы подождём. Вы же ценный сотрудник!

— Я заболела, — сказала Юля. — Но больничный не возьму. Я уезжаю. Надолго.

— Куда уезжаете? — в голосе появилась подозрительность. — В другой банк? Переманили? Я знаю, эти конкуренты… Сколько они вам предложили? Я могу поговорить с руководством о повышении…

— Павел Иванович, — перебила Юля. — Мне ничего не предлагали. Я просто ухожу.

Он замолчал, переваривая. Потом спросил тихо:

— Юлия Сергеевна, у вас всё в порядке? Может, помощь нужна?

И от этого неожиданного вопроса у Юли защипало в глазах. Он впервые спросил не про работу, не про отчёт, не про план. А про неё.

— Нет, — сказала она. — Не нужна. Спасибо.

— А как же мы? — вырвалось у него. — Вы же наша опора!

Юля усмехнулась. Опора. Всегда она была опорой. Для мужа, для дочери, для родителей, для начальника, для коллег. Для всех опора. А для себя — никогда.

— Найдёте другую опору, — сказала она. — Я заявление по почте пришлю. Извините, что без отработки.

— Юлия Сергеевна, — он говорил уже устало, без злости. — Вы хоть зарплату получите. Аванс уже начислили, я распоряжусь, чтоб перевели. И компенсацию за отпуск. По закону положено.

— Спасибо, — сказала Юля. — Прощайте, Павел Иванович.

— Очень жаль, что вы так. Ну, раз решили. Прощайте, — ответил он и положил трубку.

Юля убрала телефон в сумку и долго сидела, глядя перед собой. Воробьи всё так же дрались за корочку, объявляли рейсы, спешили люди. А внутри было странное чувство — смесь страха и облегчения. Она только что сожгла ещё один мост. Ещё одну дорогу назад.

«Пятнадцать лет, — думала она. — Почти полжизни. А ухожу — и ничего не чувствую. Ни сожаления, ни грусти. Только свободу».

Она вспомнила, как пришла в этот банк, когда Катя чуть подросла. Как старалась, как вкалывала, как надеялась, что её заметят, оценят, повысят. Заметили. Оценили. Повысили. И что? Она стала не человеком, а функцией. Надёжной, как швейцарские часы. Которая никогда не ломается.

А она сломалась.

Юля посмотрела на билет в руке. Макарово. Маленькая точка на карте, где её никто не ждёт. Где нет ни работы, ни мужа, ни привычной жизни. Где есть только старый дом, запущенный сад и тишина.

— Ну, здравствуй, новая жизнь, — сказала она вслух. — Или прощай. Посмотрим.

Автобус ещё не подошёл. На табло горело «задерживается на 15 минут». Юля посмотрела на телефон, потом на часы, потом снова на телефон.

Она не хотела звонить. Очень не хотела. Но внутри шевелился назойливый червячок — хорошая девочка не может просто исчезнуть, не сказав ни слова близким. Мать потом будет рыдать, что дочь пропала, Катя будет волноваться. Надо предупредить. Хотя бы минимум.

Сначала мама.

Юля набрала номер и приготовилась к худшему.

— Юля? — голос матери был удивлённым. — Ты чего звонишь в такое время? Ты же на работе должна быть?

— Мам, я в отпуск уезжаю, — сказала Юля без предисловий. — На пару недель. В Макарово.

— Куда? — мать явно не ожидала. — В эту дыру? Одна? А Рома? А как же работа?

— Роман остаётся, работа подождёт. У меня отпуск, мам.

— Отпуск, — фыркнула мать. — А мужа на кого бросаешь? Кто ему готовить будет? Кто стирать? Ты что, с ума сошла?

Юля молчала, слушая привычные ноты. Мать никогда не спрашивала, хочет ли она в отпуск, нужно ли ей отдохнуть. Всегда только: «А как же он? А как же они?»

— Мам, я звоню просто предупредить, — сказала Юля устало. — Не для того, чтобы спрашивать разрешения.

— Ты что, грубишь мне? — голос матери стал выше. — Я тебе добра желаю! А ты… ты всегда была… Я из-за тебя ночами не сплю, а ты…

— Мам, — перебила Юля. — Я позже перезвоню. Мне пора…

И нажала отбой.

Сердце колотилось, руки дрожали. Она никогда не бросала трубку первой. Никогда. Хорошая дочь слушает маму до конца, даже если та говорит одно и то же всю жизнь.

— Я больше не хорошая дочь, — сказала Юля вслух и набрала следующий номер.

Катя ответила сразу:

— Мам? Ты чего? Голос странный какой-то…

— Катенька, — Юля выдохнула, пытаясь успокоиться. — Я уезжаю на пару недель. В Макарово, на дачу. Отдохнуть.

— В Макарово? — удивилась дочь. — Одна? А папа?

— Папа остаётся. Мы… мы поговорим потом, хорошо?

Катя молчала несколько секунд. Потом спросила тихо:

— Мам, у вас всё в порядке? Вы с папой поссорились?

— Не ссорились, — сказала Юля. — Просто я устала. Очень устала. Мне нужно побыть одной.

— А ты вообще как? — в голосе дочери появилось беспокойство. — Здорова? С работы отпустили?

— Здорова, — соврала Юля. — с работы меня опустили. Всё хорошо, Кать. Я просто хочу немного тишины.

— Ну… — Катя явно не знала, что сказать. — Если что, ты звони. Я волноваться буду.

— Не волнуйся, дочка. Я позвоню, как получится.

— Ладно, мам, отдыхай.

— Спасибо, дочка.

Они попрощались, и Юля убрала телефон.

Автобус как раз подъезжал к платформе. Большой, старый, с облупившейся краской и дребезжащим мотором. Юля посмотрела на него и вдруг улыбнулась.

Она сделала это. Ушла от мужа. Отчиталась перед матерью. Поговорила с дочерью. С работы уволилась. Всё, пути назад нет.

— Ну, здравствуй, свобода, — сказала она, заходя в автобус.

Через минуту автобус тронулся, увозя её из города, из старой жизни, из роли хорошей девочки. А впереди было только Макарово, старая дача и неизвестность.

Юля прижалась лбом к холодному стеклу и закрыла глаза.

Глава 2. Дорога к себе

Автобус был старым, дребезжащим, пахло бензином и разогретой пластмассой. Юля сидела у окна, прижимаясь щекой к холодному стеклу, и смотрела, как город медленно вытекает за окно, как вода из раковины, когда вытаскиваешь пробку. Сначала исчезли высотки, потом спальные районы с одинаковыми балконами, потом промзона с ржавыми трубами.

Она не думала ни о чём. Просто смотрела в окно.

Гул мотора убаюкивал, но спать не хотелось. Хотелось сидеть вот так — и ехать. Бесконечно ехать в никуда, где никто не ждёт, не требует, не оценивает. Где нет списка дел на сегодня, нет звонков начальника, нет молчаливого упрёка в глазах мужа, который смотрит сквозь тебя, когда ты говоришь, а потом кивает и делает по-своему.

«Интересно, — подумала Юля, — он уже заметил записку?»

Она представила, как Роман вечером возвращается с работы. Снимает ботинки, ставит портфель в прихожей, идёт на кухню — есть. Не замечает ничего, потому что никогда ничего не замечает. Потом, может быть, идёт в спальню переодеться и видит, что её вещей нет. Или не видит — он никогда не знал, какие у неё вещи. Он знал, что она есть. Как холодильник, как стиральная машина — есть, работает, не ломается.

А она сломалась.

«Дзынь».

Юля улыбнулась своим мыслям. Странно — ей не было страшно. Не было стыдно. Не было даже привычной вины, которая всегда сидела где-то под ложечкой и ныла: «Ты должна, ты обещала, ты хорошая девочка». Вина молчала. Похоже, она тоже сломалась вместе со струной.

За окном потянулись редкие лесочки. Берёзы худые, кривые, с облупившейся корой, но живые. Юля смотрела на них и вдруг вспомнила одно лето. Ей семнадцать, она стоит во дворе дома, а отец говорит:

— Юленька, мы с мамой посоветовались и решили: ты пойдёшь на экономиста. Это надёжно. Будешь с дипломом, с работой, с перспективой.

Она тогда хотела сказать: «Папа, я хочу рисовать. Я хочу в художественное училище, там есть дизайн, мне это нравится». Но отец смотрел так уверенно, так твёрдо. Он бизнесмен, он знает жизнь. А она кто? Девочка, которая любит цветочки рисовать.

— Хорошо, пап, — сказала она.

Мама рядом вздохнула с облегчением: «Умница, дочка. Хорошая девочка должна слушаться родителей».

Юля тогда подумала: «А что, плохие девочки не слушаются? И что с ними бывает?» Но вслух не спросила. Хорошие девочки не задают лишних вопросов.

Автобус тряхнуло на кочке. Юля стукнулась головой о стекло и вернулась в настоящее. За окном уже не было берёз — поля, перелески, редкие деревеньки с покосившимися домами. Она ехала в Макарово. В дом, который родители подарили им на свадьбу.

«Ирония, — подумала она. — Хотели, чтобы я строила там счастливую семью. А я еду туда, чтобы эту семью похоронить».

Она закрыла глаза, и воспоминания потекли снова. Уже не остановить.

Вуз. Пять лет, которые она помнила как один длинный серый день. Лекции, семинары, зачёты, экзамены. Она училась хорошо, конечно — как иначе? Хорошая девочка не может учиться плохо. Но внутри, где-то глубоко, сидела тоска. Такая тупая, ноющая, как зубная боль, только в груди.

Она смотрела на цифры, на графики, на отчёты, и думала: «Кому это нужно? Зачем я это делаю?» А потом говорила себе: «Не выдумывай. Это нужно. Это работа. Это жизнь».

На третьем курсе она чуть не сорвалась. Подала документы на вечернее отделение художественного училища, тайком от родителей. Даже сходила на собеседование. Ей сказали: «У вас есть способности, приходите». Она вышла оттуда и шла по улице, и ей казалось, что она летит. Что ещё можно всё изменить.

Дома ждал отец.

— Юля, мне позвонили из деканата. Тебя искали, сказали, что ты пропускаешь занятия. Ты где была?

Она стояла в прихожей и смотрела на его лицо. Там не было злости. Там было что-то хуже — разочарование. Как будто она его предала.

— Я… я ходила в художественное училище, пап. Хотела попробовать…

Отец молчал долго. Потом сказал тихо, почти ласково:

— Юленька, ты уже взрослая. Но пойми: художники — это нищие. Ты хочешь нищенствовать? Ты хочешь, чтобы мы за тебя стеснялись? Мы столько в тебя вложили, а ты хочешь всё выкинуть?

Она хотела сказать: «Я не выкинуть хочу, а найти». Но не сказала.

— Извини, пап. Я больше не буду.

Мама вечером зашла в комнату, села на край кровати:

— Доченька, ты не обижайся на отца. Он же добра хочет. Просто у него такие методы — жёсткие. Но ты же знаешь, он тебя любит. И мы хотим тебе лучшей доли. Не такой, как у меня, — домохозяйкой сидеть. А настоящей, с карьерой, с деньгами. Ты поймёшь потом, спасибо скажешь.

Юля кивнула. И спрятала альбом с рисунками под кровать. Подальше.

Своё ироничное «Спасибо» она сказала сейчас. Сидя в автобусе, глядя на поля. «Спасибо, что научили меня не слушать себя. Спасибо, что сделали удобной. Спасибо, что я двадцать пять лет прожила чужую жизнь».

В горле защипало. Юля сглотнула. Плакать она не хотела — слёзы будут потом, когда-нибудь, когда она сможет себе это позволить. Сейчас нельзя. Сейчас надо ехать.

***

Пятый курс. Распределение. Отец привёз её в банк, где работал его знакомый.

— Вот, Юлия, перспективная девушка, красный диплом, будет у вас стажироваться.

Знакомый кивал, улыбался, пожимал руку. Юля стояла и улыбалась. Правильно, скромно, как учили.

А через месяц отец сказал:

— Юля, есть хороший человек. Роман. Тридцать лет, своё дело, квартира, машина. Мы с ним уже обо всём договорились. Придет в субботу к нам на ужин, познакомитесь.

Она тогда ещё пыталась:

— Пап, может, я сама?.. Может, не надо так?

Отец посмотрел удивлённо:

— Что значит «сама»? Ты что, лучше знаешь? Ты в отношениях разбираешься? Мы тебе плохого не посоветуем. Роман — надёжный человек. С ним не пропадёшь.

Мама добавила:

— И потом, Юлечка, тебе уже двадцать три. Пора. Подруги вон все замужем. А ты всё в девках сидишь. Негоже.

Роман пришел на ужин. Он оказался симпатичным, уверенным, говорил правильные слова. Смотрел на неё с интересом. Она старалась тоже смотреть с интересом.

Через полгода была свадьба. Пышная, дорогая, как любят бизнесмены. Отец сиял. Мама плакала от счастья. Роман чокался с гостями и говорил тосты про «мою прекрасную жену». Юля улыбалась, пила шампанское, и внутри у неё было пусто. Как будто она не замуж вышла, а подписала бессрочный договор об оказании услуг.

«Ну, — думала она тогда, — может, оно и к лучшему. Может, я накручиваю. Может, любовь придёт потом, со временем. У всех же приходит. Детей рожают, живут, стареют вместе. И ничего».

Любовь не пришла.

***

Автобус затормозил — остановка в какой-то деревне. Вошла бабка с корзиной, села напротив, уставилась на Юлю любопытными глазами. Юля отвернулась к окну, давая понять, что не настроена разговаривать. Бабка поняла, завозилась с корзиной.

За окном стояла лошадь. Просто лошадь у забора, привязанная к колышку, щипала траву. Юля смотрела на неё и думала: «Вот и я всю жизнь была такой лошадью. Привязанной. Только колышек был невидимый — долг, вина, обязанности. Я бегала по кругу, думала, что двигаюсь, а на самом деле — на месте. И хозяин доволен: лошадка работает, не брыкается».

Лошадь подняла голову, посмотрела на автобус и снова уткнулась в траву.

— Держись, — шепнула Юля.

***

Первый год брака. Она ещё пыталась быть собой.

— Рома, я на курсы дизайнера записалась. Буду учиться по вечерам, это недолго.

— Зачем?

— Ну, чтобы дом обставить красиво. Дачу нашу оформить.

Он пожал плечами:

— Ну, давай. Только по вечерам не задерживайся.

Она ходила на курсы и расцветала. Впервые за долгое время она делала то, что любит. Рисовала проекты, подбирала цвета, придумывала, как обыграть пространство. Преподаватель хвалил: «У вас талант, Юлия. Вам бы дальше учиться, в профильном».

Она пришла домой, загоревшаяся:

— Рома, мне предложили перевестись на профессиональные курсы, это полгода, вечером, можно совмещать с работой…

Он смотрел телевизор, ел котлету.

— Юль, ну ты чего? Какие курсы? Ты замужем, у тебя дом, хозяйство. Потом дети пойдут. Кому это надо? Рисуй себе для души, если хочешь. А профессия у тебя есть — экономист. Не выдумывай.

Она замолчала. Опять.

И больше не просила.

***

Автобус катил дальше. Солнце поднялось выше, стало жарко, Юля сняла кофту, подставила руку солнечному лучу. Кожа белая, городская, с голубыми венами. Никогда не любила своё тело. Оно было просто инструментом — носило одежду, готовило еду, убирало, иногда выполняло супружеские обязанности. Для себя она его не замечала.

«А теперь в нём рак, — подумала она. — Где-то в горле. Не могла ничего сказать поперек другим, вот и встало комом… Тело сказало: „Хватит. Я устало. Я болею. Заметь меня“. И я заметила. Только поздно».

Или не поздно? Она не знала. Врач говорил про шансы. Но Юля не хотела думать про шансы. Она хотела думать про то, как пахнет земля в саду, как поют птицы по утрам, как скрипит крыльцо под ногами. Всё, что она помнила из детства.

Она достала из сумки блокнот Кати с засохшими цветами, который кинула в последний момент. Открыла наугад. Между страниц — ромашка, пожелтевшая, хрупкая. Рядом Катиным детским почерком: «Мама, мы нашли это на поляне за домом. Я хочу такой же сад, когда вырасту».

Юля зажмурилась.

Катя. Дочь, которую она родила «потому что пора». Которую любила — да, любила, как умела. Но всё время была в беге: работа, дом, муж, родители, свекровь, отчёты. Катя росла с нянями, с бабушками, с секциями. Юля водила её на кружки, проверяла уроки, покупала лучшие вещи. Но когда Катя в старших классах плакала ночью от того, что мальчик не позвонил, Юля не знала, что сказать. Она сама забыла, как это — плакать из-за мальчика.

«Я её не научила быть счастливой, — подумала Юля. — Я научила только быть хорошей. Как я сама».

Она закрыла блокнот, спрятала обратно в сумку.

За окном пошёл лес. Высокий, сосновый, пахнущий смолой даже сквозь закрытое окно. Юля вдохнула полной грудью и вдруг почувствовала, как в груди что-то разжимается. Узел, который она носила в себе годами, — он начал распускаться. Медленно, по ниточке.

«Я еду домой, — подумала она. — Впервые я еду домой. Не в квартиру, не в гости, не к обязанностям. Домой. К себе».

— Девушка, а вы далеко? — спросила бабка напротив.

Юля повернулась и улыбнулась — впервые за долгое время просто так, незнакомому человеку.

— Далеко. Очень далеко. Туда, где меня никто не ждёт.

Бабка покивала, будто поняла что-то своё.

— Ну, значит, к себе едешь. Это хорошо. К себе надо ехать, пока не поздно.

Юля смотрела на неё и думала: «Откуда она знает? Откуда деревенская бабка знает то, что я сорок пять лет понять не могла?»

***

Автобус мерно покачивало, гул мотора стал ровным и тягучим, как колыбельная. Юля прикрыла глаза, но не провалилась в сон, а скорее соскользнула в него — мягко, без границы, как в тёплую воду. Голова откинулась на спинку сиденья, руки расслабленно легли на сумку, и реальность начала таять, уступая место другому миру.

Ей снилась Индия.

Она сидела на берегу реки — мутной, медленной, с коричневой водой, в которой плавали лепестки цветов вперемешку с мусором. Лепестки были нежные, шафрановые, розовые, белые, а мусор — пластиковые стаканчики, обрывки пакетов, какие-то тряпки. И то и другое плыло рядом, касаясь друг друга, переплетаясь в странном танце.

«Это я, — подумала Юля во сне. — Я плыву в этом потоке. Такой же мелкий лепесток, который не замечает мусора рядом. Плыву, и плыву».

Вокруг было жарко, влажно, воздух дрожал от зноя. Пахло чем-то сложным, незнакомым — она не могла разобрать, чем именно, но запах заполнял лёгкие, проникал в каждую клеточку.

Звякнула монета. Юля опустила глаза и увидела перед собой жестяную банку, а в ней — несколько мелких монет. Чьи-то руки бросили подаяние. Она подняла голову и встретилась взглядом с женщиной в выцветшем сари, которая сидела напротив неё на корточках. Женщина была смуглой, почти чёрной от загара, с глазами, в которых светилось что-то знакомое.

«Это же я, — поняла Юля. — Это я сижу и прошу милостыню».

Она посмотрела на свои руки — тёмные, в пыли, с обломанными ногтями. На теле дешёвое сари, рваное по краю, выгоревшее на солнце. На ногах — стоптанные сандалии, сквозь которые видна грязь.

И ей не было стыдно.

Наоборот — было легко. Пусто и легко. Как будто с неё сняли всю одежду, все слои кожи, все роли, все «надо» и «должна», и оставили только эту — сидящую на корточках у грязной реки, с монетами в банке, свободную.

Она встала и пошла по улице. Узкой, грязной, оглушительно шумной. Мимо неслись рикши, сигналили машины, орали водители, пытаясь перекричать визг клаксонов. Кто-то торговал овощами, кто-то чинил велосипед, кто-то спал прямо на тротуаре, завернувшись в тряпку. Коровы бродили между людьми, никого не боясь, жуя что-то своё, коровье.

Пахло тысячей запахов, смешанных в один — благовония и жареная еда, цветы и гниющая плоть, пот и пряности, коровий навоз и дешёвые духи. Безумный парфюмер смешал всё в одном флаконе, и этот запах назывался Жизнью.

Юля шла и не брезговала. Не морщила нос. Не пыталась обойти грязь — просто перешагивала, когда нужно, и шла дальше. Ей было всё равно.

Навстречу двигалась процессия. Люди в оранжевых одеждах — ярких, новых у одних, выцветших и рваных у других. Они танцевали, пели, играли на барабанах, и лица у них были такие счастливые, будто они знали какой-то главный секрет, который никому не рассказывают.

Кто-то схватил Юлю за руку и втянул в круг.

Она закружилась с ними. Сначала неуклюже, не понимая движений, а потом тело само вспомнило то, чего никогда не знало. Она танцевала и чувствовала, как в груди разгорается что-то тёплое, живое, настоящее. Она смеялась — впервые за долгие годы настоящим смехом, не для кого-то, а просто потому что хотелось смеяться.

А потом она остановилась и поняла: она дома. Не там, где родилась и выросла, а там, где её душа наконец-то выдохнула.

Рядом с ней стояла та самая женщина в выцветшем сари — её вторая, индийская, версия.

— Ты знаешь теперь? — спросила женщина.

— Знаю что?

— Что значит быть живой.

Юля посмотрела на свои руки — они снова стали белыми, городскими, с аккуратным маникюром. На ней было её платье, её туфли, её лицо. Но внутри осталось что-то от той, другой.

— Я хочу узнать, — сказала Юля. — Научи меня.

Женщина улыбнулась:

— Ты уже учишься. Просто плыви. Как лепесток. И не бойся мусора. Он тоже часть жизни.

***

Автобус тряхнуло на ухабе, и Юля открыла глаза.

Сердце колотилось, во рту пересохло, а в голове всё ещё звучали барабаны и смех той, другой себя. Она огляделась — обычный автобус, обычные пассажиры, за окном обычные русские поля с островками берёз. Никакой Индии. Никакой грязной реки. Никакой свободы.

«Приснится же такое», — подумала Юля, но внутри что-то заныло. Сон был слишком ярким, слишком настоящим. Она чувствовала на губах привкус специй, слышала запах благовоний.

«Та женщина в сари — это ведь я. Я, которая могла бы сбежать не в Макарово, а на край света. Я, которая посмела бы потерять всё, чтобы найти себя».

Она посмотрела на свои руки — обычные, с обручальным кольцом, которое она так и не сняла. Белая кожа, аккуратный маникюр, никаких мозолей. Но внутри, под кожей, пульсировало что-то другое. То, что проснулось во сне и не хотело засыпать обратно.

Юля достала телефон.

Экран горел пропущенными звонками — муж, свекровь, мама, снова муж, неизвестный номер, опять муж. Сообщения: «Юля, где ты?», «Юля, возьми трубку», «Юленька, мама волнуется, позвони». С каждым новым уведомлением внутри шевелился привычный червячок вины: «Надо ответить, надо успокоить, надо объяснить».

«Надо, надо, надо».

Юля смотрела на экран и вдруг поняла: этот телефон — та же верёвка, которой её привязали к колышку. Маленькая чёрная верёвочка, которая тянется от неё к ним и дёргает каждый раз, когда она пытается сделать шаг в сторону.

— Хватит, — сказала она вслух.

Пассажиры обернулись. Юля не обратила внимания.

Она нажала кнопку, выключила телефон. Потом открыла заднюю крышку, вытащила симку. Маленький кусочек пластика лежал на ладони, поблёскивая золотистыми контактами.

Опустила стекло. Ветер ворвался в салон, взъерошил волосы, принёс запах травы и пыли. Юля разжала пальцы.

Симка вылетела в окно, мелькнула на солнце и исчезла в придорожных кустах. За ней полетело обручальное кольцо.

Юля выдохнула. Так глубоко, как не дышала много лет. И тут же испугалась.

«Что я наделала? Теперь меня никто не найдёт. Никто не сможет позвонить. А если с Катей что-то? А если маме плохо? А если… А если я?»

Она зажмурилась. Сердце бешено колотилось. В голове метались обрывки мыслей — привычные, старые, заезженные: «Ты не имеешь права», «Ты плохая дочь», «Ты плохая мать», «Ты плохая жена», «Что люди скажут».

А потом сквозь этот шум пробился голос из сна. Тихий, спокойный, с лёгким акцентом: «Ты уже учишься. Просто плыви. И не бойся мусора. Он тоже часть жизни».

Юля открыла глаза.

За окном плыли поля, леса, деревеньки. Автобус ехал в Макарово. Внутри, в горле, жил рак. В сумке лежали документы на дом и немного денег. А на пальце уже не было кольца, которое она обещала носить «пока смерть не разлучит».

Смерть пока не разлучила. Но она разлучила кое-что другое. Разлучила Юлю с той жизнью, которую она не выбирала.

«Я одна, — подумала она. — Совсем одна».

И вдруг поняла: это не страшно. Это страшно только если думать, что «одна» значит «брошенная», «ненужная», «потерянная». А если подумать иначе? Если «одна» значит «свободная», «ничья», «сама себе хозяйка»?

— Посмотрим, — шепнула Юля. — Я возвращаюсь к себе…

За окном показалась река. Юля помнила её с детства — широкая, спокойная, с илистыми берегами. Она смотрела на воду и вспоминала ту, другую реку, из сна. Мутную, грязную, но такую живую.

«Может, все реки — одна, — подумала она. — Может, не важно, где плыть. Важно — плыть».

Это было страшно. Это было легко. Это было как падение в пропасть — когда уже не важно, разобьёшься или полетишь, потому что главное — ты падаешь сама, без страховки.

Глава 3. Переправа

Автобус затормозил так резко, что Юля чуть не клюнула носом в спинку переднего сиденья.

— Дальше не поеду, — объявил водитель, поворачиваясь к салону. — Макарово залило. Кто туда — на переправе выходите.

Юля выглянула в окно и обомлела.

Вместо дороги была вода. Мутная, коричневатая, она расстилалась до самого горизонта, где виднелись крыши домов, торчащие прямо из воды. Дорожные знаки стояли по стойке смирно, но вода подступила к табличкам. Берёзы у дороги росли прямо из воды, и их нижние ветки купались в ней, как удочки.

А вдалеке, на возвышении, расположилось само Макарово. Оно стояло на пригорке, окружённое водой со всех сторон, как остров. Белые стены домов, зелёные крыши, маковка церкви — всё это отражалось в воде, создавая двойной мир: один в небе, другой — в реке.

— Ничего себе, — выдохнула Юля.

— Разлив, — объяснил водитель. — Каждый год весной Макаровка с ума сходит. Мост залило третьего дня. Теперь только на лодке в деревню попасть можно, пока вода не спадет. Недели две, а то и три.

Юля взяла сумку и вышла. Ноги утонули в чём-то мягком и хлюпающем — дорога превратилась в месиво из грязи, песка и воды. Холодная грязь тут же затекла в туфли. Юля поморщилась — туфли были хорошие, кожаные. В таких по деревне не ходят. Но других она с собой не взяла.

У самой воды стояла лодка. Старая, деревянная, с облупившейся зелёной краской, но на вид крепкая. В лодке сидел мужик в резиновых сапогах, брезентовом плаще и кепке, лихо заломленной набекрень. В руках он держал весло и смотрел на Юлю с таким интересом, будто она была инопланетянкой, приземлившейся прямо в воду.

— Ну, здравствуй, барышня! — гаркнул он так, что чайки с ближайшего столба сорвались и улетели. — И не сидится тебе дома! В такую воду припёрлась! Утонуть не боишься?!

Юля посмотрела на лодку, на воду, на свои хорошие туфли, которые уже были безнадёжно испорчены, и вдруг засмеялась.

Громко, звонко, как не смеялась много лет.

— Боюсь! — крикнула она в ответ. — Но ещё больше боюсь остаться на этом берегу!

Дед крякнул от удовольствия:

— Ну, молодец, барышня! С юмором! А то некоторые приезжают, ноют: «Ой, вода, ой, лодка, ой, мы промокнем». А ты — смеёшься! Садись давай, прокачу с ветерком!

Юля шагнула в лодку, чуть не опрокинувшись. Дед ловко подхватил её за локоть, усадил на скамейку. Сумку поставил на дно, прикрыв её куском полиэтилена.

— Держись, красавица! — крикнул он и оттолкнулся веслом от берега.

Лодка качнулась, заскользила по воде. Юля вцепилась в борта обеими руками. Вода была совсем близко, можно было опустить руку и коснуться её. Холодная, быстрая, пахнущая тиной и весной.

— Да ты не боись, — сказал дед, ловко работая веслами. — Меня дядькой Колей кличут. Я тут тридцать лет лодки по весне гоняю. Ни одной души не утопил. Хотя однажды сам чуть не утоп, когда самогон пил, но это другая история.

Юля снова засмеялась. Ей было странно легко. Холодный ветер бил в лицо, брызги летели из-под весел, а она сидела в этой старой лодке, плыла по затопленной дороге и чувствовала себя… живой.

— А ты откуда такая? — спросил дядя Коля, разглядывая её с весёлым интересом. — Не местная, видно. Наши бабы в туфлях по такой грязи не ходят. Они умнее.

— Из города я, — ответила Юля. — А в Макарово у меня дом. Родительский.

— А-а-а, вон оно что! — Дядя Коля оживился. — Чей же? Я тут всех знаю.

— Родители мои — Петровы. Нина Ивановна и Сергей Петрович.

— А точно! Знаю, знаю! — перебил дядя Коля. — Помню таких. Хорошие люди были. Мать твоя всегда пирожками меня угощала, когда я в гости заходил. А отец — мужик серьёзный, молчаливый, но справедливый. Давно они не приезжали. Я думал, дом уж продали. Стоит пустой столько лет.

— Не продали, — тихо сказала Юля. — Я не дала.

— И правильно! — Дядя Коля крякнул. — Такие дома продавать — грех. Там место хорошее, на взгорке. Вода никогда не доходит. А вон, гляди, — он махнул веслом в сторону, — видишь?

Юля посмотрела. Справа от лодки, прямо из воды, торчала крыша сарая. На крыше сидел петух, растопырив крылья, и орал, задирая голову к небу.

— У дяди Паши сарай затопило, — пояснил дядя Коля. — Он теперь кур по чердакам собирает. А петух этот гордый — на крышу забрался и орёт, будто командует. Дядя Паша его снимать пробовал — не даётся. Вот так и живут. Вода уйдёт — тогда петух слезет.

Юля смотрела на эту картину и чувствовала, как внутри разливается тепло. Петух на крыше затопленного сарая, орущий в небо, как будто он — последний защитник деревни. Дядя Коля в лодке с веслом. Вода, в которой отражаются дома. Это было так странно, так по-настоящему, что у неё защипало в глазах.

— А ты чего в такую рань приехала? — спросил дядя Коля, прищурившись. — Не сезон ведь. Обычно дачники летом наезжают. А тут май, вода, холодрыга.

Юля помолчала, подбирая слова.

— Отдохнуть, — сказала наконец. — От всего отдохнуть.

Дядя Коля посмотрел на неё внимательно, но ничего не спросил. Только кивнул:

— Ну, отдыхай. Тут место такое — отдыхательное. У нас знаешь, кто живёт? Кто от жизни бежит, кто жизнь ищет, а кто просто так. Всех принимаем. Даже ведьма своя имеется, людей лечит. Вот и ты не стесняйся, если чего надо — обращайся. Я тут главный по лодкам, по рыбе и вообще по хозяйству. Дядя Коля меня зовут. А тебя как?

— Юля.

— Красивое имя. Редкое теперь. А то всё Алисы да Миланы пошли. А ты — Юля. Хорошо.

Он помолчал, работая веслами, потом добавил:

— Ты это, если рыбки захочется или там крольчатинки, ты скажи. У меня и то, и другое есть. Кроликов развожу, на мясо да из шкурок шапки шью. А рыбу я сам ловлю. Своя, из энтой реки, вкусная. По весне, как разлив, из большой реки рыба заходит, обновляется. Так что заходи. Горожане за ценой не постоят, а я по-соседски, недорого возьму.

Юля улыбнулась:

— Спасибо, дядя Коля. Буду иметь в виду.

— И мужика тебе хорошего могу подыскать, — вдруг добавил он, хитро прищурившись. — Для такой красавицы найдутся.

Юля покраснела:

— Дядя Коля, я вообще-то замужем… — Юля запнулась, а потом добавила — была.

— Была — не считается. Была — это прошлое. А тут будущее строить надо. — Он подмигнул. — Ладно, не красней. Я ж так, к слову. А вдруг?

Лодка ткнулась носом в берег. Дядя Коля ловко выпрыгнул, протянул руку Юле. Она ступила на землю — твёрдую, мокрую, но настоящую.

— С тебя полтинник, — сказал дядя Коля. — Не велики деньги, а всё мне к пенсии копеечка.

Юля полезла в сумку, достала купюру. Дядя Коля покачал головой:

— Ой, богатая! Пятьсот даёшь? А сдачи нету. Ладно, рыбки тебе потом занесу, должок отдам.

Он спрятал деньги в карман, подмигнул:

— Если на тот берег понадобится — кричи. Я всегда тут. Или у бабки Ани спроси, она скажет, где меня найти. А это, кстати, она вон идёт!

Юля обернулась. По тропинке от домов к берегу спускалась невысокая полная женщина в резиновых сапогах, ватнике и с огромным ящиком рассады в руках. Ящик был явно тяжёлый — женщина пыхтела, останавливалась каждые несколько шагов.

— Баба Аня! — заорал дядя Коля. — Ты чо рассаду таскаешь, у тебя ж спина! Давай помогу!

— Не надо, Коля, я сама! — отмахнулась женщина, но лодочник уже подбежал, перехватил ящик.

— Куда тащить-то?

— Да к Васильевне на участок, она просила рассады подкинуть. Я ж знаю, у неё руки не доходят, а без рассады какой огород?

Дядя Коля потащил ящик куда-то в сторону, а баба Аня наконец выпрямилась, упёрла руки в боки и уставилась на Юлю.

Глаза у неё были цепкие, умные, но добрые. Морщинистое лицо, седые волосы, выбившиеся из-под платка, натруженные руки — всё в ней было такое родное, что у Юли перехватило горло.

— А это кто ж такая? — спросила баба Аня, вглядываясь. — Не признаю что-то. Из города?

— Я… — Юля запнулась. — Я Юля. Петрова. Дочь Нины Ивановны.

Баба Аня всплеснула руками:

— Юлька! Маленькая! Да ты чо, не узнала меня? Я ж тётя Аня, соседка ваша! Мы с матерью твоей всё детство с тобой вожжались, пока она на работе! Ты ещё маленькая была, лет пяти, я тебя с крыльца уронила, помнишь? Шишку набили, мать твоя тогда меня чуть не убила!

Юля смотрела на неё и вдруг вспомнила. Точно. Тётя Аня. Она жила через два дома, всегда пахла пирогами и землёй, и у неё были огромные подсолнухи, которые Юля обожала разглядывать.

— Тётя Аня! — выдохнула она и вдруг кинулась обниматься.

Баба Аня прижала её к своей мягкой груди, пахнущей помидорной рассадой, и погладила по голове:

— Юлька, Юлька… А я смотрю — идёт кто-то, вроде не наша, в туфлях этих дурацких, а лицо знакомое. А это, оказывается, Нинина дочка приехала! А ты чо так рано-то? Вода же кругом, холодно, грязно. Случилось чего?

— Случилось, — тихо сказала Юля. — Но я потом расскажу. Можно я просто пока здесь побуду?

Баба Аня посмотрела на неё, и в глазах у неё мелькнуло что-то такое, от чего Юле захотелось заплакать. Понимание. Без вопросов, без осуждения, просто понимание.

— Можно, дочка, можно, — сказала баба Аня. — Тут все приезжают, когда случается. И уезжают, когда оттает. Пойдём, провожу. Ты не помнишь, наверное, где твой дом-то?

— Помню, кажется…

— Ну, пойдём, пойдём. Я тебе по дороге всё расскажу. Кто умер, кто родился, кто запил, кто завязал. Ты ж ничего не знаешь.

Она взяла Юлю под руку, и они пошли по размокшей дороге вверх, к домам. Грязь хлюпала под ногами, набиралась в туфли, холодными пальцами щекотала ступни. Юля думала, что туфли эти теперь точно можно выкидывать, но почему-то ей было всё равно.

— Вот, гляди, — баба Аня махнула рукой налево. — Тут дядя Федя живёт. Он в прошлом году женился, ты представляешь? В семьдесят пять лет! На вдове из соседней деревни. Теперь они вместе огород городить будут. Вода, правда, к ним подступила, но они на второй этаж перебрались, ничего.

Юля смотрела на дома, на мокрые заборы, на кур, которые бродили прямо по дороге, и чувствовала, как внутри разжимается ещё одна пружина. Та, которая всю жизнь держала её в напряжении.

— А здесь, — баба Аня кивнула направо, — у бабы Маши крысы завелись. Она теперь с ними воюет. Говорит, они такие наглые, что из рук хлеб вырывают. Ты, если пойдёшь к ней, хлеб не доставай, а то утащат.

Юля засмеялась. Просто так, от того, как баба Аня рассказывала про крыс, будто про соседей.

— А тут, — баба Аня остановилась у калитки, — а тут твой дом. Помнишь?

Юля посмотрела. Старый, деревянный, с крыльцом, на котором она сидела маленькой, с яблонями в саду, которые уже начали цвести. Дом смотрел на неё окнами, как глазами, и ждал.

— Помню, — шепнула Юля.

Баба Аня похлопала её по плечу:

— Ну, иди, располагайся. Вечером зайду, проверю, как ты. Печь топить умеешь?

— Кажется, умею, — сказала Юля.

— Ну, учись. Тут жизнь простая, дочка. Земля, вода, небо. Ничего лишнего. — Баба Аня вздохнула. — Может, тебе это и надо.

Она развернулась и пошла обратно, шлёпая по грязи резиновыми сапогами. Юля смотрела ей вслед и чувствовала, как на глаза наворачиваются слёзы. Не горькие. Светлые.

Она открыла калитку, вошла во двор. Грязь хлюпала под ногами, но почему-то хотелось разуться и пройтись босиком.

Калитка скрипнула и закрылась за спиной с таким звуком, будто сказала: «Ну, заходи, раз пришла». Юля постояла секунду, вслушиваясь в тишину. Тишина была такая, которую в городе не услышишь — там даже ночью гудит что-то, фонит, вибрирует. Здесь тишина была живая: в ней слышалось, как ветер шевелит листву, как где-то далеко лает собака, как поёт птица, у которой явно хорошее настроение.

Дом стоял перед ней — родной, с резными наличниками, которые отец выпиливал своими руками, когда они только купили эту дачу. Краска на них облупилась, кое-где отвалилась кусками, но узор сохранился — листья, ягоды, какие-то сказочные птицы. Юля помнила, как маленькой водила пальцем по этим завитушкам и придумывала истории про каждую птицу.

Крыльцо просело, ступеньки скрипели предательски. Юля поднялась, достала из сумки ключи, которые хранила все эти годы неизвестно зачем. Протянула руку к замку и замерла.

А вдруг там кто-то есть? Бомжи, подростки, просто чужие люди, которые обжили пустой дом?

Она прислушалась. Тишина. Только ветер.

Юля сунула ключ в скважину, повернула. Замок щёлкнул с таким облегчением, будто ждал этого момента много лет. Дверь открылась, и изнутри пахнуло тем запахом, который невозможно спутать ни с чем.

Пыль. Дерево. Старые вещи. И ещё что-то, что она называла про себя «запахом дома». Наверное, так пахли те самые яблоки, которые сушила мама, или трава, которую приносили с поля, или просто время, остановившееся здесь много лет назад.

Юля перешагнула порог.

Внутри было темно, окна запылились так, что свет едва пробивался. Она нащупала выключатель — свет не зажёгся. Электричество отключили за неуплату, или просто пробки выбило. Неважно. Юля подошла к окну, дёрнула шпингалет. Оно поддалось не сразу — пришлось повозиться, постучать кулаком по раме. Но, наконец, створка распахнулась, и в комнату ворвался свежий воздух, птичий гомон и солнечный свет.

Юля открыла второе окно, третье. В доме сразу стало светло, ветер гонял по полу пыль, и в этих солнечных лучах пылинки танцевали, как живые.

Она вышла на крыльцо, села на верхнюю ступеньку. Обхватила колени руками и вдруг поняла: она одна.

Совсем одна.

Внутри жила опухоль. Маленькая, но смертельная. Снаружи — никого. Ни мужа, который придёт с работы и бросит рубашку. Ни дочери, которой надо позвонить и спросить про дела. Никого.

Юля закрыла глаза. И заплакала.

Плакала она тихо, без всхлипов, просто слёзы текли по щекам и капали на джинсы. Она не плакала, когда узнала диагноз. Не плакала, когда писала записку. Не плакала в автобусе. А тут — села на крыльце старого дома, и слёзы потекли сами.

Она плакала о себе. О той маленькой девочке, которая хотела рисовать, а стала винтиком в банке. О той молодой женщине, которая надеялась, что любовь придёт со временем, а она так и не пришла. О той, которая всю жизнь просыпалась по будильнику, ложилась по расписанию и ни разу не спросила себя: «А чего хочется мне?»

— Прости, — шепнула она кому-то. Может, себе. Может, той девочке. Может, просто так.

Слёзы кончились так же внезапно, как начались. Юля вытерла лицо рукавом, шмыгнула носом и встала. Сидеть и жалеть себя можно бесконечно, но дому нужна была хозяйка.

Она обошла вокруг крыльца, заглянула под козырёк. Там, на гвозде, висел старый ключ — ржавый, огромный, от сарая. Юля сняла его, пошла открывать. Сарай встретил запахом прелого сена и мышиного помёта. Но в углу, под навесом, лежали дрова. Старые, сухие, аккуратно сложенные — видно, соседи следили, чтобы добро не пропало.

Юля набрала охапку, принесла в дом. Печка стояла в углу кухни — пузатая, чугунная, с проржавевшей дверцей. Юля открыла её, почихала от золы, которая высыпалась наружу. Сложила дрова, между ними бумагу — нашла старую газету на подоконнике. Чиркнула спичкой.

Бумага вспыхнула, дрова занялись не сразу. Сначала пошёл дым — серый, едкий, он повалил прямо в комнату. Юля закашлялась, распахнула окно шире. Стояла на коленях перед печкой, смотрела, как дым выедает глаза, и думала: «Ну вот, сейчас либо разгорится, либо я тут угорю к чертям».

Но дрова были сухими, старыми, благодарными. Через минуту огонь занялся ровно, весело, и дым потянуло в трубу. Печка загудела, заговорила на своём печном языке. Юля прикрыла дверцу, села рядом на табуретку и улыбнулась.

— Согрела, — сказала она печке. — Спасибо.

В доме сразу стало уютнее. Огонь гудел, потрескивал, бросал на стены рыжие блики. Юля огляделась.

Кухня была маленькая, но родная. Стол, покрытый старой клеёнкой в цветочек. Две табуретки. Полка с посудой — тарелки, чашки, всё целое, только пыльное. На стене висели часы с кукушкой — кукушка, конечно, молчала, давно сломалась. В углу стояла кровать, застеленная старым одеялом.

Юля прошла в комнату. Там было побольше — диван, два кресла, этажерка с книгами. Книги стояли ровными рядами — собрания сочинений, детективы, какие-то журналы. Всё на месте. Соседи, видно, правда следили: за все годы никто не залез, не украл, не разворотил.

Она вернулась на кухню, открыла шкаф. На полках лежали старые кастрюли, сковородки, пустые банки для консервов — мама любила заготавливать на зиму. Юля взяла одну банку, протёрла от пыли. Огурцы. Мамины огурцы — давно она их не пробовала. Сейчас бы пригодились.

Главное — вода. Юля нашла ведро, вышла во двор. Колонка была во дворе, старая, ржавая, но работающая. Она накачала воды, принесла в дом. Поставила на печку греться.

Достала из сумки свой скудный продуктовый запас — бутерброды, которые купила на вокзале, яблоко, бутылку воды. Посмотрела на это и поняла: надо думать, где брать еду.

И тут же вспомнила дядю Колю. «Рыбки, крольчатинки — обращайся». И бабу Аню, которая обещала зайти вечером.

Юля выдохнула. Не одна. Тут есть люди. Они, конечно, чужие, но в этом «чужие» было что-то успокаивающее. Для них не надо быть хорошей. Можно просто быть.

— Жить можно, — сказала Юля вслух.

И тут же поправила себя:

— Сколько мне жить-то осталось?

Ответа не было. Но дом уже был, и нужно было обустраиваться.

Сначала Юля содрала с кровати старые простыни — серые от пыли, пахнущие сыростью. Вынесла во двор, перекинула через верёвку, которую натянула между двумя берёзами. Ветер тут же надул простыни пузырями, заиграл с ними.

Нашла старый веник, подмела пол. Нашла совок — под кроватью. Вынесла мусор на улицу.

Потом она взяла тряпку, ведро с тёплой водой и начала мыть. Подоконники, столы, полки. Пыль лежала везде, толстым слоем, въевшаяся, старая. Юля тёрла и думала о том, что вытирает не просто грязь, а годы. Годы, когда она не приезжала. Годы, когда дом стоял и ждал.

К пяти часам вечера в доме стало чисто. Не стерильно, как в городской квартире, а по-домашнему чисто — пахло мылом, деревом и чуть-чуть дымом из печки.

Юля разобрала сумку, разложила свои скудные вещи. Две футболки, смена белья, джинсы, толстовка. И блокнот с засохшими цветами. Она поставила его на полку, рядом с книгами.

И тут увидела фотографию.

Она стояла за стеклом в книжном шкафу, прислонённая к корешкам книг. Старая, пожелтевшая, в деревянной рамке. Юля взяла её в руки, поднесла к окну.

На фотографии была маленькая девочка лет десяти. Она сидела на крыльце этого дома, в руках у неё была кисточка, а на коленях лежал альбом. Девочка рисовала. На фото не видно, что получалось, но видно, как она увлечена. Как высунут от старания язык. Как горят глаза.

Юля смотрела на эту девочку и не узнавала себя. И узнавала.

— Здравствуй, — шепнула она фотографии. — Я вернулась.

А потом добавила.

— Доживать…

Глава 4. Лунный кот

Первые два дня в Макарово Юля почти не помнила.

На второй день с утра заглянула баба Аня, принесла Юле резиновые сапоги, показала, как включить электричество. Даже старый холодильник ожил. А еще она оставила молоко, творог и пирог с рыбой: «Коля рыбу передал, а я уж и пирог состряпала. А то куда тебе с ней возиться» — заявила сердобольная бабуля. Юля ей была благодарна, сил на готовку не осталось.

Здесь, в Макарово она спала. Проваливалась в сон, как в тёмную воду, и не хотела выныривать. Просыпалась только затем, чтобы затопить печку, сходить до ветхой уличной уборной, выпить кружку чая — и снова в постель. Даже есть не хотелось. Тело требовало только одного: покоя.

Врач в городе говорил что-то про иммунитет, про то, что организму нужны силы для борьбы. Юля тогда кивала, а сейчас думала: «Пусть борется сам. Я устала бороться».

Спалось ей странно. Без снов, без мыслей, без тревоги. Просто провал — и утро. Опять провал — и снова утро. Время текло мимо, как вода сквозь пальцы. Она даже не считала дни.

А на третий день Юля проснулась от пения птиц.

Это был настоящий весенний оркестр. Скворцы заливались на все голоса, где-то вдалеке куковала кукушка, воробьи трещали наперебой, и всё это сливалось в такой радостный, такой живой гомон, что невозможно было спать дальше.

Юля открыла глаза.

В окно лился солнечный свет — яркий, золотистый, он лежал на полу тёплыми квадратами и танцевал зайчиками на стене. Пахло деревом, печкой и чем-то ещё — сладким, цветочным, нежным.

Юля встала, накинула кофту, обулась в сапоги, которые принесла баба Аня, вышла на крыльцо.

И замерла.

Небо было таким синим, что глазам больно. Не городское, бледное, а настоящее, сине-бирюзовое, как на детских рисунках, где небо всегда рисуют самым ярким карандашом. По нему плыли редкие белые облака, похожие на взбитые сливки.

Прямо перед крыльцом цвела яблоня. Старая, развесистая, вся усыпанная бело-розовыми цветами. Они пахли так густо, что кружилась голова, и в этом облаке аромата жужжали пчёлы — деловито, по-хозяйски.

Юля вдохнула полной грудью и вдруг поняла: она выспалась. Впервые за много-много лет она проснулась не от будильника, не от того, что надо вставать и бежать, а просто потому что организм сказал: «Хватит. Вставай. Жизнь ждёт».

Она улыбнулась солнцу, яблоне, глупым воробьям, которые купались в луже у забора.

И тут увидела кота.

Он сидел посреди двора, на самом солнцепёке, и смотрел на неё с таким выражением, будто это он здесь хозяин, а она — непрошеная гостья, которую ещё надо проверить, достойна ли она тут находиться.

Кот был огромный. Не просто большой, а какой-то нереально крупный, с хорошую собаку размером. Шерсть у него была серебристо-дымчатая, с тёмными полосками, и на солнце она отливала металлом, будто кот был выкован из лунного света. Глаза — жёлтые, огромные, с вертикальными зрачками, и в них светилось такое спокойное превосходство, что Юля невольно оробела.

— Ты кто такой? — спросила она.

Кот моргнул. Медленно, снисходительно. И не шелохнулся.

Юля засмеялась. Она не знала, что в ней ещё остался этот смех — лёгкий, удивлённый.

— Ладно, хозяин, подожди минутку.

Она зашла в дом, достала из холодильника банку молока. Налила в блюдце, вынесла во двор.

Поставила перед котом.

Кот посмотрел на блюдце, потом на Юлю, потом снова на блюдце. В его взгляде читалось: «Ну, может, и приму от тебя угощение. Чисто из вежливости».

Он подошёл к блюдцу, сел, обнюхал молоко. Потом принялся лакать — аккуратно, не торопясь, с таким видом, будто делает одолжение. Юля присела на корточки рядом, смотрела на него и чувствовала, как внутри разливается тепло.

— Ты красивый, — сказала она. — Очень красивый. И наглый. Не то, что я…

Кот покосился на неё жёлтым глазом, но молоко лакать не перестал.

— Ты чей? — продолжила Юля. — Местный? Или приблудный?

Кот, естественно, не ответил. Допив молоко, он сел, облизал лапу, помыл морду — тщательно, с достоинством. Потом встал, потянулся, выгнув спину, и направился к забору. На полпути обернулся, посмотрел на Юлю долгим взглядом и прыгнул. В одно мгновение перемахнул через забор и исчез в кустах.

— Приходи ещё! — крикнула Юля вслед.

Кот не ответил. Но она почему-то знала, что придёт.

***

И он пришёл.

На следующий день ровно в то же время — часов в одиннадцать утра — серебристая морда появилась из-за забора. Кот сидел на том же месте, на солнцепёке, и ждал. Юля уже несла молоко.

Так и повелось. Кот приходил каждый день, садился посреди двора и смотрел на дверь. Юля выходила с блюдцем, он пил молоко, потом они сидели рядом — он на солнце, она на крыльце. Кот на руки не шёл, как Юля ни пыталась. Но стоило ей загрустить, задуматься о чём-то тяжёлом, как он подходил ближе, садился у ног и начинал мурчать. Громко, басовито, как маленький трактор.

Юля разговаривала с ним.

— Знаешь, Кот… как тебя там… у меня внутри рак. Ты понимаешь? Рак. Это такая гадость, которая меня съест. Скоро. Или не скоро. Никто не знает.

Кот смотрел на неё жёлтыми глазами и мурчал.

— А ещё я мужа бросила. Ты бы видел моего мужа. Он… он не плохой. Просто меня в рядом с ним не было. Понимаешь? Я была как эта… как функция. Кнопка. Нажал — работает. А я не хочу быть кнопкой. Я хочу быть живой.

Кот зевнул, показав розовую пасть и белые клыки.

— Ты не понимаешь, — вздыхала Юля. — Или понимаешь?

Кот не отвечал. Но от его молчания становилось легче.

***

Через неделю Юля уже ждала его. Выглядывала в окно, прислушивалась, не муркнет ли за окном. И когда серебристая морда появлялась, внутри всё радостно подпрыгивало.

— О! Пришёл! — объявляла она пустому дому и бежала наливать молоко.

Кот щурился на солнце и, кажется, одобрял.

А на восьмой день мимо дома прошла женщина.

Юля как раз сидела на крыльце, Кот лакал молоко из блюдца. Женщина остановилась у калитки и замерла.

Она была… яркая. Очень яркая. Длинная юбка — цветастая, с какими-то индийскими узорами, красная, зелёная, золотая. Поверх — вязаная кофта, но не простая, а с этническим орнаментом. Волосы тёмные, длинные, распущенные, с ниточками седины, а в них вплетены разноцветные ленточки и мелкие бусины. На шее — несколько рядов бус, на руках — браслеты, звенящие при каждом движении.

Женщина смотрела на кота, и лицо у неё было такое… странное. Смесь удивления, узнавания и лёгкой насмешки.

— Ах ты, Чандрик, — сказала она. — Ну, предатель. Я тебя дома кормлю рыбой, а ты тут молоко лакаешь. И к кому ушёл! К новой соседке!

Юля встала, засмущалась:

— Это ваш кот? Извините, я не знала. Я его кормлю уже неделю. Он сам приходит.

— Сам приходит, — кивнула женщина. — Эта наглая морда вообще сам по себе. Он даже не мой кот. Он тут у всех как хозяин. Вот и к вам зашел.

Юля с уважением посмотрела на кота. Вот ты, оказывается, какой — хитрюга!

А женщина тем временем, подойдя ближе, представилась.

— Меня Елизавета зовут. Живу через два дома. А это, — она кивнула на кота, — Чандра. Бог луны в индийской мифологии. А у нас — просто наглый котяра, который гуляет сам по себе.

Чандр — Юля теперь знала точно, что это его имя — поднял голову от блюдца, посмотрел на Лизу с лёгким презрением и продолжил лакать.

— Чандра? — переспросила Юля. — И, правда, лунный кот! Заходите, меня Юля зовут. Я тут недавно.

Елизавета улыбнулась — широко, открыто, и в этой улыбке было что-то такое, отчего Юле сразу стало легко.

— Ну, значит, ему у тебя хорошо. Ты уж прости, что сразу на «ты». У нас тут всё просто, в Макарово. И меня просто Лиза зови.

Юля подумала, почему бы и нет. Так даже лучше.

Она пригласила Лизу во двор. Та смотрелась на фоне цветущей яблони очень органично, как часть природы. У Юли мелькнула мысль, что, наверное, это и есть та деревенская ведьма, про которую говорил дядя Коля во время переправы.

И в подтверждении этих мыслей, Елизавета сказала с загадочным выражением лица.

— Юля, а ты знаешь, что Чандра просто так к людям не приходит. Он к тем, у кого душа просит света. Ты, видно, в темноте заблудилась. Вот он и светит.

Юля не нашлась, что ответить.

Лиза подошла ближе, присела на корточки рядом с котом, почесала его за ухом. Чандр довольно зажмурился, но с места не сдвинулся.

— Я, собственно, мимо шла в магазин, — сказала Лиза. — Но раз уж увидела тебя и Чандра, то решила заглянуть. Мне про тебя Баба Аня рассказывала. Петрова, дочка Нины Ивановны.

— Да, — кивнула Юля. — А вы… вы местная?

— Местная теперь, — усмехнулась Лиза. — Лет восемь уже как переехала. Раньше в городе жила. А теперь вот… — она обвела рукой окрестности, — лесом, полем и травами занимаюсь. Ну и котом этим лунным.

Юля смотрела на неё и думала: интересно, кем она была в городе? С такими лентами в волосах, с бусами, с этой странной одеждой? Но спрашивать не решилась.

— Слушай, — вдруг сказала Лиза, — а пойдём ко мне чай пить? Я тут живу недалеко, дом у меня… ну, необычный немного. Но чай хороший, травяной. И печенье есть. А то сидишь одна целыми днями, небось, уже одичала.

Юля замялась. С одной стороны, хотелось — очень хотелось — поговорить с живым человеком. С другой — привычка быть хорошей дёрнула: «А вдруг я ей помешаю? А вдруг она из вежливости? А вдруг…»

— Не думай, — сказала Лиза, будто прочитав её мысли. — Просто скажи «да». Я не кусаюсь. И Чандр со мной, он заодно присмотрит.

Кот поднял голову, моргнул жёлтыми глазами и, кажется, кивнул. По крайней мере, Юле так показалось.

— Да, — сказала она. — Пойдём. Спасибо.

Лиза улыбнулась, поправила ленты в волосах, и они пошли по тропинке вдоль заборов. Чандр потрусил следом, но у калитки Лизы вдруг остановился, посмотрел на Юлю и развернулся обратно.

— Нравится ему у тебя, — сказала Лиза. — Теперь будет и к тебе ходить, и ко мне. У него теперь два дома. Лунный бог, он такой — ему везде надо светить.

Юля оглянулась. Чандр уже сидел на её крыльце, умывался лапой и делал вид, что вообще никуда не ходил.

— Хоть кто-то меня здесь ждёт, — тихо сказала Юля.

Лиза ничего не ответила. Только открыла калитку своего дома и жестом пригласила войти.

А Юля, перешагивая порог, ещё не знала, что это знакомство изменит всё…

***

Калитка у Лизы была необычная — не стандартная деревенская сетка, а кованая, с замысловатыми завитками, в которые были вплетены металлические листья и какие-то странные символы. Юля задержалась на секунду, разглядывая их, и толкнула калитку.

Она вошла и ахнула.

Дом Лизы стоял в глубине участка, но не это было главным. Главное — сад. Он был похож на сказочный лес: высокие травы росли так густо, что между ними вилась узкая тропинка, выложенная старыми каменными плитами. Вдоль тропинки стояли глиняные горшки с цветами, висели колокольчики на деревьях, перезваниваясь на ветру, поблёскивали стеклянные шары между стеблями травы. Везде — фигурки, статуэтки — явно индийские, с многочисленными руками, со сложными причёсками, сидящие в позе лотоса.

Пахло так, что кружилась голова. Мята, мелисса, полынь, ещё что-то пряное, восточное — Юля не могла определить, но этот запах заполнял лёгкие, проникал внутрь, успокаивал.

— Заходи, не стесняйся! — раздался голос Лизы откуда-то из глубины.

Юля пошла на голос. Поднялась на крыльцо, такое же резное, как калитка, и вошла в дом.

Внутри было ещё удивительнее.

Сени оказались маленькими, но в них всё было увешано пучками трав — сухих, пахучих, они свисали с потолка, как зелёные сосульки. В углу стояла деревянная прялка, рядом — старый сундук, окованный медью. На стенах — вышитые коврики с незнакомыми узорами.

Лиза ждала в горнице.

— Проходи, садись, — Лиза махнула рукой на низкий столик, окружённый подушками. — Ты как, освоилась немного?

Юля села на подушку, огляделась.

Комната была… странная. В ней смешалось всё: индийские статуэтки богов на полке, русская печь в углу, картины с изображением гор, какие-то амулеты на стенах. На подоконниках — камни, разные, от крошечных до крупных, всех цветов. Горели свечи — не смотря на солнечный день, — и пахло чем-то дымным, сладким, тревожным.

— Нравится? — Лиза проследила за её взглядом. — Я собирала это всё много лет. Каждый камень, каждую статуэтку. Это мой мир. Можешь трогать, если хочешь, всё живое.

Юля несмело протянула руку к ближайшему камню — гладкому, синему с прожилками.

— Лазурит, — сказала Лиза. — Камень мудрости. Помогает видеть суть. Тебе пригодится.

— Откуда ты знаешь, что мне пригодится? — спросила Юля.

Лиза улыбнулась и села напротив. В руках у неё появился чайник — пузатый, глиняный, расписанный цветами.

— Я много чего знаю. Слыхала, что в Макарово ведьма есть? Так это я! — Лиза рассмеялась. — Но знаю о тебе, не потому что ведьма, а потому что внимательно смотрю. Ты, например, приехала в Макарово не просто так. И не отдыхать. Ты бежишь. От чего-то или к кому-то — пока не ясно. Но бежишь не оглядываясь, и сил у тебя почти не осталось.

Юля хотела возразить, но Лиза уже разливала чай по пиалам — маленьким, расписным, с золотыми ободками.

— Пей. Это мой сбор. Мята, мелисса, иван-чай и ещё кое-что секретное. Успокаивает, проясняет мысли и немного приоткрывает завесу.

— Какую завесу? — Юля взяла пиалу, грея руки о тёплые стенки.

— Между прошлым и будущим. Между тем, что было, и тем, что будет. Ты сейчас как раз на такой границе стоишь. Оглянись — там одна жизнь. Посмотри вперёд — там другая. А где ты сама — непонятно.

Юля молчала, рассматривая чай. Он был тёмно-золотистый, с лепестками цветов на дне.

— Скажи, — вдруг спросила Лиза, — ты знаешь, какая сейчас луна?

— Луна? — Юля растерялась. — Не знаю. Я вообще за ней не слежу.

— А зря. — Лиза встала, подошла к стене, где висел большой календарь — не обычный, а с лунными фазами, с какими-то значками, с надписями на непонятном языке. — Смотри. Ты приехала в Макарово две недели назад. А это что?

Она ткнула пальцем в кружок на календаре. Чёрный кружок, совсем тоненький, почти незаметный.

— Новолуние, — сказала Лиза. — Самое тёмное время. Луна спряталась, её не видно. Кажется, что света нет совсем, и не будет. Но это обман. Через пару дней появился тоненький серпик, потом ещё, ещё — а сейчас полная луна, яркая, круглая, всё освещающая.

Она вернулась к столику, села, посмотрела Юле прямо в глаза.

— Ты приехала в новолуние. Это хорошее время для новых начинаний. Даже если кажется, что конец. Конец — это всегда начало, просто мы не сразу это понимаем.

Юля сглотнула. В горле пересохло, хотя чай был тёплым и мягким.

— Откуда вы… откуда ты знаешь, что у меня конец?

— Я ничего не знаю, — пожала плечами Лиза. — Я чувствую. Ты пахнешь горем, Юля. Ты пахнешь усталостью. Ты пахнешь болезнью. Не спрашивай, как я это чувствую — просто чувствую. У тебя что-то болит. Сильно. Давно. И ты не лечишь, а бежишь.

Юля молчала, сжимая пиалу так, что побелели костяшки.

— Хочешь, карты посмотрим? — вдруг предложила Лиза. — Не для гадания, а для разговора. Они помогают увидеть то, что мы сами от себя прячем.

— Я не верю в карты, — выдохнула Юля.

— И правильно. В карты верить не надо. Они просто инструмент, как молоток или лопата. Можно лопатой копать, а можно по голове получить. Всё зависит от того, кто в руки взял. Я умею копать. Давай?

Юля помолчала, потом кивнула.

Лиза достала из резной деревянной шкатулки колоду. Карты были старые, с золотыми обрезами, с потёртостями на уголках. Она перетасовала их ловкими движениями, разложила веером на столе.

— Сними левой рукой, от сердца.

Юля сняла, завороженная голосом Лизы. Рука дрожала.

Лиза собрала карты, разложила их в какую-то замысловатую фигуру. Четыре карты разложила крестом.

— Смотрим, — сказала она тихо. — Первая карта — то, с чем ты пришла.

Она перевернула карту. На Юлю смотрела женщина, завязанная цепями, окружённая мечами. Восемь мечей торчали вокруг неё, как клетка.

— Восьмёрка Мечей, — сказала Лиза. — Ты в плену. Сама себя связала, сама посадила в клетку. Мечи — это мысли, установки, правила. «Надо», «должна», «так правильно». Они тебя держат. Но посмотри — цепи не заперты. Ты можешь встать и уйти. Просто боишься.

Юля смотрела на карту и чувствовала, как внутри поднимается что-то тёмное, тяжёлое.

— Вторая карта — то, что внутри, — продолжала Лиза. — Что ты прячешь глубоко.

Она перевернула карту, и Юля вздрогнула.

Башня. Горела башня, рушилась, люди падали с неё вниз, в пустоту.

— Башня, — сказала Лиза спокойно. — Разрушение. Всё, что ты строила, рухнуло. Или рухнет скоро. Семья, привычная жизнь, представления о себе. Башня горит, и это страшно. Но знаешь, что говорят про Башню?

Юля покачала головой.

— Она рушится только тогда, когда построена на неправильном фундаменте. На чужом. И когда она падает, становится больно. Но зато появляется место для нового. Настоящего.

Лиза перевернула третью карту — ту, что лежала сверху, в центре креста.

— А это то, что ты не хочешь видеть. Твоя слепая зона.

Карта была страшная. Скелет в чёрных доспехах на белом коне. Под ним падали люди — короли, епископы, простые горожане.

— Смерть, — сказала Лиза. — Не пугайся, это редко про физическую смерть. Чаще — про перемены. Про конец одного этапа и начало другого. Но посмотри внимательно: внизу, под копытами коня, расцветает новая жизнь. Видишь?

Юля пригляделась. Действительно, среди падающих тел пробивались ростки, цветы, трава.

— Смерть старого всегда даёт жизнь новому, — тихо сказала Лиза. — Это закон.

Она перевернула четвёртую карту — итог, если идти по текущему пути.

— Туз Кубков. — На карте была чаша, из которой била вода, а сверху спускалась рука с цветком лотоса. — Это исцеление. Это любовь. Это чувства, которые ты запрещала себе. Это слёзы, которые не выплакала. Это радость, которую не разрешала. И это вода — живая вода.

Лиза подняла глаза на Юлю.

— Ты себя потеряла, Юля. Тело твоё кричит об этом. Оно устало быть чужим, устало терпеть, устало молчать. Но впереди у тебя новые открытия. Новая жизнь. Если решишься.

Юля сидела, не в силах пошевелиться. Внутри всё дрожало. Она не говорила Лизе про болезнь. Ни слова. Ни полслова. А та смотрела на неё и говорила «тело кричит» так спокойно, будто читала по открытой книге.

— Откуда… — голос сорвался. — Откуда ты знаешь про тело?

Лиза улыбнулась той же тёплой, загадочной улыбкой.

— Я же ведьма, — подмигнула она. — Шучу. Просто вижу. Ты держишься так, будто внутри у тебя рана, которую нельзя трогать. Ты двигаешься осторожно, будто боишься сделать лишнее движение. И глаза у тебя… такие глаза бывают у людей, которые знают, что времени мало. Я ошибаюсь?

Юля молчала. Потом покачала головой.

— Не ошибаешься.

Лиза протянула руку через столик, накрыла ладонь Юли своей. Рука у неё была тёплая, сухая, удивительно спокойная.

— Ничего не бойся. Ты здесь не случайно. Чандра не случайно к тебе пришёл — он к больным не ходит, он к тем, кто готов выздоравливать. И новолуние не случайно. И я не случайно. Всё, что происходит, — к лучшему. Даже если сейчас кажется, что хуже некуда.

Юля почувствовала, как защипало в глазах. Слёзы подступали, но она сдерживала их изо всех сил.

— Можно я к тебе буду приходить? — спросила она тихо. — Просто… поговорить.

— Можно, — кивнула Лиза. — Приходи. Чай всегда есть. И карты, если захочешь. И просто так, без всего. Я здесь живу, мне не скучно, но компания хорошая не помешает.

Юля допила чай, поднялась. Ноги дрожали, в голове гудело. Лиза проводила её до калитки.

— Ты это, — сказала на прощание, — не бойся темноты. За ней всегда рассвет. Даже если кажется, что ночь навсегда.

Юля кивнула и пошла к своему дому.

Чандр сидел на крыльце. Увидел её, моргнул жёлтыми глазами и замурчал, завёл свой маленький трактор.

Юля села рядом, обняла колени и заплакала.

Кот сидел рядом, мурчал и смотрел на неё. Не утешал, не лез, просто был.

А она плакала. О себе. О той девочке, которую заперли в клетку «надо». О женщине, которая жила не свою жизнь. О теле, которое кричало так долго, что докричалось до рака.

И когда слёзы кончились, Юля вдруг поняла: стало легче. Не намного, не навсегда, но легче. Как будто она выпустила немного пара, который мог бы взорвать котёл.

— Пойдём, Чандр, — сказала она, вытирая лицо. — Домой.

Кот встал, потянулся и пошёл за ней в дом.

Внутри было тепло, печка ещё хранила жар, пахло деревом и травами. Юля легла на диван, свернулась калачиком. Чандр запрыгнул рядом, устроился в ногах, замурчал.

И она заснула.

Спокойно, без снов, без тревоги. Просто провалилась в темноту, из которой однажды придет рассвет.

Глава 5. А любовь она не забывается

Утром Юля проснулась от того, что желудок издал такой громкий звук, будто внутри пели киты. Она полежала, прислушиваясь к себе. Вчерашние слёзы, разговор с Лизой, Чандр на ногах — всё это смешалось в странный коктейль, от которого голова была лёгкой, а тело ватным.

— Есть хочу, — сказала Юля пустому дому.

Чандр, дремавший на крыльце, дёрнул ухом, но глаз не открыл.

Она оглядела свои запасы. В холодильнике стояла литровая банка молока от бабы Ани, которую та неизменно приносила по утрам. И всё. Ни крупы, ни хлеба, ни яиц, ничего. Пирог был съеден в первые дни. Юля вспомнила народную мудрость, которую часто повторяла мама: «Помирать собрался, а рожь сей». Смысл был простой: даже если кажется, что конец, жить всё равно надо. Есть, пить, ходить в магазин, готовить завтрак.

— Ладно, — сказала Юля. — Пойду рожь сеять.

Она натянула те же джинсы, в которых приехала (других не было), ту же футболку, сунула ноги в резиновые сапоги — туфли пришлось выбросить, они окончательно погибли в макаровской грязи. В зеркало смотреться не стала. Знала, что увидит там осунувшееся лицо, синяки под глазами, седину, которую некому теперь закрашивать.

— И ладно, — сказала отражению, даже не глядя.

На крыльце Чандр открыл один глаз, проводил её взглядом и снова закрыл. Дескать, иди, я посторожу.

Дорога до магазина была недолгой, но живописной. Юля шла по размятой колее, обходя лужи, и рассматривала деревенские дома. Они были разные — весёлые, с резными наличниками и яркими ставнями, и грустные, покосившиеся, с заколоченными окнами. Где-то лаяли собаки, где-то кудахтали куры, пахло дымом и свежим хлебом.

У калитки одного из домов стояла баба Аня. Она возилась с рассадой — переставляла что-то из ящика в ящик, приговаривая себе под нос.

— О, Юлька! — заорала она, завидев Юлю. — Лёгка на помине! А я как раз про тебя думала. Ты как, устроилась? Ешь там? Не замёрзла?

— Всё хорошо, тёть Ань, — улыбнулась Юля. — Спасибо вам за молоко. Я как раз в магазин собралась, продукты надо купить.

— В магазин — это правильно, — кивнула баба Аня. — А ты чо, ничего с собой не привезла?

— Не до того было, — честно сказала Юля.

Баба Аня посмотрела на неё внимательно, но расспрашивать не стала. Вздохнула только.

— Ты зайди ко мне потом, я тебе яиц дам свежих и творога. Своё, деревенское, не чета магазинному. А крупы в сельпе купишь. Там есть всё, недорого.

— Спасибо, тёть Ань, — растрогалась Юля. — Вы меня так выручаете.

— А чо не выручать? — удивилась баба Аня. — Соседи же. Мы с твоей матерью в школе вместе учились. Потом жизнь развела, но память осталась. А ты, гляжу, на мать похожа стала. Тоже красавица была, хоть и смурная какая-то.

Юля улыбнулась. Приятно было слышать про мать что-то, кроме «надо быть хорошей».

— Слушай, Юль, — вдруг понизила голос баба Аня, оглядываясь по сторонам. — А ты Лизавету-то нашу видела? Которая через два дома от тебя живёт?

Юля насторожилась.

— Видела, — осторожно сказала она. — Мы познакомились. Она… интересная женщина.

Баба Аня поджала губы, покивала:

— Интересная, эт точно. Ты смотри с ней, дочка осторожней. ЧуднАя она. Непростая.

— А что такое? — спросила Юля, чувствуя, как внутри зашевелилось любопытство.

Баба Аня ещё раз оглянулась, подвинулась ближе, заговорила почти шёпотом:

— Ведьма она. Или колдунья. Местные говорят, что она людей дурит. Приезжают к ней отовсюду, она им чего-то говорит, обряды разные делает. Глаза отводит, видать. А может, и правда помогает, кто её знает. Но недовольных пока не было. Вон, у Васильевых невестка забеременела после того, как к ней сходила. А у Кузнецовых муж пить бросил. Или это она помогла, или само, но факт есть факт.

Юля слушала и чувствовала, как по спине бегут мурашки. Она вспомнила вчерашний разговор, карты, эти пронзительные глаза Лизы, которые смотрели прямо в душу.

— А по ночам она ходит, — продолжала баба Аня, войдя в раж. — Я сама видела! Луна светит, а она по полю идёт, в руках корзинка, травки всякие собирает. Колдовские, поди. И кот у неё чёрный?

— Серебристый, — машинально поправила Юля.

— Ну, значит, тоже не простой. В общем, ты это… осторожнее. Хорошая она вроде баба, не со зла, но мало ли. Связываться с такими — себе дороже.

Юля кивнула, хотя внутри всё сопротивлялось. Лиза не казалась ей злой или опасной. Наоборот, после вчерашнего разговора на душе стало легче, как будто кто-то приоткрыл форточку в душной комнате.

— Спасибо, тёть Ань, — сказала она. — Я буду иметь в виду.

— Ну, иди, иди, — махнула рукой баба Аня. — А вечером зайди за яйцами. Я на крыльце оставлю, если меня не будет.

Юля пошла дальше, и всю дорогу до магазина думала о Лизе. Ведьма не ведьма, а видит насквозь. И от этого было одновременно страшно и почему-то спокойно. Страшно — потому что непонятно, как она это делает. Спокойно — потому что, кажется, впервые в жизни её видят настоящую, без масок.

***

Сельпо оказалось большим деревянным зданием с вывеской «Продукты», выцветшей от солнца и дождей. Внутри пахло мышами, мылом и ещё чем-то неуловимо советским. Высокие прилавки, за ними полки с товаром. Продавщица в синем халате лениво взвешивала печенье какой-то бабке. Очередь — человек пять — терпеливо ждала.

Юля встала в конец очереди, огляделась. В магазине было всё: от соли и спичек до резиновых сапог и мисок. На прилавке стояли банки с тушёнкой, сгущёнкой, килькой в томате. В стеклянной витрине лежали сыр, колбаса, масло — всё как полвека назад, без пластиковых упаковок, просто нарезанное кусками и завёрнутое в бумагу.

Очередь двигалась медленно. Бабки обсуждали цены, погоду, чью-то корову, которая забрела не туда. Юля слушала этот неспешный говор и чувствовала, как внутри разливается тепло. Здесь никто никуда не спешил. Здесь жизнь текла медленно, как та река, которую она переплывала на лодке.

Вдруг впереди что-то звякнуло. Мужчина, стоявший перед ней, уронил мелочь — монетки покатились по грязному полу во все стороны.

— Чёрт, — сказал он и наклонился собирать.

Юля тоже нагнулась, подобрала две монетки, закатившиеся под стойку, протянула ему:

— Держите.

— Спасибо, — сказал он, разгибаясь, и посмотрел на неё.

И замер.

Юля тоже замерла.

Потому что это был Андрей.

Её Андрей, с которым они бегали на речку, когда ей было четырнадцать, а ему пятнадцать. Который носил её рюкзак, когда она уставала. Который дарил ей полевые цветы и смотрел так, что внутри всё переворачивалось. Который сказал однажды: «Вырастем — поженимся». А потом приехал её отец, поговорил с его родителями, и Андрей исчез из её жизни. Навсегда, как тогда казалось.

Он почти не изменился. Те же глаза — серые, с тёплым отливом. Те же скулы, тот же разрез губ. Только волосы тронула седина, и морщинки собрались у глаз. И взгляд стал другим — взрослым, уставшим, но всё таким же родным.

— Юлька? — выдохнул он. — Ты?

— Андрюха… — только и смогла сказать Юля.

Они стояли посреди сельпо, среди бабок с сумками и запаха селёдки, и время остановилось.

— Ты откуда? — спросил он наконец. — Ты же в городе…

— Приехала, — сказала Юля. — В Макарово. У меня тут дом.

— Дом? — не понял он. — Вы же продать хотели…

— Передумала, — улыбнулась Юля. — Не продала.

Он смотрел на неё так, будто не верил своим глазам. Протянул руку, коснулся плеча — осторожно, будто боялся, что она исчезнет.

— А ты как здесь? — спросила Юля.

— Я в соседнем селе живу, — сказал он. — Тихоновка, слышала? С работы ехал, заехал за хлебом. И тут ты…

— Женат? — спросила Юля и сама удивилась своей прямоте.

Он помолчал, потом кивнул:

— Женат.

Юля кивнула в ответ. Конечно. Конечно, женат. Ему сорок шесть, он мужчина видный, не мог не жениться.

— Ладно, — сказала она, чувствуя, как внутри что-то больно сжимается. — Я пойду, очередь двигается.

— Юль, постой, — он взял её за руку. — Дай номер телефона. Или… как тебя найти?

— Я без телефона сейчас, — сказала Юля. — А найти — Ты ведь мой дом знаешь? На взгорке, у старой яблони.

— Знаю, — кивнул он. — Я приеду.

— Зачем? — спросила она.

Он посмотрел на неё долгим взглядом и ничего не ответил. Только улыбнулся — той улыбкой, от которой у четырнадцатилетней Юли подкашивались ноги.

— Я приеду, — повторил он. — Обязательно.

Подошла его очередь, он быстро купил хлеб, махнул ей рукой и вышел. А Юля осталась стоять, сжимая в руках пустую корзинку, и чувствовала, как сердце колотится и щемит непонятно от чего.

***

Домой она шла как во сне.

Купила гречку, макароны, масло, хлеб. Продавщица что-то говорила про сдачу, Юля кивала, не слыша. Всё время перед глазами стояло его лицо. Те же глаза. И эта улыбка.

Дома она села на крыльцо, обхватила колени руками и закрыла глаза.

Лето, ей четырнадцать. Они сидят на берегу реки. Андрей что-то рассказывает, размахивает руками. Она смотрит на него и не слышит ни слова — только видит, как солнце запуталось в его волосах, как он смеётся, как пахнет от него речной водой и травой.