Бесплатный фрагмент - Хохловская волость Смоленского уезда. Разные интересности

«Железная богиня» в стакане на столе,

Девчонка-фитоняшка на картинке в Интернете,

Хочу определиться, а что же ближе мне,

Пора, ведь выросли мои уж дети.

Турник и брусья, гиря в парочку пудов

Что после армии отнюдь и не пылилась.

В лесу пробежка, таолу китайских мастеров?

Но, кажется, мне это всё приснилось.

Нет, было, знаю, помню и кое-что могу

Но хрустнули суставы, чёртов возраст…

Иду к своим бумажкам и в шуме кулеров

Я собираю буквы в старый образ.

И на страницах книг шумит Рачинский лес,

Каскад прудов на солнце ярко блещет,

А молодой корнет, в венгерке, на коне

Пред объясненьем с девушкой трепещет.

Листаю пожелтевшие листы,

И открывается передо мной былое,

Крестьянин с плугом, мельница, мосты

И стадо гонит мальчик к водопою.

В высоком небе ястреб ждёт добычу,

А цапля бродит в ряске на пруду.

Плеснула рыба на реке средь вётел,

И пастушок дудит в свою дуду.

В пыли купаются цыплята, старый кот,

на солнце щурится с крыльца, зевнув уныло,

Петух с забора весело орёт, хвост распушив,

На вставшее в зенит Ярило.

За шпиль церковный зацепились облачка,

Резными листьями дубов играет ветер,

Скрипит телега, оборотистый мужик

В губернский город успел съездить на рассвете.

Уряднику вещует старшина о происшествии ночном в именьи барском,

А рядом управитель молодой одёргивает свой джилян татарский.

В правлении толкутся мужики, принесшие на суд свои проблемы,

И писарь разъясняет шепотком кому-то неизбежности системы.

Блеснув, хозяина меняет серебрушка, скрипит перо, поставлена печать,

Ты можешь ехать по стране, Петрушка, но не забудь свой паспорт поменять.

Вернуться через год сюда, под липы, и снова развязать свою мошну,

Но парню всё равно, он с той бумажкой увидеть может целую страну.

Здесь жили мои предки сотни лет, когда сошлись роды кота и водной птицы,

Родился я в Смоленске, рос, гулял, и книг листал шуршащие страницы.

Как жаль, что деда не успел застать, он дока был в саду и в огороде,

Другой же, политрук и капитан, учил меня всему, гуляя на природе.

Как ветки резать, веник собирать, чтоб пар был в старой бане очень лёгкий,

Косить, дрова рубить, читать-писать, тут бабушка внесла свой вклад орловский.

В лесах и рощах батя мой учил искать в траве густой грибы да землянику,

На просеках малину собирать, в болотных мхах отыскивать чернику.

Пугал меня в лесу сохатый лось, и белки передразнивали с веток,

А кровожадный хорь, залезши в хлев, заставил громко кур квохтать об этом.

Карасик золотой выпрыгивал на свет, а поплавок всё плавал без движенья,

Орал лягушек хор… Запомню это всё, и заберу с собой,

Тогда, когда шагну за край творенья…

«Железная богиня» — Те гуань инь, сорт китайского чая

Из жизни Хохловской волости Смоленского уезда

В моих генеалогических поисках в Государственном архиве Смоленской области мне, надо отметить, крайне повезло. Все мои родственники как по отцовской, так и по материнской линиям, жили в пределах одной волости Смоленского уезда и даже состояли в приходе одной церкви. В этой же волости жили предки по материнской линии моей жены. Посему пыльных архивных бумажек мне пришлось перелопачивать в разы меньше. И вот теперь, дорогой мой читатель, мне хочется поделиться с тобой разной, на мой взгляд, интересной информацией о Хохловской волости Смоленского уезда. Итак,…

Иногда стоит оторваться от чтения фэнтэзи да всяческих триллеров и почитать что-нибудь полезное, и где-то даже научное. Вот я и поискал знакомые названия в книжке Владимира Анатольевича Прохорова «Смоленщина в документах Литовской метрики первой половины семнадцатого века. Владельцы и их маетности». Посмотрим, что за деревни подревнее Хохлово будут в наших местах.

Для начала собственно Хохлово, волостной центр всё ж таки.

101: 228об. Марциану Корвину Госевскому, войсковому Смоленскому, ротмистру, в уезде Смоленском в волости Дубровенской в урочище Хохле, на верховьях ручья Хохлы, 30 волок на фольварк, 1625 год.

Марциан дядька, похоже, непростой, родственник воеводы Смоленского Александра Корвина Госевского

108:237 Григорию Ладовскому, проводнику в уезде Смоленском в волости Дубровенской 4 волоки на пустоши Церковище над Ухиньей, за гостинцем (дорогой) Жарновским пожизненно. 1634 год

108: 237 Алексею Стасевичу, проводнику, в уезде Смоленском в волости Дубровенской 4 волоки пустоши Церковище пожизненно, 1634 год.

Об этих Церковищах, что неподалёку от Вербилова есть ещё один документ…

В столбцах Поместного приказа по Смоленскому уезду. Это список с купчей 1645 г. шляхтича Данилы Легезы у калауза замка Смоленского Григория Лядомского на 4 волоки на урочище Церковищи Киселевы на р. Ухине (Уфинье) в Дубровенском стане Смоленского уезда.

Г. Лядомский подробно описал обстоятельства возникновения слободы и изменение положения поселенцев: «по експедицыи военной в року тысеча шестсот трыдцать пятого осели на слободе през лет осмь были, а потом чрез лет колко на окладе будучы, платить повинность великую полнили» и перечислил их поименно, указав место их происхождения. Из четырех слобожан-дворовладельцев двое были «родом з Оршы», один «з Лукомли» и еще один –«з Лукомщызны»

А вот король Сигизмунд Третий в 1610—1612 годах жалует русских дворян землями. И что мы видим? Михаилу Неелову на поместье его… да в Дубровенском стану половину деревни Лоевы 07.08.1610 года

А вторую половину Лоевы Максиму Неелову от того же числа…

Смолянину Ивану Петрову сыну Монастырёву дан лист на старое его поместье, а в нём: … да в Дубровенском стану пустошь Немощёнка, Киреева тож 12.12.1610 года (это то место, что нынче хохловские обыватели обзывают Имащёнкой.)

Есть в этой умной книге ещё и записи из «Книги подымного сбора за 1650 год». А вдруг и там есть что знакомое?

…Господин Ян Воеводский, подсудок Смоленский, с маетностей своих Корытна и Подклетна в Дубровенском стану, с жилого з 2 дымов, да с 5 слободчиков 7 золотых 15 грошей

Афонасий донец Голдыжной с маетностей своих… да с Киселёва в Дубровенском стану, под грацким ведомомо будучего, с 2 слободчиков 1 золотой. Киселёво-то тоже более чем древняя деревуха.

А вот ещё какую интересную штуку нашёл в литовской метрике.

108:486 об. Криштофу Костюшко право доходить по Яшке и Богдане Красчонках, простого происхождения, которые назвались Михъновичами, на службе казацкой, 8 волок в воеводстве Смоленском от Боровой над Есенной речкой. 1636 год

То, что сейчас называется Михновкой — это село Рождествено, оно же Новый двор. А вот по правую руку от Краснинского большака, как раз на горке после речки Ясенной была деревня Михновка, как я это дело понимаю. Ага, земля Михновичей — Михновка.

Земля, вся жизнь крестьянская вокруг неё вертится. А ежели ты оказался в статусе безземельного? По всяким разным причинам, не повезло в жизни. Что делать-то? Что-что, всеми правдами и неправдами доказывать, что ты не верблюд… ну в смысле права свои на любой завалящий кусок этой самой земли. Хреново быть безземельным. Вот и парочка примеров из Хохловского волостного суда.

Безземельный крестьянин Антон Константинов в Хохловском волостном правлении заявил, что отец его Константин Афанасьев, из бывших дворовых людей, пристал во двор к деду его Никите Семёнову, у которого на тот момент было два надела земли в деревни Фролы. Но сельский староста Илларион Ефремов забрал один надел себе, а другой передал брату своему Никифору Ефремову, который только что вернулся из армии. Вот Константинов и просит присудить надел Никифора ему. На волостном суде Никифор Ефремов удивлённо разводил руками «Мужики, да вы чего? Мне этот надел общество определило, лет 25 тому назад, как со службы пришёл». А вот жители Фролов волостным судьям объяснили, что после смерти Никиты Семёнова, его вдова приняла зятем к дочери во двор безземельного Константина Афанасьева. Однако тот через некоторое время ушёл из деревни, оставив землю с накопившимися на ней недоимками. Недоимки общество заплатило и передало надел Никифору. Константин Афанасьев жив и теперь, а вот сынку его нечего рот разевать на чужую землю. Волостной суд оставил просьбу Афанасьева без удовлетворения. Тот обжаловал решение в Уездный съезд. Упирал на то, что свидетелям из Фролов Никифор Ефремов выставил ведро водки, потому-то они и сказали в его пользу. Однако господа дворяне, принимая во внимание, что Антон Константинов является безземельным крестьянином, к обществу деревни Фролы не приписан, постановили оставить его жалобу без уважения.

В том же 1895 годе два брата-акробата из деревеньки Хрутчино Фёдор и Стефан Прокофьевы озадачили Хохловский волостной суд жалобой на всех своих одновотчинников (а их всего-то 4 двора). Якобы по уставной грамоте на самого Фёдора, отца его Прокофия Яковлева, деда Якова Гаврилова и брата Василия Прокофьева было выделено 4 надела пахотной и усадебной земли. Так как к настоящему моменту все вышеназванные, окромя Фёдора, умерли, то он с братом претендует на эти самые наделы. В волостной суд Фёдор и Стефан представили и копию уставной грамоты, и ревизскую сказку. Всё чин по чину. Хрутчинские мужички на суде офигели от таких запросов. И объяснили, что вольноотпущенные помещика Петровского Прокофий Яковлев с семейством при наделении землей, от надела наотрез отказались. И с самого выхода на свободу считаются безземельными. Волостной суд рассмотрел указ Смоленской казённой палаты от 9 сентября 1863 года за номером 16 718 из которого видно, что отец и дед Прокофьевых, а также сам Фёдор приписаны к Сосинской волости (к 1895 году вошедшей в Хохловскую) в качестве безземельных. В иске Прокофьевым отказали. Те подали жалобу в Смоленский уездный съезд, да ещё и наняли для представления своих интересов некого дворянина Энковича. Ох чего он только на заседании съезда не плёл. Упирал в основном на то, что это тыпорылые и жадные сосинские волостные старшины приписали семейство в безземельные по ошибке. А когда Казённая палата переслала документы в Хохловское волостное правление, куда была причислена деревня Хрутчино в 1869 году, там не менее тупорылые и жадные волостные деятели не поняли смысла присланных бумаг, и опять записало бедолажное семейство в безземельные. В доказательство Энкович представил квитанции за 1880 год, из которых видно, что Фёдор Прокофьев уплачивал за 4 надела земли 17 копеек Государственного земельного сбора. Также Энкович рассказал, что, когда Яков Гаврилов по старости и немощности отказался от земли и не смог платить земельные сборы, крестьяне из Хрутчино, вместо того чтобы помочь ему всем миром, отобрали у него землю и выгнали с семьёй из деревни. Уездный съезд постановил, раз сам представитель утверждает, что Яков Гаврилов по старости и немощности отказался от земли и не смог платить земельные сборы, решение Хохловского волостного суда утвердить.

Незнание закона не освобождает от ответственности. Но вот беда, ежели «Свод Законов Российской Империи», все 16 томов да со всеми дополнениями, изменениями да особыми мнениями министерств нагрузить на верблюда, бедолажная животина откинет копыта. И без разницы, какой он будет тот верблюд, среднеазиатский или африканский, двугорбый или одногорбый, выпивший перед этим или с неделю к воде не подходивший. Сдохнет, и все дела. Но ещё большая беда в том, что среди подданных Императора Всероссийского родичей того верблюда в человечьем обличье, пруд пруди. И плевали они на законы с высокой колокольни. Да и с невысокой тоже. Жили по «справедливости», по укладу от предков. И вот потом, через десятилетия, это всё выходило боком.

Деревня Чакулино Хохловской волости 1898 год. Два брата Пимен да Ерофей Дмитриевы пришли к сельскому старосте. За нами тут земля была записана, нам бы её как бы возвернуть, тянеть однако в родные края. Староста почесал за правым ухом, потом за левым, да и заявил братьям, что не он решает, а сход. Да и вообще, где вас чёрт двадцать с лишним лет носил? Ваши наделы давно уже другие люди обрабатывают. Вон Васька Степанов, например.

Дмитриевы повздыхали, да и развели руками — не хочешь по-хорошему, будет по закону. Да и ушли в Смоленск. Через неделю в Хохловское волостное правление пришла бумага от начальника 4-го земского участка Смоленского уезда коллежского асессора Александра Александровича Ромейко-Гурко. В том письме русским по белому значилось «вернуть братьям Ерофею да Пимену Дмитриевым положенные им наделы огородной и полевой земли». 28 мая сельское общество собралось на сход, да и порешило отобрать у Василия Степанова три надела земли для передачи Дмитриевым, в том случае если они сами явятся в деревню на жительство, обзаведутся постройками и хозяйственным обиходом для обработки земли. Но так как Дмитриевы в деревне не живут, то и сход наделять их землёй не обязуется. Тем более что на эти наделы у Василия Степанова имеется купчая крепость по закону оформленная. Приговор не понравился даже самому Степанову. И он надиктовал жителю деревни Восково Семёну Бузонову жалобу к самому Его Высокопревосходительству Господину Смоленскому Губернатору. Так, мол, и так, батя мой Василий Антонов, ныне покойный, оставил мне с братьями малолетними земельные наделы, часть из которых купил ещё в 1877 году у однодеревенца своего Григория Борисова. И всё честь по чести оформлено и зарегистрировано. После смерти отца моего Хохловский волостной суд утвердил в правах на эти наделы меня с братьями. А тут, мол, земский начальник беспредельствует, заставляет сельский сход те наделы у нас отобрать.

Собрался на заседание Смоленский уездный съезд, и вот что выяснилось. Согласно представления исполняющего должность мирового посредника 2-го мирового участка Смоленского уезда от 27 июля 1874 года Смоленское губернское по крестьянским делам присутствие утвердило приговор крестьян деревень Чакулино, Катыни и Кокова от 17 мая 1874 года о разделении между названными селениями общинной земли на подворные участки. О чём присутствие в октябре того же года уведомило Смоленскую Казённую Палату, для внесения изменений в окладные листы, и мирового посредника для уведомления крестьян. По приговору крестьян деревни Чакулино Василию Антонову было выделено 4 надела — 22 десятины 1136 саженей. Григорию Борисову отведён подворный участок в три надела — 16 десятин 2052 сажени. Из крепостной книги Смоленского нотариального архива видно, что Григорий Борисов продал весь свой подворный участок Василию Антонову по купчей крепости от 16 декабря 1876 года совершённой нотариусом Шмерлингом. Купчая крепость утверждена исполняющим должность старшего нотариуса Смоленского окружного суда 15 января 1877 года. Причём имелись в виду и владенная запись и приговор сельского схода от 1874 года.

В ходе рассмотрения дела выяснилось, что за отцом Пимена и Ерофея Дмитрием Фёдоровым числилось в Чакулино 5 наделов земли. После смерти отца Пимен с Ерофеем не смогли платить подати за всю землю, и два надела передали другим крестьянам. А оставшиеся три сдали в аренду Григорию Борисову. Сами же ушли на заработки в город. А через два года, в 1877 году, сельский сход разделили землю на подворные участки. И вместо того, чтобы выделить хоть надел Дмитриевым, а они ведь числились в деревне, крестьяне поступили «по совести». И записали эти три надела за Борисовым. Тот за 25 рублей наделы быстренько продал Василию Антонову. Земский начальник нашёл, что приговор о разделе земли на подворные участки незаконный, так как им обезземеливается вся семья Дмитриевых. А это противоречит Своду Законов Российской Империи. Об этом он и уведомил своим письмом сход, признав решение схода 1874 года ничтожным. Об этом Ромейко-Гурко также уведомил и Казённую Палату.

Василию Степанову разъяснили, так как решение схода о разделе земли на подворные участки признано ничтожным, то значит, земля вновь стала общинной. И купчая твоя больше не играет роли. И как ей распоряжаться решает опять же сход. Сход порешил забрать у тебя три надела в пользу Пимена и Ерофея Дмитриевых, вот и прими это решение. И против «обчества» не иди. Так-то вот.

По реформе 1861 года дали крестьянам землю. Ну не совсем крестьянам, а сельскому «обществу». А оно уже наделяло домохозяев землей по количеству едоков в семье. И вот с тех самых пор стоит над Хохловской волостью мат-перемат по поводу земельных наделов. А всё почему — жадность, зависть и глупость человеческая. Вот к примеру.

Деревня Чернушки. Из семнадцати домохозяев шестеро были родными братьями — братья Максимовы, по батюшке. И вот при разделе земли им, помимо посевных площадей, отошёл огород, который ещё их дед разбивал. Неплохой такой огородина — в длину 40 саженей, в ширину 30. Сажень, если помните — 2 метра¸ однако. Вот и считайте. Братовья взялись за дело рьяно. И на огороде высаживали капусту. И такая она у них урождалась большая да справная, что имели они с её продажи очень даже неплохие деньги. Рублей по 160 за сезон. Для деревни тогда деньги бешеные.

И вот их соседи по деревне посмотрели на это дело пару-тройку лет, да и зависть их обуяла. Эти вон деньги лопатой гребут, а мы что? Собрался сход и потребовал от брательников отдать огородную землю в пользование всего общества. Максимовы естественно возмутились — с какого-такого перепоя? Ещё наш дед огород разбивал-удобрял, батя корячился, да и мы не покладая рук трудимся на той капусте. Она ж сама не растёт. А по труду и прибыток. Шли б вы друзья-товарищи, как говориться, «в пешее эротическое путешествие».

Общество оченно обиделось, и, сбросившись, вызвало из Смоленска землемера. Пущай проверит раскладку по земле. Может чего не так с наделами Максимовых. Землемер прибыл, был угощён у деревенского старосты, чем бог послал. И так уж «бог послал», что нарезался тот землемер до изумления. Как и что он мерил, история умалчивает, но заключение дать толком так и не смог. Вроде что-то и не так с этой землёй, а что, поди разбери — скрозь бутылочное стекло хреново видно. Но общество услышало только то, что им было выгодно «вроде что-то не так»!!!

И вот по ближайшей весне, пока братовья хлеб сеяли, 11 домовладельцев собрались, и за день, распахав огород Максимовых, засадили его картошкой. Мол, для всей деревни стараемся. И не фиг вам тут, понимаешь, на капусте жировать. Максимовы попытались морды бить, да им волостным судом пригрозили. Общество порешило и точка.

Братья сами написали жалобу волостному старшине. Тот приехал из Хохлова с членами волостного суда, с бумагами и планами, разобрался на месте с огородными наделами, да и дал по шеям этому самому «обществу». По планам и бумагам всё вышло верно, земля под огород Максимовым выделена правильно, так что ж вам, иродам, ещё надо. Люди работають, а вы им палки в колёса? Присудить возместить убытки волостной суд не мог, сумма сильно большая, 160 рублей как-никак. Поэтому Максимовым пришлось обратиться в Смоленское уездное по крестьянским делам присутствие.

Чернушенское «общество», тоже не захотело просто так расставаться с землей, да и денег небось присудят возвращать. И накатали жалобу в то же присутствие на волостного старшину и волостных судей. Подпоили их мол братья, да ишо, наверное, и взятку сунули. Точно-точно. А что подпоили, так вот, с соседней деревни мужики, с волостным старшиной вместе в Хохлово шли. Точно от него перегар за версту стоял. Мужики подтвердят. Правда-правда. Присутствие взялось разбираться. Запросило рапорт от Хохловского волостного старшины, да и вызвало на заседание его попутчиков. Староста всё расписал как есть, а «ходячие алкотестеры» оконфузились. Когда красивые господа в накрахмаленных манишках стали вопрошать «а сильно ли был пьян Хохловский волостной старшина?», оба-двое сказали, что и не помнят. Но шёл сам, и песни не орал. Землю приказали вернуть, но денежное возмещение убытков в «высоких кабинетах» решили не присуждать. Не фиг «лапотникам» много денег иметь, пусть работают побольше.

Посадил мужик рожь. Но вся беда, что посадил крестьянин деревни Букаревщина Маркел Фёдоров оную рожь на участке своего однодеревенца Антона Иванова. Всё честь по чести, договорились, ударили по рукам и даже слегка обмыли это дело. Но вдруг, откуда не возьмись, в Русиловском сельском обществе объявился некий крестьянин Кощинской волости Антон Журавлёв. И так умудрился очаровать сельский сход, хотя чего мудрствовать, ведро водки, а то может и два выставил мужикам, что они и посчитали его за своего самого любимого родственника. Что-то с тем наделом земли у Иванова было не так, посему оная землица по решению сельского схода перешла во владение к Журавлёву. Тут уж взвился Маркел, прыгучим барсом побежал в Хохловское волостное правление жалобу подавать. И три волостных судьи порешили дело в пользу Фёдорова. Но как на грех судьи оказались не грамотные, и в книгу решений волостного суда результаты по делу должен был вносить волостной писарь. А у него, поди-ж ты, совместно с волостным старшиной на сей вопрос совсем противоположный взгляд. Маркел орал, слюной брызгая, требовал записать решение суда и выдать ему копию оного, но писарь послал его так далеко, куда и Моисей евреев не водил. Судя по всему, не обошлось без товарища Журавлёва. Шуршал он бумажками или чем булькал, сие нам так и останется неизвестным.

Обиженный Маркел закусил удила, тряхнул мошной, и заказал жалобу написать мировому посреднику Верховскому человека грамотного, отставного губернского секретаря Андрея Петровича Соловова. Тот писульку-то составил, но накропал её на такой тонкой бумаге с двух сторон, что из-за просвечивающих в обе стороны чернил, жалобу сию разобрать было крайне сложно. Но, к счастью, мировому посреднику читать её и вовсе не пришлось, Журавлёв с Фёдоровым порешили дело миром. Журавлёв в мировом соглашении обещал передать в пользу Фёдорова 3 четверти (27 пудов) ржи, полученной с перешедшего к нему участка. А Антон Иванов должен был выплатить Маркелу Фёдорову 15 рублей за ущерб.

А вот уже и вовсе деревенька Дроветчино. Андрей Иванов, Хохловский волостной судья, подаёт жалобу в уездное присутствие на племянников своих, Филиппа, Василия и Якова Григорьевичей. Растил он этих охламонов после смерти брата своего, холил и лелеял. А они, неблагодарные отделиться решили. Построили себе новые избы, да мало того, ещё и на земельные наделы рот разевают. У Андрея их от «общества» аж семь. А теперь четыре из них Григорьевичи себе забрали. Хохловский волостной суд запретил раздел. Ну само-собой, Андрей свет Иваныч-то — один из судей. Своего не обидят. А братовья дали дядюшке по роже, да ещё и не пустили со своих четырёх наделов дядькиных жниц рожь убрать. Присутствие вызывает волостного старшину, и тут выясняется, что не всё так просто. Оказалось, что Андрей Иваныч сам инициировал раздел, мол неча вам молодым у меня на шее сидеть. А вот когда братья отделились, то и замутил дело. Не понравилось ему, что они себе четыре надела взяли. Но общество-то землю дает от числа едоков. Вот и разделили по количеству народа. А дядьке хотелось себе, да побольше. Ан не вышло.

В апреле 1905 года Хохловское волостное правление вновь отличилось. Идёт Русско-японская война, объявлена мобилизация. Призваны как запасные нижние чины, так и ратники ополчения. И вот в бумагах волостного правления отыскался ещё один крестьянин призывного возраста — безземельный Василий Семёнов. Писарь быстренько составил бумаги, и рапортом отправил в Смоленское уездное по воинской повинности присутствие дополнительный призывной список. Из присутствия поинтересовались, а что ж раньше-то воина не забрили? От волостного старосты пришёл ответ, что, мол, он человек на месте новый, что и как было при его предшественнике, разъяснить не может. Да и вообще этот Семёнов знатный уклонист, в волости не живёт, а обитает в Смоленске, на Витебском шоссе в доме Астахова.

Воинское присутствие затребовало от пристава 3-й части города Смоленска доставить Василия Семёнова для прохождения комиссии. Василия привели. Грозно топорща усы, Смоленский уездный воинский начальник интересуется, почему ты, Васька, не хочешь послужить Царю и Отечеству. Удивлённый Василий объясняет, что с двухлетнего возраста воспитывается в доме смоленского мещанина Арсения Никифоровича Козина. А в 14 лет тот его усыновил. Об этом есть все документы в Хохловском волостном правлении. А так как по старости и немощности Козина он Василий единственный в семье способный к труду, то имеет право на льготу. И протягивает господам офицерам удостоверение от Смоленского мещанского старосты. Удостоверение осмотрели, только что не обнюхали, и признали подлинным. Руководствуясь пунктом 2 статьи 499 Устава о воинской повинности, скрипя зубами, приписали Василия Семёнова в ратники ополчения 2-го разряда, закрепили за ним льготу 1-го разряда, выдали положенные бумаги да отправили домой. Закон есть закон.

А теперь поведаю я вам историю, что произошла от моего крыльца на расстоянии пары сотен саженей. ДА. Деревуха в которой это всё завертелось — в прямой моей видимости, на другом берегу речки.

Итак, во деревне то было, во Манькове…

Пили водку мужики, селёдкой заедали. И были те мужики все как один родными братьями — Иван, Григорий, Павел да Ермолай Кононовы. И нарезались оне «монополькой» так, что восхотели не много немало социяльной справедливости.

Тут надо сделать небольшой экскурс в прошлое этой семейки. Лет за 17 до описываемых событий дядя наших героев Дмитрий Тарасов ушёл из Маньково в Арефино. Изучая документы, я для себя сделал вывод, что Арефино это такая хитрая деревня, куда все почему-то уходят. Вот и в 1906 году крестьянин Дмитрий Никитин Новиченков из Вербилова собрал всё своё семейство (трое сыновей с семьями, в том числе и бабушка моя Александра Илларионовна) и перебрался в Арефино, основав хутор Новиченков. Оный через десяток лет влился в Арефино. Так вот, Дмитрий Тарасов ушёл в Арефино, оставив свой надел земли брату — Конону. У Конона к тому моменту наделов было 4, плюс ещё братов — пять соответственно. И сыновей у него было пятеро. Помимо вышеназванных ещё и старшенький Кузьма. И вот этот Кузьма через пару лет тоже отделился. И так как-то получилось, что забрал себе два надела земли. А через 15 лет в пьяных головах его младших братьев созрел вопрос — а почему это, собственно, у Кузьмы два надела? Почему тот вопрос у них до этого не вставал? Можно это объяснить только странным действием на крестьянские мозги разбавленного водой государственного «монопольного» спирта.

И вот братья решили это немедленно выяснить. И с бравой песней отправились по единственной улице Маньково к братцу в гости. Над деревней раздавалось «Брат ты мне, или не брат? Рад ты мне, или не рад?» Такие ли были слова в песне, история умалчивает, но смысл именно тот. Заслышав пьяный вокал Кононовых, вороны замирали на лету, куры переставали нестись, свинья в луже посреди улицы попыталась с головой зарыться в грязь. Петух на заборе бабки Маланьи, только набрал воздуха в грудь, чтобы высказать все, что думает о братьях, был сбит в крапиву волной ядрёного перегара. В господском доме Вульфа Хаукельевича Ратнера сорвался с цепи здоровенный племенной бык-производитель по кличке Клаус-Мария Пферцегентакль. Поражённое до глубины души животное рвануло на галопе в сторону Смоленска, чтобы подать жалобу губернатору на невыносимые условия содержания. В таких условиях Клаус-Мария не только не мог, но просто не имел права заниматься с коровами тем, для чего собственно и был приобретён Ратнером. Переполошив по пути деревушку Ширяево, бычара выскочил на Краснинский тракт и, поднимая клубы пыли, помчался к границам губернского города. На мосту через речку Ясенная быку повстречалась коляска начальника 4-го земского участка отставного штабс-ротмистра Ингельстрёма. Увидев сотню пудов взбесившейся говядины, лошади понесли. И вместо визита в село Рождествено к причту церкви, Ингельстрём через полчаса бешеной скачки оказался с внезапной проверкой в Хохловском волостном правлении. Дальнейшая судьба Клауса-Марии Пферцегентакля незавидна. Не ориентируясь в улицах города, бык свернул не туда, и оказался у казарм Нарвского полка, где и был застрелен бдительным часовым. Бренные останки были употреблены на пропитание доблестных защитников Отечества.

Но вернёмся к нашим баранам. Долго-ли коротко-ли пьяные братовья добрели-таки до цели своего путешествия. На крыльце их встречал Кузьма Кононович с сакраментальным вопросом «Это ж как же ж вашу мать, ну и мою соответственно, извиняюсь, понимать?» Братья разъяснили своему старшаку, что бог мол заповедовал делиться с ближним своим. Вертай надел взад. Соответственно были посланы в пешее эротическое путешествие. Однако сей посыл Кононовичи поняли по-своему. Утром с похмела запрягли лошадку и отправились всем кагалом в Хохлово. Волостной писарь с их слов оформил жалобу, и, получив причитавшийся четвертак, назначил день суда.

Хохловский волостной суд. Стоят столы сосновые, сидят мужи дубовые, но смотрят всё ж с понятием — чай не политзанятие. А вопрос о земле. Всем близкий и понятный. Как суд проходил? Да очень просто. Волостной старшина спрашивал у судей:

— А сколько у нас братьев Кононовых?

— Пять.

— А сколько у нас наделов земли, оставшихся от Конона Тарасовича?

— Пять?

— И сколько будет пять поделить на пять?

— Дорогой Кузьма, делись давай уже. Такой тебе будет наш приговор.

Кузьма приговора не принял и подал жалобу в Смоленский уездный съезд. Там он разъяснил, что надел земли передан ему лично дядею Дмитрием Тарасовым, что надельного приговора не составлялось. В семье у него теперь 10 человек, и с одного надела они не прокормятся. Также с 1874 года он оплачивает за надел все пошлины и сборы. Так как более пятнадцати лет назад произошёл фактический раздел в семье, и братья не могут доказать, что Кузьма завладел наделом дяди незаконно, уездный съезд постановил решение волостного суда отменить и вернуть надел полевой и усадебной земли его владельцу.

Все перипетии с участием живности являются плодом воображения автора, и в делах Смоленского уездного съезда и Хохловского волостного суда не приводятся.

В делах канцелярии Смоленского губернатора в 19 веке довольно часто встречается понятие «буйство крестьян». Некоторые из этих дел читаются прям как дюдюктив и боевик под одной обложкой. Ну попробуем разобраться — чего ж оне буйствовали-то?

С корчемством, то бишь с тайным производством и торговлею спиртными напитками и другими предметами, составлявшими монополию государства или обложенными акцизом, активно боролись ещё с 17 века. Но… Дела смоленской палаты уголовного суда за вторую половину 19 века говорят нам, что как с этой заразой не боролись, а она имела место процветать. Корчемники проходили по Смоленской губернии целыми партиями. Разъездные служители корчёмной стражи сбивались с ног, производя обыски в деревнях. К охоте на корчемников привлекались воинские команды. Но самогона в губернии меньше не становилось.

В сентябре месяце 1848 года исполняющий должность корчёмного заседателя Зенкович с корчемными стражниками в количестве семи человек при унтер-офицере Смоленской инвалидной команды Спиридоне Воробьёве нагрянули с обыском в деревню Бердебяки Смоленского уезда. Мужичкам, видимо, было что скрывать, потому как означенные крестьяне, отобрав у воинской команды лошадей, вынесли служивых из деревни на кулаках. Зенкович и Воробьёв докладывали начальству, что их подчинённые сражались «аки львы», но были вынуждены отступить по многолюдству противника. При медицинском освидетельствовании оказалось, что только у рядового Гаврилы Тихонова есть телесные повреждения — ссадина с опухолью на локтевом суставе левой руки. Сие повреждение приносит пострадавшему значительные страдания и требует медицинской помощи. А она в те времена была недешева. Этого хватило Смоленской палате уголовного с уда для передачи дела в Военный суд, согласно тому 15 статьи 1607 пункта 3 Свода Законов уголовных. В данном пункте говориться что «из лиц Гражданского ведомства предаются Военному суду корчемники, в случае сопротивления военной команде при выемке корчёмного вина». Об этом Палата уголовного суда извещала Смоленское Губернское Правление рапортом. Да уж, побуянили мужики на свою голову.

В июле 1849 года корчёмная стража захватила у деревни Голенищево обоз из девяти телег с «корчёмным вином», то бишь с самогонкой. Крестьяне, управлявшие телегами, разбежались и укрылись в лесу. По закону телеги и лошади были переданы в Краснинскую контору акцизно-откупного комиссионерства, а вино — в Краснинский винный магазин (то есть было очень неплохого качества, не выливать же). И вот у корчёмной стражи появился повод почаще проверять крестьян в Голенищево. Деревня принадлежала двум помещикам — отставному подполковнику и кавалеру Василию Ивановичу Рачинскому (по одну строну оврага, разделявшего дома) и отставному генерал-майору и кавалеру Осипу Абрамовичу Ленарскому (по другую сторону оврага). И вот по указанию поверенного Краснинской конторы акцизно-откупного комиссионерства Боташева, кандидат на полицейскую должность поручик Бабынин с корчёмною стражею и понятыми (Жорновского волостного правления старшиной Харитоном Степановым и двумя крестьянами деревни Прилеповки) 14 октября 1849 года отправился на обыски корчёмного вина в Голенищево. Первые два дома крестьян помещика Рачинского проверили без каких-либо эксцессов, корчёмного вина не нашли. Во дворе третьего дома стражу встретил крестьянин лет тридцати, который попытался запретить входить в дом. За ним во двор вышел пожилой крестьянин, выдавший такую фразу: «чего их тут слушать, хватай кол — гони их со двора». Затем старик выскочил на улицу и криком начал созывать остальных жителей деревни бить корчёмную стражу. Государевы люди и опомниться не успели, как толпа крестьян с дрекольем набросилась на них. Корчёмная стража, понятые и Бабынин кинулись прочь из деревни. По показаниям кандидата на полицейскую должность, он пару раз пытался остановиться и успокоить крестьян, но видя их ожесточение на него, снова бежал. Бабынин собрал всех своих на одной телеге и галопом отвёз в Жорновку, а потом и в Красный, где и доложил об инциденте и потерях. А потери оказались не малые — три телеги с лошадьми и упряжью, шкатулка с деньгами (сто с лишним рублей серебром, собранных корчёмной стражей с питейных домов Краснинского уезда, да ещё шестьдесят рублей серебром собственных денег Бабынина), четыре меры овса, два пуда печёного хлеба, нагольный тулуп и панбархатный кисет с табаком и тремя рублями на серебро, принадлежащие служащему корчёмной стражи дворянину Лаппе. Через пару дней управляющий Краснинскими питейными сборами Рафаилов со становым приставом Ловейкой и корчёмной стражей нагрянул в Голенищево. И в первом же дворе обнаружили телегу, на которой стояли бочонок и баклага с корчёмным вином. Крестьянин, бывший у этой телеги, перемахнув через плетень, скрылся в лесу. Пока проводили обыск в доме, во двор заявился ещё один крестьянин с ведром самогонки. Он и попал в оборот. Удравший же в лес, вернулся сам, так как в доме находился его сын. Он оказался беглым, проживающим уже более трёх лет в Голенищево. Назвался Сергеем. Пристав Ловейка с уловом отправился в Красный, по дороге зашугав чуть не до икоты волостного старшину в Жорновке. Это дало результат. Через пару дней волостное управление представило в Краснинский земский суд одну телегу с двумя лошадьми, шкатулку и кисет, правда пустые, и нагольный тулуп. Также были представлены зачинщики буйства в Голенищево в количестве шести человек. На заседании земского суда, из того человечка с ведром водки попытались сделать главного корчемника в Голенищево. Был он крестьянином помещика Ленарского, звали его Ефрем Степанович Стёпкин. Разливался он соловьём, рассказывая интереснейшую историю о том, что решил женить брата. Сосватал за него в Смоленском уезде девушку и решил семью невесты угостить. Уже собирался ехать в казённый питейный дом, как встретил на дороге неизвестных ему крестьян на телеге с бочонками. Что за люди он не знает, но именно они продали ему два ведра вина, по два рубля серебром ведро. Так как в доме Стёпкина никаких корчёмных приспособ полиция не нашла, суд оштрафовал его на девять рублей серебром и отпустил на поруки, под расписку волостного старшины. Причём деньги Стёпкин отдал сразу (и откуда у него такие деньги???). Что интересно, пока рассматривали дело Стёпкина, беглый Сергей, по недосмотру десятских сбежал из присутствия. Из шести крестьян из Голенищево — четверых отправили в Краснинский тюремный замок (их опознали и Бабынин и корчёмные стражники, как тех, кто их гонял в первых рядах. Вину никто из них не признавал, только один из них рассказал, что его дочка позвала с поля на двор, и когда он пришёл, корчёмные стражники убежали от него с криками, что твой барин, мол, за всё ответит. Двоих, хотя их и опознали как участников избиения, отпустили. Одному из них было 75, а другому 86!!! лет. Боевые старички. Дальше дело передали в Смоленский губернский уголовный суд. О судьбе крестьян более ничего не известно. Вряд ли что хорошее получилось.

Нынешний лозунг «Сиди дома» очень бы пригодился в январе 1850 года крестьянину деревни Резаново Смоленского уезда Илье Фёдорову. Тот оказался в районе сельца Вонлярово, имея при себе три рубля денег серебром на покупку корма для скота. Во всяком случае, он так сказал своим домашним. На его беду пристав 1 стана Краснинского уезда отставной капитан Андрей Ловейко разогнал в тех местах большую партию корчемников. Именно что разогнал. Захватил сани, лошадей, бочки с водкой, а вот всех корчемников упустил. И тут на свою беду на дороге показался Илья Фёдоров, с интересом разглядывающий царящую вокруг саней суету. Он было уж и прошёл мимо, когда раздался зычный голос пристава:

— Погоди-ка, мил человек. А ты чьих будешь?

— Господ подполковников и кавалеров Василия и Платона Ивановых сынов Рачинских, деревни Резаново крестьянин Илья Фёдоров, — отрапортовался мужичок.

— О как, — оскалился Ловейко, — а какого ж чёрта ты здесь делаешь?

— Дык я того, за сеном.

— А я тебе расскажу, ты вот с этой водкой корчёмствуешь, мой сладкий сахар. Вяжи его, ребята.

Захваченную партию с Федоровым в придачу корчёмная стража привезла в Катынь, где пристав и устроил первый допрос Илье Фёдорову. Тот клялся и божился, что не виновен. Однако отставной капитан уже закусил удила. И способы внушения у него были те ещё. Получив в живот пару раз валенком, насыпанным песком, Илюха впал в уныние и согласился сотрудничать со следствием. А Ловейко уже диктовал его показания волостному писарю. Оказалось, что не за сеном ушёл из родного дома Илья Федоров, а вовсе даже в местечко Падоры в Оршанском уезде Могилёвской губернии в корчму. Купив там у еврея Залмана ведро водки, Федоров присоединился к партии корчемников, которые собрались проехать, торгуя водкой по Краснянскому и Смоленскому уездам. И были в той партии Иван да Захар из деревни Тростянки Смоленского уезда, Никанор Васильев из Ухиньи, здоровенный чернявый человек по имени Василий, бравший сразу 20 вёдер водки у корчмаря. Также к партии присоединились, назвавшиеся дворянами Захар Жабыко и Андрей Путято, да государственный крестьянин Степан Иванов. Тот рыжий и с бельмом на правом глазу. Короче, имел капитан Ловейко о корчемниках все нужные сведения, а вот поймать с поличным не мог. Все были вооружены дубинами, а у Жабыко имелись сабля да небольшой пистоль. А ночевала партия в деревне Корытне, у вдовы Агриппины Архиповой по прозвищу Василиха.

— Ты всё уяснил, или снова тебя валенком попотчевать?

— Уяснил, барин, уяснил.

— Ну так подписывай показания.

— Дык я ж ведь грамоте не обучен. Я на суде всё как велено скажу.

— Унтер-офицер, пошлите за священником. Заверит показания этого корчемника.

Явился священник Павел Колосов. Картина его взору предстала более чем странная. На коленях к нему пытается бежать, что-то голося о покаянии, бородатый мужичок в потрёпанном тулупчике и без шапки, двое солдат его удерживают за руки. В углу за столом волостной писарь, а по комнате с трубкой в зубах разгуливает какой-то чиновник.

— Я, пристав 1 стана Краснянского уезда Ловейко. Вам нужно заверить показания, данные пойманным моей командой корчемником.

— Батюшка, отпусти душу на покаяние, смилуйся! Покаяться хочу, облегчить душу, — вдруг заорал удерживаемый мужик. И тут же получил по шее от одного из солдат, неча тут рот разевать.

Священник попросил оставить его с мужиком наедине. Пристав скривился, но всё же выгнал всех из комнаты. Заикаясь и плача, Илья поведал батюшке свою историю. Тот задумался. Кое-какие мысли у него родились, и Фёдоров был заинструктирован, как себя вести в суде. Показания Ильи Фёдорова отец Павел Колосов заверил собственноручной подписью.

На следующий день корчёмная стража с захваченным вином и преступником выступила в сторону Красного. В тот же вечер Илья оказался в одиночной камере Краснинского тюремного замка. Пристав, потирая руки, написал рапорт для уездного суда, и отправил водку на акцизный склад.

Но вот в суде дело пошло наперекосяк. Илья Фёдоров орал на весь Красный, что показания из него выбили, деньги кровные отобрали, истязали нещадно, что может подтвердить священник Колосов. На следующее заседание вызвали Колосова. Тот объяснил, что не видел, как избивали Фёдорова, но нашёл его в большом расстройстве чувств, исповедовал, и тот поклялся ему на Священном Писании, что ни в чём не виновен. Пристав Ловейко имел бледный вид. Дело было передано в Смоленскую Палату уголовного суда. Там всё повторилось. Фёдоров орал о своей невиновности и причинённых ему побоях. Объяснял, что не знает никаких евреев в Оршанском уезде, Василисих, Жабыко и прочую корчёмную живность. Священник рассказывал о солдатах, крепко державших подозреваемого и отпускавшим ему подзатыльники. Ловейко же докладывал суду, что он полностью уверен в виновности Фёдорова.

Смоленские судьи оставили Илью Фёдорова в «большом подозрении» в деле о партии корчемников в Краснинском и Смоленском уездах, и передали его Василию Ивановичу Рачинскому под подписку. Ловейко же подал рапорт об увольнении с должности, и уехал в своё имение в Рославльском уезде.

Конец 19 века, Хохловская волость разрастается, вбирая в себя всё новые и новые сельские общества. Ну сами посудите где Хохлово, а где Боровая, Алексино и Пелещино. А всё это уже Хохловская волость. 21 декабря 1886 года Хохловский волостной сход ходатайствует перед Председателем Смоленского уездного по крестьянским делам присутствия о преобразовании Хохловского сельского одноклассного училища в 2-х классное Министерское училище с ремесленным отделением. На это училище волость обязуется выделять 575 рублей ежегодно. Сход решил ходатайствовать перед Александром Васильевичем Рачинским, владельцем имения Хохлово, о безвозмездном выделении им под строительство нового здания 2-х классного Министерского училища 2 десятин земли. У Смоленского уездного земства запросили на училище в год выделять 250 рублей, а у Губернского земства 150 рублей ежегодно. Хохловский волостной сход решил ходатайствовать перед Министерством народного образования об отпуске через Казначейство ежегодна на нужды училища 226 рублей и о единовременном пособии в 1000 рублей на постройку нового флигеля для классов, а имеющееся здание училища сходом навсегда передано под Министерское училище. 22 губернское земское собрание в просьбе Хохловского волостного схода отказало, сославшись на не предоставление от волостного правления всех необходимых по закону и инструкциям Министерства народного просвещения бумаг о предоставлении земли и денег. В следующий раз Смоленская уездная земская управа обратилась в губернское земство с вопросом о преобразовании начального земского училища в селе Хохлово в двухклассное Министерское училище только в 1898 году. Ох уж мне эта имперская бюрократия!

Но всё же кое-что интересное из этих бумаг мы почерпнуть можем. Приговор Хохловского волостного схода подписали все старшины сельских обществ волости. Итак: кандидат на должность волостного старшины Пётр Павлович Чепиков, сельские старосты обществ: Ясенского (в приговоре написано Есенского) Ефим Васильевич Рыбаков, Боровского Максим Елистратов, Демидовского Абрам Андреев, Скуркинского Константин Григорьев, Восковского Василий Кузьмин, Гороховского Матвей Фёдоров, Савостёнского Прокофий Николаев, Чекулинского Семён Иванов, Ширяевского Василий Степанов, Михновского Абрам Михайлов, Лавриновского Василий Евстафьев, Лубнянского Степан Григорьев, Шпаковского Алексей Стефанов, Запрудненского Лавр Филиппов, Вербиловского Трофим Азаров, Рязановского Василий Мамонтов, Бердебякского Иван Федосов, Тростянского Моисей Евстафьев, Бублеевского Яков Антонов, Хлясинского Клим Филиппов, Русиловского Клим Григорьев, Арефинского Елисей Семенов, Балашевского Антон Филимонов, Дроветчинского Василий Филиппов. Волостных судей и выборных крестьян от деревень, присутствовавших на сходе, я с вашего позволения, дорогой читатель, расписывать не буду, для экономиии места.

Крестьяне, знающие ремесло, большей частью ушли в город, хотя и остаются приписанными к сельским обществам. По возможности они выкупают свои наделы и становятся уже землевладельцами. Государство же издаёт массу законов и предписаний о выкупной земле, что создаёт для крестьянских обществ большие проблемы. Поди разберись в ворохе предписаний и уложений. Ведь сама жизнь земледельца зависит от земельного надела. Вот и завален Хохловский волостной суд жалобами по земельному вопросу. А решения волостного суда можно обжаловать в Смоленском уездном съезде через земского начальника 4-гог земского участка, к которому относилась Хохловская волость. Там уже образованные господа-чиновники утверждали или отменяли решения волостного суда.

Крестьянка деревни Чернушек Евдокия Дмитриевна Доброхотова, швея, проживающая в Москве, обратилась в волостной суд с требованием забрать у Петра Лаврентьева, жителя той же деревни, один надел усадебной земли с постройками. После смерти её отца, лет 30 тому назад, всё имущество его поступило в пользование к бабушке истицы Агафьи Корнеевне. Она и отдала его в аренду, а деньги использовала на своё пропитание. А лет пять назад продала усадьбу и постройки Петру Лаврентьеву за 60 рублей. После смерти бабушки Евдокия заявила свои права на имущество отца своего, так как считала, что после его смерти она являлась его единственной наследницей, а бабушка не имела права продавать её имущество. Волостной суд решил, что бабулька действительно не имела права продать усадьбу, и возвратил дом с постройками и огородом Доброхотовой. В уездном съезде Петр Лаврентьев попытался доказать, что 30 лет Евдокия Дмитриевна не имела ничего против владения и распоряжения усадьбой своей бабушкой, и что за давностью лет, которые он обрабатывал эту землю и платил за неё все подати, усадьба должна принадлежать ему. Однако, уездный съезд оставил его жалобу без рассмотрения, заявив, что он может потребовать назад с Доброхотовой свои 60 рублей, за которые была неправильно продана усадьба.

Дмитрий Андреев, крестьянин деревни Ухинья (Уфинья), представил в волостной суд иск на один надел полевой и усадебной земли. Этот надел его племянник Зиновий Федоров продал крестьянину той же деревни Даниилу Кузьмину после раздела с дядей. После смерти племянника, осталась только бездетная вдова, а дядюшка Дмитрий Андреев посчитал себя единственным наследником и попытался отжать надел у Кузьмина. Свидетели же на волостном суде показали, что раздел между дядей и племянником случился лет двадцать уж тому как, и Зиновий Федоров жил своим хозяйством независимо от дяди. И по собственной воле 10 лет назад передал свой надел Даниле Кузьмину. Тот же после смерти Зиновия платит за надел все налоги и передаёт ежегодно его вдове 1 четверть ржи. Волостной суд, имея в виду, что владение землёй в Уфинье общее, то есть наследственность не имеет значения, в иске Андрееву отказал. Уездный съезд, приняв во внимание то, что Зиновий Федоров после раздела сам владел своим наделом, вел собственное хозяйство, и передал надел Кузьмину по собственной воле, решение волостного суда утвердил.

А вот крестьянка из Еловки Татьяна Денисова обратилась в волостной суд с претензией на своего соседа Корнея Ермолаева, который арендуя у неё надел полевой земли, не соблюдает якобы условия заключённого меж ними договора. Денисова требовала отобрать арендуемый надел назад. На суде Ермолаев показал, что за арендуемый надел вносит все платежи и передаёт по договору Татьяне ежегодно 1 четверть ржи. А также воспитывает Петра, малолетнего сына Денисовой. Сама же Татьяна надел обрабатывать не собирается, а хочет передать землю своему сожителю. Тоже показали и свидетели. Волостной суд признал иск Татьяны Денисовой несостоятельным. В уездном съезде Татьяна заявила, что Ермолаеву не должно быть дела до того, что она собирается делать со своим наделом, да и сын её 14-летний Пётр живёт у Корнея не без пользы для последнего. И вообще, ей Денисовой 1 четверти ржи не хватает для пропитания её и малолетних детей. Принимая во внимание бездоказательность иска уездный съезд утвердил решение волостного суда.

Булочник Илья Абрамов, крестьянин деревни Лубня, живущий в 1-й части города Смоленска, на Свирской улице в доме Павла Александровича Мачульского, к 1895 году владел шестью наделами выкупной земли, купленной им у своих соседей, жителей деревни Прилеповки. Решив продать их, он обратился к земскому начальнику, который объявил ему, что по закону Абрамов для продажи земли должен получить разрешение от Министра Внутренних Дел Российской Империи. Да и продать эту землю он может только одному из сельских обществ. Общество вскоре нашлось — Соколовское товарищество. Документы два года утверждались в столице, и только в марте 1897 года Абрамов получил разрешение Министерства Внутренних Дел.

Смотрю рапорт Смоленского уездного исправника от 2 апреля 1871 года, в котором он пытается объяснить начальнику губернии почему за крестьянами Смоленского уезда огромные недоимки по выкупным платежам. Чтобы было понятно — господа дворяне в 1861 году землёй крестьянские общества наделяли не за спасибо. В уставных грамотах оговаривалась сумма годового платежа с каждого крестьянского общества. И платежи эти были отменены только после революции 1905—1907 годов. Так что сорок с лишним лет русский крестьянин продолжал кормить своего бывшего помещика. Ну а наш крестьянин сам бы собой не был, ежели б всеми правдами-неправдами не пытался уклониться от всяких тяготящих его платежей. Так вот рапорт исправника — это прям «плач Ярославны». И что он бедолага только не делает, чтобы выбить из сельских обществ установленные платежи, только волостные старшины и сельские старосты исполняют свои обязанности спустя рукава, придумывают всяческие отговорки и оправдания, лишь бы не платить. В рапорте он даёт развёрнутые характеристики некоторым волостным старшинам и волостным писарям, обвиняя их в нерадении и спаивании крестьян. Так, например, в Спасской волости волостной старшина разрешил устроить практически в каждой большой деревне кабак, а в селе Спас-Твердилицы (где проживает всего-то около ста человек) кабаков так целых три. Отдавая должное уму и изворотливости Спасского волостного старшины Ивана Устиновича Оспенкова, исправник обвиняет его в нерадении и нежелании собирать с крестьян волости деньги на выкупной платёж. Ещё так же исправник пишет и о других волостных старшинах, которые отравляют ему жизнь. Ведь за недоимки по выкупным платежам он, исправник, постоянно получает втык от губернатора. А все его начинания волостные власти игнорируют, или исполняют спустя рукава. Короче — этот стон у нас песней зовётся. Нет, ну конечно рапортом. Красивым каллиграфическим почерком, аж на 16 листах. Подзабодали лапотники полицейского чиновника. Нам же интересна, в первую очередь, попытка исправника ранжировать волости Смоленского уезда по благосостоянию их населения. И так к зажиточным, или как написано к достаточным он относит Спасскую и Боровскую волости. Это волости так называемых государственных крестьян, то есть до 1861 года земли и крестьяне принадлежали казне (царской семье). Этим всегда жилось неплохо. Ко второму разряду-посредственных волостей — исправник относит Цуриковскую, Прудковскую, Лобковскую, Кощинскую, Белоручскую, Корохоткинскую, Владимирскую, Ольшанскую и Богородицкую волости. Вы спросите — а где же Хохловская? Есть такая волость. В третьем разряде — разряде бедных волостей. Ей компанию составляют Катынская и Бережнянская волости. Хрен ты что с наших предков возьмёшь, и так бедные. А государство старалось любыми способами заставить крестьян платить. Говорят, плохой урожай ржи, продавать нечего, так они ж, сволочи, лен да пеньку продают!!!!! Значит деньги у крестьян имеются. Смоленский губернатор приказывает по всем волостям каждый год собирать сведения о количестве собранного льна и конопли. Также отдельным приказом обязываются все сельские общества приискивать для себя заработки на стороне, преимущественно местные и артельные. А что это значит — а то, что крестьянам предлагается идти к помещикам (владельцам большого количества земли) и наниматься к ним за плату для обработки этой самой земли. Государство как могло пыталось деньги выбить, а крестьяне уклониться от этого геморроя. Вот некоторые цифры на 1870 год по Хохловской волости: Даньковское общество при годовом окладе выкупного платежа 86 рублей 40 копеек должно недоимки 995 рублей, Лубнянское общество при окладе 177 рублей должно 2 225, Арефинское при окладе 204 рубля — 1883, Рязановское, Запрудненское и Вербиловское общества (почему-то посчитаны вместе) при окладе в 1084 рубля недоимок имели 11 712 рублей. То бишь за десять лет с 1861 года так и не разогнались крестьяне что-то платить. Денег нет и баста.

Сентябрь 1879 года. В самом начале месяца из усадьбы Хохлово у Александра Васильевича Рачинского была похищена семипудовая кадка с коровьим маслом. Видимо, не очень надеясь на результативность уездной полиции, приказчик усадьбы Хохлово Иван Иванович Кашо (Кошо) предпринял кое-какие опросы населения окрестных деревень. И 17 сентября явился к уряднику 1 участка 1 стана Смоленского уезда Селянинову с требованием проведения обыска в доме крестьянина деревни Ёловка Хохловской волости Герасима Иванова. По пути на Краснинском большаке приказчик и урядник встретили Хохловского волостного старшину Якова Игнатьева, которому поставили задачу быть в Еловке у дома Герасима с понятыми. Пока староста нашёл понятых в деревне Хлясино, пока добрался до Еловки, на дворе уже было темно. В доме Иванова кроме малолетних детей никого не оказалось. Сам хозяин был на мельнице в усадьбе Александровское, а жена его работала в поле. Обыск всё же провели, бродя по крестьянской избе с зажжёнными факелами. Масла не нашли. Вернувшуюся с полевых работ жену Герасима Варвару Павловну заставили открыть новый амбар, каковой тоже осмотрели.

На следующий же день после обыска Герасим Иванов подал смоленскому уездному исправнику жалобу на действия Хохловского волостного старшины, участкового урядника и приказчика Кошо. Как указывал крестьянин, видимо кем-то знающим просвещённый, проводить обыск в доме без присутствия хозяина законом запрещено. Также Герасим пожаловался на пропажу неких денежных средств. Мол, в шкафчике в сенях лежало 4 рубля 80 копеек, а в закрытом сундуке в новом амбаре 125 рублей. По словам Варвары Павловны, в сундук оный, собственноручно приоткрыв крышку, залезал только старшина Игнатьев. Тут возникает резонный вопрос «а на хрена?». Семь пудов сливочного масла в сундук не засунут.

Как бы там ни было, заявление есть и Смоленский уездный исправник Путято приступил к расследованию. Были вызваны и опрошены понятые: крестьяне деревни Хлясино Павел Иванов, Леон Иванов, Давыд Иванов, Антон Иванов и Савелий Павлов, а также жители Еловки Борис Евграфов, Иван Борисов и Семён Григорьев, которых также привлекли к обыску в качестве понятых. Все крестьяне в один голов уверяли, что ходили по хате и надворным постройкам Герасима Иванова одной большой толпой, никаких денег не видели и за волостным старшиной никаких криминальных деяний не наблюдали. Да, в сундук залезал, но в руках после у него ничего не было. Волостной старшина Игнатьев в своих показаниях упирал на то, что к участию в не совсем законном обыске его принудили урядник Селянинов и приказчик Рачинского Кошо. Староста изначально предлагал дождаться хозяев дома, но приказчик уж очень хотел проверить свои сведения, и урядник приказал старосте обыскивать дом и амбары. Урядник же в собственноручно написанных показаниях утверждал, что приказчик Кошо, разбрызгивая слюни, бил себя кожаным сапогом в грудь и утверждал, что сведения у него самые верные, и масло находится в Еловке у Герасима Иванова. Каковое масло требуется немедленно изъять и вернуть владельцу, а варнака Иванова арестовать. Он-же, урядник, указывал на незаконность обыска без хозяев. Но прогнулся под напором и уверенностью господина Кошо.

В общем и целом, исправник Путято сделал для себя вывод, что ничего не понятно. Обыск, вроде бы, и проведён с нарушением закона, но Герасим Иванов требует только взыскать якобы украденные деньги с волостного старшины, а к уряднику с приказчиком претензий не высказывает. В 4 рубля с копейками, имевшимися в крестьянской избе, ещё можно поверить, но СТО ДВАДЦАТЬ ПЯТЬ РУБЛЕЙ. В рапорте при передаче дела на рассмотрение по существу в Смоленское уездное по крестьянским делам присутствие Смоленский уездный исправник титулярный советник Фёдор Никитин сын Путято так и отметил, что по его мнению претензия крестьянина Еловки Герасима Иванова к Хохловскому волостному старшине Якову Игнатьеву по бездоказательности своей не заслуживает уважения.

Разбирая фонды мировых судей Смоленского уезда можно познакомиться с работой и полицейских урядников, которым предписывалось «охранять общественное спокойствие и следить за проявлением каких бы то ни было действий и толков, направленных против правительства, власти и общественного порядка». По указанию станового пристава урядники проводили предварительное следствие, опрос свидетелей и выясняли всё факты по жалобам, поступившим в уездную полицию.

Перенесёмся читатель в год 1888. Засыпаны глубоким снегом окрестности Хохлова, стоят трескучие морозы. 29 января крестьянин деревни Лявщина Хохловской волости Минай Алексеев с жителями Куцовщины Лукьяном Ларионовым, Бонифатием Ивановым и Савелием Егоровым отправились на санях в лесную дачу владельца сельца Тростянки дворянина Ивана Михайловича Энковича. На природе пейзане не шашлыки жарили, а, взявшись за остро наточенные топоры, быстренько нарубили воз берёзовых дров. Выехав на проезжую дорогу браконьеры, а как их ещё называть, столкнулись нос к носу с сыном владельца лесной дачи Василием Ивановичем Энковичем. В руках сын дворянский держал охотничье ружьё, чем крайне напугал Бонифатия с Савелием. Они почли за лучшее сбежать и быстренько скрылись в лесной чаще.

Недоросль дворянский взялся обвинять крестьян в краже леса, упоминая, что, мол, уже не в первый раз происходят налёты на лесную дачу Энковича. Мужичье отвечало в том духе, что зима морозная, избы топить нечем, а в этом месте они первый раз. Вон вокруг сколько леса, авось от вас не убудет. Василий свет Иваныч приказал ехать в Тростянки и объясняться с его отцом. Минай с Лукьяном набычились, да и потянули топоры из-за поясов. Хотя и вооружённый, молодой Энкович ушёл с дороги в снег на обочину, матеря собеседников на чём свет стоит. Доберётся, мол, до вас становой пристав, я вас иродов знаю и с превеликим удовольствием заложу. Сани тронулись с места, но тут до крестьян дошёл смысл сказанного дворянином. Минай натянул вожжи, и с топором в руках выскочил с саней. Лукьян замешкался. Энкович, видя злую физиономию Алексеева, выстрелил из ружья в сторону саней. Весь заряд утиной дроби пришёлся в затылок и шею Ларионову. Минай запрыгнул обратно на сани и погнал лошадь в сторону своей деревни.

1-го февраля Лукьяна Ларионова обследовал уездный врач Рудковский. Ларионову очень повезло, что воротник овчинного тулупа был поднят, а меховая шапка надвинута пониже. На небольшом расстоянии и утиная дробь могла наделать дел. А так всего несколько дробин пробили овчину и застряли неглубоко в коже. Ларионов и Алексеев обратились к становому приставу с жалобой на Энковича, мол, бродит по лесу, что твоё привидение, да ещё и в людей из ружья стреляет ни за что, ни про что. Урядник 2 участка 1 стана Смоленского уезда Михайла Нестеров начал предварительное расследование. Василий Энкович подтвердил, что стрелял из ружья в Ларионова. Но он рассказал о постоянном воровстве леса из лесной дачи Тростянок, из-за которого ему приходится постоянно обходить владения отца своего. Расхищение леса подтвердили Иван Михайлович Энкович и проживающий там же в Тростянках дворянин Дмитрий Петрович Худолеев. Младший Энкович рассказал уряднику, что стрелял дабы отпугнуть воров, кинувшихся на него с топорами.

Бонифатий Иванов показал, что в лесной даче Энковича 29 января был, но лес не воровал и, увидев вооружённого дворянина, убежал. Савелий Егоров вообще всё отрицал. Нигде не был, ничего не слышал и не видел, знать ничего не знаю. Энковичи подали жалобу мировому судье о воровстве леса крестьянами. Мировой судья 4-го участка приговорил Миная Алексеева, Лукьяна Ларионова, Бонифатия Иванова и Савелия Егорова к штрафу в три рубля шестьдесят копеек каждого, а также к аресту на семь суток. Дело о стрельбе Василия Энковича передано в съезд мировых судей. Тут уж взыграло у старшего Энковича. В апелляционном отзыве он указал, что считает штраф, присуждённый крестьянам, и вовсе мизерным, так как лесу у него за эту зиму уворовано, по его мнению, аж рублей на 70 серебром. На четырёх страницах самым убористым подчерком Иван Энкович обвиняет крестьян в круговой поруке, укрывательстве лесных воров и много в чём ещё. Из этого делает вывод, что ежели Минай Алексеев и Лукьян Ларионов скрывают имена своих подельников, то и отвечать за весь порубленный лес должны они. Тем более, что урядник, обследовав лесную дачу, сделал вывод, что лес срублен в одно время и вывозился не на одних санях.

И ведь съезд мировых судей согласился с его доводами. Жалобу Ларионова оставили без рассмотрения, решение мирового судьи отменили, а Минаю и Лукьяну присудили штрафу на 49 рублей 20 копеек серебром. Однако вот тут нашла коса на камень. Становой пристав Неверович смог получить с Алексеева и Ларионова только 18 рублей денег, которые и передал Энковичу. Оставшуюся сумму ни он, ни сменившие его на этой должности его Келес и Арбузов взыскать с крестьян не смогли. Ещё в 1894 году Иван Михайлович Энкович пишет прошения в Смоленский уездный съезд об этих деньгах.

Надо сказать, дорогой мой читатель, что Иван свет Михайлович воюет с окрестными крестьянами уже лет как двадцать с лишком. И жалобы его, написанные на хорошей бумаге, крупным разборчивым почерком заполонили и уездное полицейское управление, и уездное по крестьянским делам присутствие. Мало того, мирового посредника наш эпистоляр достал так, что он просто не реагирует на его «сопли и вопли». А Энкович всё требует материального возмещения своих убытков. Вот, например, к сентябрю 1864 года у владельца Тростянок остались нескошенные луга по причине плохой погоды. Каковые луга были в чересполосном владении с жителями деревни Журавщина. Некоторых из которых за порубку леса в своей даче Энкович посадил-таки в тюрьму. И надо ли удивляться, что скот из Журавщины забрёл на луг Ивана Михайловича. Казалось бы, да и бес с ним, с рогатым, ведь сена с того луга уже не получишь. Но не таков отставной коллежский регистратор. По приказу Энковича работники из Тростянок при арефинском сотском задержали на лугах своего хозяина коров и овец из Журащины. Но журавинские мужики свою скотину отбили, хорошо намяв бока людям Энковича. О сём безобразии Иван Михайлович 12 октября написал жалобу мировому посреднику 2-го участка Смоленского уезда Николаю Фёдоровичу Верховскому. Но тот никаких распоряжений по этому поводу не отдавал. В письме в Смоленский Мировой Съезд Энкович требует взыскать с арефинского сотского за упущения по службе, с деревни Журавщины взыскать убытки в размере 10 рублей, а также выявить виновных в «злоумышленной», как считает Энкович пастьбе скота и предать их суду.

В тот же съезд шлёт Энкович обвинения в адрес мирового посредника. Мол, ещё в декабре 1863 года в лесной даче Тростянки был пойман с поличным за порубкой государственный крестьянин Трифон Степанов, каковой и был передан с докладной мировому посреднику. Но Верховский, по словам Энковича, к текущему 1865-му году никаких распоряжений по этому поводу не сделал. Осенью 1864 по утверждению хозяина Тростянок крестьяне из Журавщины сломали ему изгородку на огороде. Хохловский волостной старшина, осмотрев поломку, только пожал плечами и заявил, что он ни разу не сыщик, и даже не полицейский урядник. Верховский получил от Энковича очередную жалобу с требованием взыскать с виновных 15 рублей на восстановление забора. Или же, предлагал Энкович, мировой посредник может провести независимую оценку ущерба, и уже, по этой оценке, взыскивать с виновных. А в ответ тишина.

Каким-то совсем уж не радостным выдался для Энковича октябрь того пресловутого одна тысяча осемьсот шестьдесят четвёртого года. На гумне в Тростянках были «захвачены» работниками Энковича две свиньи государственного крестьянина Михаила Степанова, а вот четырём подсвинкам временно обязанного господина Щербова Никиты Дементьева удалось сбежать. Степанов оказался не робкого десятка и через четыре дня угнал со своего парового поля 23 гуся, загулявших на то поле из Тростянок. Иван Михайлович пошёл договариваться с наглым угонщиком, но дело повёл совсем уж по-своему. Энкович заявил Степанову, что раз он весь 1864 год пользовался в Тростянках бесплатно уругою для своего скота, то вовсе уж не должен был так скверно реагировать на задержание своих свиней, которые потравили много чего в огороде. Не найдя у крестьянина понимания, Энкович предложил поменять свиней на гусей. Но мужик должен оплатить стоимость потравы (3 рубля), а также содержание двух свиней четверо суток в Тростянках, каковое дворянин оценил в 96 копеек. Не срослось. Тогда этот крохобор предложил из 3—96 вычесть стоимость 23 гусей, по 5 копеек штука, но за потраву остальные 2 рубля 81 копейку внести. Степанов послал Энковича по известному адресу, объявив «баш на баш». Из Тростянок ему возвращают свиней, а он на то же самое поле пригонит энковичевых лапчатых.

Но взалкал уже помещик денег за потраву, не по чести было отступать. 8 ноября 1864 года мировой посредник Верховский, рассмотрев дело, присудил следующее: за потраву взыскать со Степанова 3 рубля, за содержание свиней в Тростянках 25 суток взыскать с него же 6 рублей (24 копейки в сутки). Однако и с Энковича посредник затребовал деньги за потраву поля и содержание гусей, что вылилось в сумму 3 рубля 56 с половиной копеек. Помещик снова завёл свой нудёж о бесплатном использовании хлевов под скот Степанова, но не был услышан чиновником. Что-либо платить Энкович отказался, пригрозив продать свиней. И действительно, не дождавшись денег от крестьянина, продал парнокопытных с торгов в Хохловском волостном правлении 22 ноября 1864 года, выручив 11 рублей 16 копеек. И всё равно посчитал, что крестьянин Степанов остался ему должен 2 рубля 88 копеек. В отместку Степанов перестал кормить гусей. Мировой посредник по просьбе Энковича провёл проверку птицы и оценил её в 3 рубля 20 копеек. Крестьянин был готов уже и вернуть гусей, но Энкович, заявив, что гуси эти совсем другой породы, видимо поменянные Степановым в Смоленске, да и тощие слишком, забирать птичек отказался. И запросил со Степанова по 5 рублей за старых гусей, и по рублю за молодняк, насчитав на коленке аж 43 рубля. Для введения мирового посредника в полный ступор, владелец Тростянок присовокупил сюда же и 5 рублей транспортных расходов за поездки к мировому посреднику. Охреневший Верховский больше лично общаться с Энковичем не пожелал, а в письме от 2 декабря потребовал принять гусей и выплату по 25 копеек за птицу. И снова Иван Михайлович строчит жалобы в съезд мировых посредников. Такие вот интересные кадры проживали совсем от Хохлова неподалёку.

Конец августа, на полях кипит работа. Владелец сельца Рагозино Григорий Афанасьевич Заколишин заявил в полицию, что в ночь на 26 августа с его луга было похищено 8 коп сена общим весом до 120 пудов. Заколишин оценивал украденное сена в сумму около сорока рублей серебром. След телег, на которых увезли украденное сено, вёл от луга Заколишина мимо сельца Тростянки в лесную дачу владельца Тростянок Петра Павловича Телеснина. В оной даче Нестеров сено и обнаружил. Опросив хозяина и жителей Тростянок, урядник стал подозревать в краже жителей деревни Даньково Хохловской волости Прокопа Уколова, Федота Макарова, Евдокима Герасимова и Артёма Маркелова. В этот август вышеназванные крестьяне нанялись с половины к Телеснину и ночевали у него во дворе. По свидетельству жительницы сельца Тростянок Макриды Андреевой и её мужа Прокофия Васильева половинщики куда-то уезжали со двора Телеснина рано утром. Однако после опроса Телеснина, который заявил, что половинщики ночевали в закрытом снаружи сарае и выехать никуда не могли, свидетели показания поменяли.

Вроде бы тупик. Но урядник при осмотре места преступления проявил недюжинную наблюдательность. У одной из телег, на которых увезли украденное сено, задние колёса были в ходу шире передних. Также правое заднее колесо той телеги было укреплено металлической шиной. Телега Евдокима Герасимова полностью попадала под это описание. Хотя работники Телеснина в один голос утверждали, что никуда не отлучались и сена не воровали, урядник Нестеров доложил о результатах расследования становому приставу, а тот отправил дело мировому судье 4 участка Смоленского уезда. Мировой судья приговорил всех подозреваемых к трём месяцам тюрьмы. Мужички скинулись и наняли поверенного, который отправил апелляционный отзыв в съезд мировых судей. Но и оный судебный орган под председательством Александра Николаевича Вонлярлярского встал на сторону Заколишина и приговор мирового судьи утвердил.

И снова январь, но уже 1889 года. И снова наш знакомый урядник Нестеров идёт по следу. След этот санный, ведёт от ляда лесной дачи вдовы действительного статского советника Софьи Владимировны Муравьёвой, что неподалёку от сельца Пелетчино (Пелещино) к деревушке Ёловка всё той же Хохловской волости. Сторож ляда Муравьёвой крестьянин деревни Клычево Лобковской волости Григорий Сергеевич Лыбин заявил полицейскому уряднику о краже с ляда нескольких возов выкорчеванных пней. По рапорту Нестерова след привёл напрямую ко двору одного из жителей Ёловки Лукьяна Митрофанова. Вот тут я Михайле Нестерову не поверю, места проезжие, вряд ли можно так определиться с санным следом. Тут тебе рядом, и деревня Маньково, и господский дом Маньково, и одна из дорог на село Рай, и дорога в сторону Лубни через Хлясино. Есть у меня большое подозрение, что Лукьяна кто-то из деревенских просто сдал. Ну как бы то ни было, Нестеров с понятыми крестьянами деревни Коробово Силаем Евдокимовым и Иваном Николаевым да с полесовщиком Лыбиным нагрянули на двор к Лукьяну Митрофанову. На дворе у Митрофанова обнаружено два воза пней, часть из которых уже была поколота на дрова. Самого Лукьяна дома не оказалось, сестра его Софья про пни ничего сказать не могла. Нестеров прошёлся по всей Ёловке. Урядник с понятыми обнаружили пни с ляда Муравьёвой и у Бориса Яковлева, и у Корнея Ермолаева. Полесовщик признал пни за похищенные, мол, по породе деревьев подходят.

Борис Яковлев заявил Нестерову, что купил означенные пнёвья у Ивана Трофимовича Протасова, проживающего в Смоленске в собственном доме у Одигитриевской церкви. А вот Корней Ермолаев признался, что воз пней привёз с Александровского ляда господина Энгельгардта, где накопал пни без дозволения хозяина. То же про найденные у него пни заявил и Лукьян Митрофанов, спрошенный на следующий день урядником.

В апреле мировой судья 4 участка разобрал дело о краже пней с ляда Муравьёвой. Свидетель Протасов объяснил, что действительно позволил на своей лесной даче Яковлеву и Ермолаеву подбирать на дрова макушки и сучья. Но вот корчевать пни не разрешал. Свидетели со стороны обвиняемых показали, что видели, как Мирофанов и Ермолаев везли на санях пни со стороны Александровского и их путь проходил мимо лесной дачи Муравьёвой. Мировой судья принял во внимание, что следы вели от ляда Муравьёвой в Ёловку, и что пни тождественны по породе деревьев и способу корчевки пням с того же ляда, приговорил Лукьяна Митрофанова 24-х лет, Корнея Ермолаева 22-х лет и Бориса Яковлева 50-ти лет за кражу к трём месяцам тюрьмы каждого. Помимо этого, Лукьян Митрофанов оштрафован в пользу госпожи Муравьёвой на 1 рубль серебром, с Ермолаева взыскали 50 копеек, а с Яковлева 2 рубля. На обвиняемых возложили также и вознаграждение свидетелю Лыбину в размере 2 рубля 40 копеек.

В марте 1889 года десятский деревни Кловка Яков Борисович Солодков заявил приставу 1-го стана Смоленского уезда, что им замечена постоянная ночная торговля в трактире купца Рожнова. Оную торговлю ведёт крестьянин Семён Семёнов. Все увещевания десятского Семёнов пропускал мимо ушей, продавая по ночам водку страждущим. Было такое, что Семёнов совместно со своим племянником попытались кулаками объяснить десятскому не лезть в чужие дела. Приехавшему в Кловку Нестерову Солодков свои сведения о незаконной ночной торговле подтвердил, добавив, что своих часов у него нет и ориентировался он по времени на часах в трактире, висевших над стойкой. Якобы время на них было уже около часу ночи. Семён Семёнов заявил уряднику, что вовсе не час ночи был на часах. Десятский заходил к нему в трактир около девяти часов вечера. В качестве свидетелей этого Семёнов назвал смоленских мещан Илью Денисова и Ивана Иванова, проживающих в Кловке, крестьян деревни Глушицы Хохловской волости Василия Петрова с братом его, имени которого Семёнов не знает, безземельного крестьянина Хохловской волости Николая Нилова и приказчика трактирного заведения в Глушицах Солнцева.

Алексей Прокофьевич Солнцев объяснил уряднику Нестерову, что по приезду в Смоленск бывает в заведении Рожнова в Кловке, но никого из названных Семёновым людей не знает. Не видел он в бытность свою в феврале в трактире и десятского Солодкова. Илья Денисов и Иван Иванов смогли лишь сказать, что в мясоед в феврале допоздна засиделись в трактире Рожнова, и да, приходил десятский спрашивал у Семёнова время. Тот ему ответил, что около 12 часов. Семёнов же стоял на своём, времени было 9 вечера. Остальных названных трактирным сидельцем свидетелей Нестеров найти не смог. По сведениям десятского деревни Глушицы Фёдора Антипова Василий и Филипп Петровы уехали на заработки. Где обретается Николай Нилов вообще никто в округе не знал. Все эти сведения Нестеров доложил приставу 1 стана, а тот отправил дело на рассмотрение мировому судье. Судья 5-го участка Смоленского уезда Александр Николаевич Вонлярлярский приговорил безземельного крестьянина Дубосищенской волости Ельнинского уезда Семёна Семёнова к штрафу в 25 рублей. Семёнов потратился на юриста, и тот в апелляционной жалобе в съезд мировых судей разнёс решение мирового судьи в пух и прах. Всё по мнению поверенного было не так в том решении, начиная с того, что по закону штрафам подвергаются хозяева заведений, а отнюдь не сидельцы. Так же юрист опротестовал применённую к Семёнову 41 статью Уложения о наказаниях, указывая что поздняя торговля попадает под статьи 511 и 615 Уложения о питейных сборах. А те статьи и вовсе не распространяются на заведения для продажи напитков в уезде, да ещё и на большой проезжей дороге. Также представитель Семёнова указывал на предвзятое отношение к тому десятского Солодкова, спевшегося с конкурентом Рожнова, виноторговцем, державшим в Кловке винную лавку. Съезд мировых судей приговор по делу Семёнова отменил.

Иногда правосудие в царские времена просто ставит меня в тупик. Такие выверты бывают что ой. Да и вообще, из документов следует, что Краснинский большак совсем не спокойное место. Аж жутко рядом жить.

Ну да ладно к делам: в марте 1905 года крестьянин деревни Ширяево Хохловской волости, со своим подельником на Краснинском большаке ограбили Ицку Лейбовиича Россенберга. Отобрали у него кошелёк с 20 рублями денег, а с саней похитили котомку с селёдкой, булкой хлеба и молитвенником. При этом держали Ицку за руки и наносили ему ПОБОИ.

Вердикт присяжных: виновны, но без насилия, поэтому достойны снисхождения. Как так, почему без насилия — морду ведь набили? Непонятно.

В феврале 1906 два жителя Михновки вытряхнули из проезжающих саней дворянина Константина Васильевича Губина. Затем и самого Губина вытряхнули из шубы. Ну и в порыве социальной справедливости — революция на дворе всё же, набили ему морду и отобрали бумажник с деньгами.

Вердикт присяжных, догадываетесь какой? Ага — виновны, но без насилия.????

Но есть дело, которое мне просто очень понравилось. 1855 год, между Уфиньей и Корытней ограбили и избили дворовую женщину госпожи Кардо-Сысоевой. Отобрали деньги и какие-то вещи её госпожи, которые дворовая куда-то несла. Становой пристав произвёл следствие. По описанию нападавшего нашёл похожего мужика и произвёл у него обыск в доме. Ни вещей, ни денег не нашёл. Однако приказал сотскому доставить мужика в Смоленск для суда. И укатил в город. Сотский повёз мужичка в суд. Уж не знаю о чём они там гуторили, но конвоируемый попытался сбежать. Сотский как мог его ловил. И поймал. В порыве к свободе преступник наш искусал сотскому все руки. Да до крови, вот ведь паразит эдакий.

Вердикт суда: в ограблении дворовой женщины госпожи Кардо-Сысоевой «оставить в подозрении», а за покусание рук сотскому отправить в арестантские роты гражданского ведомства на один год и девять месяцев. Во, блин, дают!!!

Голливуд да бывшие европейские социалистические кинокомпании, снявшие немало фильмов про Дикий Запад, приучили нас к определённому виду почтовой кареты. Этот сейф на колёсах, запряжённый восьмёркой горячих лошадей, носится по прерии, поднимая клубы пыли. Но далеко не такова почта в Смоленской губернии. Еле ползёт по ухабам Краснинского большака почтовая телега, две лошадки в запряжке, кучер и почтальон с обнажённой шашкой на облучке. Этой неторопливостью и воспользовались четверо злоумышленников, каковые ясным днём 11 мая в семи верстах от Корытнянской почтовой станции, откуда и начала свой неторопливый путь почта, в лесу между Хохлово и Лубней напали на почтальона Ивченкова и кучера Смоленской конной почтовой станции Подолякина. Павел Ивченков получил удар дубиной по голове и отключился. Один из нападавших, здоровенный детина в маске и красной рубахе, выхватив у сомлевшего почтальона шашку из рук, рубил тележные гужи, другой, такой же здоровый, но в «пинджаке с карманами», контролировал обалдевшего от таких жизненных сложностей ямщика. Ещё двое опиджаченных нападавших вырывали из обвязки почтовой телеги кожаную одиннадцатифунтовую почтовую сумку. Забрав у почтальона ещё и револьвер, грабители скрылись в лесу.

Пришедший в себя Ивченков попросил о помощи попавшегося на большаке крестьянина, но тот, испугавшись залитого кровью почтальона, почёл за лучшее скрыться в том же лесу. Только две арефинские женщины, шедшие из Лубни, прониклись бедами и привели из Хохлово подмогу — человек пятнадцать мужиков во главе с волостным старшиной и зачем-то священника. Связав порубленные гужи, крестьяне отвезли Ивченкова в село и передали фельдшерице в медицинский пункт. Получив первую помощь, почтальон поведал свою историю ограбления волостному правлению, после чего был сопровождён с телегою в Смоленск. Куда добрался только к двум часам ночи. Позднее время отнюдь не помешало начальнику Смоленской почтово-телеграфной конторы коллежскому советнику Владимиру Ивановичу Штальбергу устроить Ивченкову новый допрос. Результатом чего стал акт о похищении из почтовой телеги почтовой сумки №5497, 11 фунтов весу с различной корреспонденцией, отправленной в Смоленск из Корытнянского почтового отделения. Только после составления этого акта почтальона Ивченкова направили на лечение в Смоленскую губернскую земскую больницу. Смоленское уездное полицейское управление найти похитителей так и не смогла. В это смаое время в губернии началась целая волна эсэровских «эксов». Грабили почтовые кареты, производили нападения на дома купцов, дворян и прочих зажиточных граждан. Шайку эту накрыли в Рославле агенты Смоленского сыскного отделения только в конце 1908 года. С большой долей вероятности можно предположить, что нападение на Краснинском большаке также их работа.

Начальник почтальона Ивченкова Штальберг оценил утраченные револьвер и шашку в 26 рублей 10 копеек. Помимо различной корреспонденции в кожаной почтовой сумке были деньги, отправленные по почте в смоленск и другие города Империи на общую сумму в 207 рублей. И надо сказать, что от грабителей пострадали и мои родственники. Один из переводов на 2 рубля имел адресатом некоего Куйкина. Как раз в это время в Ревеле в 89 пехотном Беломорском полку проходили срочную службу Василий Дормидонтович Куйкин, мой прадедушка, и его племянник Максим Иванович Куйкин. Скорее всего деньги были отправлены Максиму его отцом Иваном Дормидонтовичем, так как по архивным документам в это время жена Василия Арина Петровна жила в Смоленске, устроившись няней в какой-то богатый дом. И уж она-то могла переслать какое-либо вспоможение мужу напрямую из Смоленска.

Очень правильно сказано — кому война, а кому мать родна. В 1915 -16 годах Смоленская губернская земская управа развернула большую работу по поставкам материальных ценностей для нужд армии. Причём через Всероссийские Земский и Городской Союзы. Всем известно для чего устраиваются при поставках в армию большие цепочки посредников? Правильно, чтобы бабло отмывать. И так вот они всё управили, что список предпринимателей, с которыми заключили контракты на поставки вызывает отчётливое желание надеть чёрную рубаху и взять в руки топор. Обижаются евреи, не обижаются — факты вещь упрямая. Почему-то на контрактах для армии в Смоленской губернии зарабатывали практически только купцы-евреи. Ну и чтобы не быть голословным.

1916 года сентября 27 дня мы, нижеподписавшиеся, по уполномочию Смоленской Губернской Земской Управы, председатель Управы, Камергер Двора ЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА Александр Михайлович Тухачевский и 1-й гильдии купеческие сыновья Симха и Бениамин Абелевичи Рубиновичи, проживающие, Симха на станции Мостовая МВРЖД, а Бениамин на станции Стодолище РОЖД, заключили договор о нижеследующем:

Смоленская Губернская Земская Управа, во исполнение принятой на себя поставки деревянных снарядных ящиков Всероссийским Земскому и Городскому Союзам по снабжению армии, сдала Симхе и Бениамину Рубиновичам, под круговую их поруку, поставку четырёх тысяч пятисот штук деревянных снарядных ящиков под перевозку трёхдюймовых гранат французского образца по цене три рубля 70 копеек за штуку… всего на сумму шестнадцать тысяч семьсот пятьдесят рублей.

Александр свет Михалыч, камергер двора выступал также и в роли Председателя Смоленского губернского комитета Всероссийского земского и городского союзов. В этом качестве он заключил в октябре 1915 года контракт на поставку семидесяти пяти тысяч земленосных мешков (сшитых согласно приложенным техническим условиям) с мещанином города Дисны Виленской губернии Абрамом Евелевым Файвишевым-Марголисом. Общая стоимость контракта — двадцать восемь тысяч сто двадцать пять рублей.

В декабре того же 15 года мстиславльский мещанин Мендель Абрамов Двосин, проживающий в городе Дорогобуже подрядился на поставку от двадцати двух до двадцати пяти тысяч осиновых лопат, с доставкой их на станцию Дорогобуж Александровской ЖД. Цена за лопату в зависимости от размеров от двадцати двух до тридцати копеек за штуку.

В сентябре 1916 года был заключён контракт с купцом города Борисова Могилёвской губернии Иосифом Гилевичем Кролем, проживающим в гостинице «Россия» на Базарной площади города Смоленска. Контракт на поставку десяти тысяч торб по техническим условиям с доставкой на склад Губернской Земской Управы в Смоленске стоил в общей сложности пять тысяч триста рублей.

18 октября 1916 года шумячский мещанин Климовичского уезда Могилёвской губернии Берка Гильков Черняк, проживающий в Смоленске на Потёмкинской улице в доме Петрова, и витебский мещанин Гирша Борохов Киссин, проживающий в Смоленске на Александровской улице в доме Петрова были подряжены на поставку двух с половиной тысяч снарядных ящиков для трёхдюймовых гранат французского образца на сумму девять тысяч двести пятьдесят рублей.

Но есть луч света в тёмном царстве. Если евреи купцы в Смоленске и продавали пеньку и владели трепальными производствами, то делать что-то из неё они не умели, а может и не хотели. И вот для изготовления для нужд армии пятидесяти тысяч одноконных пеньковых кошелей для сена по цене один рубль 19 копеек в июле 1916 года был заключён контракт с крестьянами деревни Демидовка Хохловской волости Ефимом Дмитриевичем Костылевым, Леоном Родионовичем Костылевым, Павлом Никифоровичем Макаренковым, Степаном Антоновичем Алексеевым, Степаном Кирилловичем Малыкиным и Яковом Даниловичем Молоденковым. Уж не знаю почему контракт со стороны Управы подписывал заместитель председателя Платон Алексеевич Вакар. Возможно камергер отбыл ко Двору, а может не захотел общаться с сиволапыми. История умалчивает. Мужики взялись за дело рьяно, но к январю поняли, что не справляются. И приняли в своё предприятие крестьянина той же деревни Осипа Ивановича Мухина. И контракт выполнили. Да видимо так хорошо, что в июле 1917 года с ними же заключили ещё один контракт на поставку тех же кошелей для сена в количестве 12 500 штук.

Смоленский уездный воинский начальник

Дорогой читатель позволь познакомить тебя с чиновником Российской Империи через руки которого прошло практически всё мужское население призывного возраста Хохловской волости Смоленского уезда. Прошу любить и жаловать — Смоленский уездный воинский начальник. Должность эта была введена 26-го августа 1874 года Временным Положением об управлении местными войсками (объявлено приказом по Военному Ведомству №251), согласно которому управление местными войсками в 8-ми округах Европейской России осуществлялось с помощью трехчленной системы:

1) Начальник Местных войск округа (с правами командира корпуса);

2) Губернский Воинский Начальник (с правами начальника дивизии);

3) Уездный Воинский Начальник (с правами командира полка)

Именным указом Государь Император повелеть соизволил:

— Для приведения в исполнение распоряжений по мобилизации и комплектованию войск, по учёту и призыву на службу и в учебные сборы чинов из запаса армии, по сформированию несодержимых в военное время резервных и запасных частей и вообще по выполнению внутренней воинской службы, усилить состав существующего местного управления образованием новых Управлений Уездных Воинских Начальников, подчинив сих Начальников ведению остающихся и впредь Губернских Воинских Начальников.

Однако, уже в 1881 году в столице посчитали, что больно много воинских начальников выходит на губернию. И должность губернского воинского начальника была упразднена. Уездный воинский начальник стал напрямую подчиняться начальнику местной бригады.

Как вы понимаете, дорогой читатель, из документов сего имперского прообраза советских райвоенкоматов можно почерпнуть немало интересной информации о предках мужского пола. Служивших в Российской Императорской Армии, получивших льготу (одну из довольно-таки многих) и зачисленных в ратники ополчения, служивших на сверхсрочной военной службе, мобилизованных в период войны и демобилизованных (по разным причинам, об этом поговорим чуть ниже). Так уж вышло, что все мои предки и предки моей жены проживали в Хохловской волости Смоленского уезда. Посему на их документы в фонде Смоленского уездного воинского начальника и будем ориентироваться. А документов военным писарям приходилось оформлять не мало. Тут и алфавитные списки состоящих на учёт постоянно проживающих в уезде нижних чинов запаса. И только оных списков было аж 18, по числу сроков службы запасных. Послужные списки, выписки из алфавитов, приёмно-формулярные списки на призванных в армию. Как мы понимаем, в управлении уездного воинского начальника делопроизводитель и писаря трудились не покладая рук. Раззудись плечо, размахнись рука… скрипи перо, скрипи. Хот я нет, конечно, стучи клавиатура, стучи.

Итак, год 1898. Должность смоленского уездного воинского начальника исполняет полковник Георгий Ефимович Кривошей. Листаем приёмно-формулярный список на новобранца Новиченкова Сергея Степановича, каковой на службу явился и на казённое содержание поступил 1 ноября 1898 года.

Заявление о состоянии здоровья: здоров;

Под номером 114 приписан к 1-му призывному участку Смоленского уезда;

Крестьянин Хохловской волости деревни Вербилово;

Время приёма на службу: 18 октября 1898 года; срок службы считается с 1 января 1899 года;

Год, месяц и дата рождения: 1876 октябрь 13;

Измерения: рост 2 аршина 4 и 4/8 вершка (около 164 см., прямо скажем не гренадёр); объём груди: 19 и 6/8 вершка (86.9 см.);

Признан годным к строевой службе;

Вероисповедания православного, холост;

Малограмотный, по занятию хлебопашец;