Бесплатный фрагмент - Ход шашечной Принцессы

Вступление

Анна Гордеева: ходы, которые меняют всё

Шашечная доска — её первая вселенная. Восемь на восемь клеток, строгая гармония черного и белого, где каждый ход — мысль, облеченная в движение. Двадцать пять лет Анна Гордеева дышала этим воздухом: запахом полированного дерева турнирных столов, тишиной, наполненной гулом концентрации, сдержанным шуршанием секундомера. Она была «принцессой шашек» Москвы — титулом, данным ей когда-то восхищенной прессой и намертво прилипшим к ее образу. Образу безупречному: потомственная интеллигенция из старой московской семьи, где книги ценились выше мебели, а честь — выше удобства; гроссмейстер с холодным, как гранит, умом и молниеносной интуицией; многократная чемпионка, чья игра была эталоном изящной, почти математической агрессии.

За этим фасадом — тонкой работы фарфоровой куклой в мире суровых спортивных баталий — жила другая Анна. Та, что впитывала иронию Честертона и парадоксы Достоевского, цитировала наизусть Бродского за чашкой крепкого чая и видела в шашках не просто спорт, а язык, философию, наследие. И та, что вела изнурительную, невидимую миру войну на два фронта.

Первый фронт был внешним: медленный, но неумолимый упадок шашечного мира. Турниры, теряющие финансирование; клубы, закрывающиеся под натиском коммерческих аренд; молодые таланты, уходящие в цифровые миры, где правит мгновенный результат. Её мир, мир глубинной стратегии и титанической умственной работы, растворялся, как последний островок в океане небытия. Она боролась — читала лекции, писала статьи, пыталась быть мостом между аристократической традицией игры и новым веком. Но чувствовала себя Кассандрой, чьи пророчества об истинной ценности этого искусства разбивались о стену равнодушия.

Второй фронт был внутренним и куда более беспощадным. Её собственное тело. Для ума, тренированного видеть комбинации на двадцать ходов вперед и держать под контролем малейшие переменные на доске, тело стало непокорным, хаотичным полем боя. Перфекционизм, делавший ее чемпионкой, обратился против неё. Каждая складка, каждый грамм, каждый отраженный в зеркале изгиб подвергался жестокому анализу, становился объектом тотальной стратегии по обузданию и исправлению. Диеты, режимы, изнуряющие тренировки — не для здоровья, а для соответствия призрачному идеалу безупречности, который она сама же и создала. Тело, должно было быть таким же идеальным инструментом, как и её интеллект, стало навязчивой идеей, тираном, отнимающим силы, время и — что самое страшное — радость от игры. Истинное призвание, чистый восторг от найденной на доске красоты, вытеснялось маниакальным счетом калорий и ненавистью к собственному отражению.

И она проиграла. Ту самую, бесконечную и изматывающую битву. Не на турнирной доске под взглядами судей, а в тишине своей квартиры, глядя в окно на спящую Москву. Проиграла битву с весом, с невозможными идеалами, с призраком, который она сама же и вызвала. Она сдалась. Но не врагу — реальности. Хрупкости, человечности, праву быть не идеальной, а живой.

И в этой капитуляции, в этом мужественном опускании «Золотой шашки», она обрела не поражение, а странную, горьковатую свободу. Свободу перестать быть «принцессой» — этим красивым, но тесным и невероятно тяжелым титулом, короной из колючей проволоки. «Принцесса» должна быть безупречной, легкой, недосягаемой. «Принцесса» — это образ для других.

Теперь она просто — Мастер. Звание, заслуженное трудом, а не данное по праву образа. Звание, которое говорит не о том, как она выглядит, а о том, что она умеет. О том, кто она есть. Мастер может иметь морщины усталости и неидеальный силуэт. Мастер может быть уязвимым. Мастер может, наконец, сосредоточиться на единственно важной битве — за душу шашек, за право своего мира на существование. И первый ход в этой новой партии уже сделан: корона сломана, доска ждет. Игра начинается с чистого листа.

Саша Игин — Член Российского союза писателей.

Акт I: Зыбкое величие. Падение первой пешки

1. Экспозиция: Корона под вопросом

Глава первая. Тихий триумф

Кристалл хрустального кубка поймал отсвет единственного софита, отбросив на темный паркет прыгающий зайчик света. Анна Гордеева держала его в руках, ощущая противоестественную легкость дешевого приза. «Победителю Московского международного турнира по русским шашкам». Титул звучал громко, почти космически, но контрастировал с реальностью: просторный зал Дома шахматиста на Гоголевском бульваре был пуст на две трети.

Аплодисменты — редкие, вежливые — отзвучали. Члены оргкомитета уже спешили к выходу, торопясь на какие-то свои, настоящие дела. Журналистов было пятеро: трое из них зевали, один листал ленту в телефоне, и только пожилой корреспондент «Советского спорта» смотрел на нее с искренним, но усталым участием.

«Анна, поздравляем с… э-э-э… с уверенной победой! — голос ведущего церемонии звучал как заезженная пластинка. — Это уже… сколько по счету?»

«Восьмой титул чемпиона Москвы», — тихо, но отчетливо поправила Анна. Улыбка, отрепетированная перед зеркалом до идеальной кривизны губ, не дрогнула. Перфекционизм — ее и проклятие, и ремесло. Он вытачивал каждую комбинацию на доске, каждый жест на публике. Даже разочарование должно быть безупречным.

«Восьмой! Впечатляюще! — ведущий оживился, почуяв возможность закончить быстрее. — Скажите, Анна, в чем секрет такой стабильности в наше непростое для интеллектуальных игр время?»

Вопрос висел в воздухе, тусклом от пыли в лучах софита. Анна положила кубок на бархатную подушечку. Ее взгляд скользнул по рядам пустых кресел, задержался на табличке с призовым фондом — сумме, за которую в соседнем ресторане можно было арендовать банкетный зал на вечер. На часах ее деда, швейцарских, с эмалевым циферблатом, который помнил еще довоенные московские турниры, где битвы мысли собирали аншлаги.

Внутри что-то надломилось. Тонкая, как паутинка, но прочная нить, на которой она годами держала свое разочарование. Перфекционизм требовал молчать, кивать, благодарить. Но другая ее часть — та, что помнила, как дед учил ее ходам на этой же, семейной, шашечнице из карельской березы, — взбунтовалась.

«Секрет? — ее голос, низкий и ровный, заполнил зал. — В способности концентрироваться на доске, игнорируя фон. Вот видите эти пустые кресла? — Она легким движением головы указала на партер. — Они — идеальные зрители. Не шуршат, не щелкают фотоаппаратами. А этот кубок… — она дотронулась до хрусталя кончиком пальца, — он очень символичен. Такой же легкий, прозрачный и хрупкий, как интерес публики к нашему спорту. Мы играем в эпоху, когда скорость ценится выше глубины, а клик — выше мысли. Наши победы тихи, как ход дамки. Наше поражение — это вот это молчание».

Она замолчала, слегка откинув голову. Строгий фасон ее темно-синего костюма, классическая стрижка каре — все это было частью образа «принцессы шашек», как ее когда-то, давно, с восторгом назвала пресса. Образца интеллигентности, сдержанной силы. Никто не видел, как сейчас, под ребрами, сжимается холодный ком.

В зале на секунду повисла тишина, а затем вспыхнули вспышки. Тот самый корреспондент «Советского спорта» грустно улыбнулся. Зевающие журналисты оживились, уткнувшись в диктофоны. Вот оно, поняла Анна. Не семнадцать безукоризненных партий, не блистательная эндшпильная комбинация в финале. А колкое замечание. Гротеск.

Интервью после этого длилось недолго. Все вопросы крутились вокруг «профанации спорта», «забвения традиций». О самой игре, о том, как она в седьмом туре вырвала победу у китайского вундеркинда, найдя единственный путь в лабиринте его защиты, — ни слова.

Когда она вышла на осенний Гоголевский бульвар, кубок в его дешевом футляре был небрежно засунут в хозяйственную сумку из плотной ткани, рядом с блокнотом Молескин и томиком Бродского. В ушах стоял гул не от аплодисментов, а от собственных слов. Она переиграла, сделала неверный ход. Дед, настоящий гроссмейстер, человек, чья фотография висела в этом же Доме шахматиста, никогда не позволял себе такого. «Интеллигентность, Анечка, — говорил он, — это не про мягкость. Это про ответственность. В том числе и за молчание».

Холодный ветер гнал по асфальту желтые листья. Анна застегнула пальто, подняв воротник. Ее телефон завибрировал: сообщения от нескольких спортивных порталов с просьбой «прокомментировать ситуацию» и от младшей сестры Кати: «Слышала, ты устроила разбор полетов на церемонии! Браво! Хотя мама сказала, что ты погорячилась. Жду дома, заварила травяной».

Мама, конечно, с легкой горечью подумала Анна. Потомственная интеллигенция, для которой форма часто важнее сути. Где проигрыш, обставленный безупречными манерами, предпочтительнее некрасивой победы.

Она шла мимо особняков, в которых когда-то бывала на вечерах с родителями. Москва, ее Москва, менялась, обрастала иной скоростью, иным шумом. А ее мир — мир из шестидесяти четырех клеток, точных расчетов и тихих триумфов — сжимался, как шагреневая кожа.

Но внутри, под слоем иронии и усталости, горел тот же самый, знакомый с детства, неистовый огонек. Огонек, который заставлял ее сидеть над анализами до трех ночь, искать красоту в логике, совершенство — в движении простой деревянной шашки. Она проиграла сегодняшний пиар-турнир. Но она выиграла свои семнадцать партий. Безупречно.

Засунув руку в карман, Анна нащупала гладкую деревянную фигуру — свою счастливую, чуть обтрепанную шашку. Мир за пределами доски мог быть несовершенен, крив и несправедлив. Но на ее доске — ее вселенной — порядок и смысл еще можно было отстоять. Ход за ходом.

Она ускорила шаг, направляясь к метро. В голове уже выстраивались варианты. Завтра — анализ партий турнира. Послезавтра — тренировка с талантливым, но безалаберным десятилетним вундеркиндом из спортшколы. И тихая, незримая борьба. Не только с соперниками на клетчатой доске, но и с тем всеобъемлющим равнодушием, что давило тяжелее любой цейтнота.

«Принцесса шашек» усмехнулась про себя, ловя отражение в витрине дорогого бутика. Ее королевство было мало, а подданных — горстка. Но оно было её. И капитулировать она не собиралась.

Глава вторая. Клетчатая изоляция

Уют, как известно, вещь агрессивная. Он не просто существует — он отвоевывает пространство у хаоса, метр за метром, полку за полкой. И в этом смысле квартира Анны Гордеевой на тихой арбатской улочке была неприступной крепостью.

Утро начиналось не с кофе, а с тактильного ритуала. Прохладный паркет под босыми ногами, знакомые скрипучие половицы у книжного шкафа, бархатистая поверхность старинного глобуса у окна. Здесь каждый предмет имел вес, историю, голос. Книги не просто стояли — они населяли пространство: тома Булгакова и Платонова с закладками-билетами в Большой, собрание сочинений Набокова с дарственной надписью деда, прижизненное издание Бродского, привезенное из командировки отцом-дипломатом. На полках между ними ютились шашечные трофеи, создавая причудливый диалог: хрустальная ладья чемпионата мира соседствовала с «Мастером и Маргаритой», серебряный кубок межзонального турнира — с томом стихов Цветаевой.

Анна стояла у окна, держа в руках старую фарфоровую чашку. За стеклом плыла московская осень — скучная, деловая, равнодушная. Люди-точки спешили по своим координатам, не подозревая, что в этом доме, на третьем этаже, живет женщина, способная просчитывать комбинации на двадцать ходов вперед. Мир за окном был гигантской шашечной доской, где все двигались, как придется, нарушая все правила, и это раздражало ее перфекционистскую натуру.

Она отвернулась от окна. Взгляд упал на фотографию на пианино: девочка лет десяти, с серьезным, не по-детски сосредоточенным лицом, сидит за шашечной доской напротив деда. Николай Петрович Гордеев, профессор-математик, научил ее не только правилам, но и философии игры. «Шашки, Анечка, — это диалог, — говорил он, поправляя очки. — Молчаливый, но очень честный. Здесь нельзя солгать или сделать вид. Здесь ты обнажаешь свой ум целиком».

Он был прав. За шашечной доской она была собой — острой, безжалостной, ясной. Но стоило встать из-за столика — и мир снова становился шумным, нелогичным, требующим непонятных ей ужимок и компромиссов.

Звонок телефона разрезал тишину. Дисплей светился именем «Сергей Викторович», президента федерации.

— Анна Николаевна, доброе утро. Беспокою насчет интервью «Спорт-Экспрессу». Они хотят сделать материал к предстоящему чемпионату.

— Я давала интервью в прошлом месяце, Сергей Викторович.

— Это другое. Нужно… э-э-э… больше человеческого лица. Чемпионка, но и женщина, понимаете? Может, про хобби, про личную жизнь…

Анна почувствовала, как сжимаются ее плечи.

— У меня нет личной жизни, которая интересовала бы «Спорт-Экспресс». А хобби — чтение и неудачные попытки научиться играть на пианино. Это вдохновит массы?

Сергей Викторович засмеялся слишком громко.

— Ну, вы всегда так язвительно! Может, придумаем что-нибудь? Вы же фотогеничная. Может, съемка в необычной обстановке? Не в зале, а… я не знаю, в кафе, с котом?

У нее не было кота.

— Я подумаю, — сухо сказала Анна, уже желая положить трубку.

— Отлично! И еще… насчет спонсора. Банк «Прогресс» рассматривает возможность поддержки федерации. Их вице-президент, Андрей Колесников, большой поклонник… э-э-э… интеллектуальных игр. Хочет с вами пообедать. Чисто неформально.

«Чисто неформально». Эти слова в устах Сергея Викторовича всегда означали нечто прямо противоположное.

— Я не занимаюсь фандрайзингом, — отрезала Анна. — Я играю в шашки.

— Анна Николаевна, милая, вы же понимаете… Без денег нет турниров, нет сборов. Мир шашек — это не только гамбиты и турнирные таблицы. Это еще и бизнес. Ну, пожалуйста. Четверг, «Турандот», восемь вечера. Он человек светский, вам будет о чем поговорить. Вы же у нас эрудит!

Лесть была топорной, как ход новичка. Но за ней стояла неприятная правда: шашечное сообщество, которое должно было быть ее миром, ее семьей, все чаще напоминало это самое «общество» за окном — с его показной любезностью, меркантильностью и полным непониманием сути того, чем она жила. Для них она была «активом», «брендом», «лицом». Не Гордеевой, многократным гроссмейстером, а Гордеевой, которую можно посадить за стол с банкиром.

— Хорошо, — тихо сказала она, ненавидя себя за эту слабость. — Но только обед.

Положив трубку, она подошла к витрине, где за стеклом лежали ее самые ценные шашки: набор из карельской березы, подарок деда на первое взрослое чемпионство; резные янтарные, привезенные с побережья Балтики. Они молчали. Но их молчание было красноречивее любых слов Сергея Викторовича. Здесь, среди этих деревянных и каменных кружочков, царили чистота, порядок, ясные правила. Черные и белые. Ход — ответ. Победа или поражение, но честное, логичное, выстраданное.

Она взяла в руки янтарную шашку. Солнечный камень был теплым, почти живым. «Принцесса шашек Москвы». Это громкое прозвище из светской колонки одного журнала прилипло к ней, как жвачка к подошве. Оно было таким же фальшивым, как и предложение пообедать с банкиром. В сказках принцесс спасали рыцари. Ей же приходилось спасать себя самой — каждый день, каждый турнир, каждый ход. И ее крепость — эту квартиру с книгами и трофеями — от посягательств внешнего мира, которому не было дела до глубины комбинации, но который с удовольствием пожинал лавры с ее титулов.

Анна поставила шашку на маленькую перламутровую доску, стоявшую на журнальном столике. Расставила фигуры. Сыграла дебют «Обратная кол». Белые наступали, черные выстраивали эластичную защиту. Ее пальцы двигались автоматически, а мысли текли параллельным курсом. Обед в «Турандоте». Банкир. Интервью про «человеческое лицо». Чемпионат через месяц. Нужно было готовиться, анализировать партии основных соперниц — Соколовой с ее агрессивным стилем, молодой вундеркинда Беловой. Но вместо анализа в голове вертелась одна мысль: как объяснить человеку, который, скорее всего, путает шашки с шахматами, что это не просто игра? Что это — язык, на котором она мыслит? Мир, в котором она дышит полной грудью?

Черные совершили неочевидный, тихий ход, перехватывая инициативу. Анна улыбнулась. Вот он — красивый, почти поэтичный момент в игре, когда напряжение достигает пика, но внешне все спокойно. Никто из тех, кто звал ее на светские рауты или деловые обеды, никогда не поймет этой красоты. Для них доска — это черно-белые клетки. Для нее — целая вселенная.

Она встала, подошла к книжной полке, провела пальцем по корешкам. Остановилась на томике Мандельштама. Открыла наугад: «Мы живем, под собою не чуя страны…»

Да. Именно так. Она жила в своем мире, своей Москве — Москве книг, шашек, тишины и ясных правил. А под ним шумела, гудела, сверкала неоном и равнодушием другая Москва — чужая и безразличная. И мостом между ними служила только она сама — Анна Гордеева, тридцати лет, гроссмейстер, принцесса в шашечном королевстве и пленница в королевстве обыденности.

Она закрыла книгу. До четверга оставалось два дня. До чемпионата — месяц. А прямо сейчас была только эта тишина, эта доска и бесконечное пространство для мысли, где не было места банкирам, навязчивым интервью и требованию быть «проще, человечнее». Здесь, в клетчатой изоляции, она была собой. И этого пока хватало. Хотя где-то в глубине, под слоем иронии и перфекционизма, уже шевелился тот самый вопрос, который она боялась задать себе вслух: а хватит ли этого навсегда?

Глава третья. Старые запасы

Пыль, поднятая чемпионатом, осела. Золотая медаль, холодная и неожиданно тяжелая, лежала на бархате футляра, на комоде в гостиной. Анна не убрала ее в шкаф. Она оставила на виду, как обвинительный приговор, который должен видеть каждый день. Особенно она сама.

Поздравления от федерации, коллег, учеников из школы шашек, что она содержала на Арбате, давно прочитаны и забыты. Цветы завяли. В соцсетях — восторженные посты о «непобедимой Гордеевой», «королеве, вернувшей трон». Она смотрела на эти слова, и ей хотелось вымыть руки с мылом. От лжи. От самой себя.

Единственным человеком, чьи слова застряли в сознании как заноза, был Георгий Леонидович. Ее первый и, по сути, единственный тренер. Тот, кто когда-то разглядел в девочке с умными, слишком серьезными глазами не просто способность передвигать фишки, а дар видеть доску как поле битвы идей. Он пришел к ней домой, в ту самую квартиру в старом московском доме с высокими потолками, где Анна выросла.

Они сидели на кухне, за тем же столом из темного дерева, за которым когда-то разбирали партии. За окном шел мелкий, нудный дождь, смывая последнее золото октября. Георгий Леонидович, седой, сухопарый, с руками, вечно испачканными типографской краской (он до сих пор издавал бюллетени по шашкам крошечным тиражом), помешивал ложечкой остывающий чай.

— Ну что, Аня-чемпионка, — сказал он негромко, без привычной иронии. — Поздравляю. Формально.

Она взглянула на него, сразу поняв подвох. «Формально» у Георгия Леонидовича было опасным словом.

— Спасибо, Георгий Леонидович. Не без труда.

— Труд? — Он хмыкнул. — Ты знаешь, что я видел? Я видел безупречно отточенный механизм. Виртуозное владение известными системами. Мастерское использование дебютных ловушек, которые мы с тобой придумали… лет семь назад. Это было блестяще, Анна. И абсолютно безжизненно.

Он сделал паузу, дав словам впитаться, как спирту в царапину.

— Ты выиграла старыми запасами. Как стратег, отсиживающийся в крепости на старых, еще дедовских, амбарных припасах. Мука отличная, крупа — высший сорт. Но где новое зерно? Где дерзость? Где та самая «идея Гордеевой», о которой писали газеты, когда тебе было восемнадцать? Когда ты в полуфинале против Крылова сыграла в «Обратной колоде» так, что у всех челюсти отвисли?

Анна молчала. Сжала пальцы на коленях так, что кости побелели. Он говорил правду. Ту самую, от которой некуда спрятаться, потому что она жила у нее внутри, тихая и пожирающая.

— Тогда ты играла не чтобы не проиграть, — продолжал старик, глядя куда-то мимо нее, в прошлое. — Ты играла, чтобы открыть что-то. Сейчас ты играешь, чтобы закрыться. Чтобы сохранить. Ты — гроссмейстер, интеллигент в третьем поколении, если верить твоей бабушке. Ты знаешь наизусть и Мандельштама, и теорию дебютов. Но шашки — это не только культура, Аня. Это еще и дикость. Азарт. Риск. Где твой риск?

— Риск — это глупость, — отрезала Анна, и голос ее прозвучал резче, чем она хотела. — Риском сыт не будешь. Риском проигрывают.

— Риском живут! — впервые повысил голос Георгий Леонидович. — Без него игра превращается в… в сухое административное дело. В подсчет. Ты же не счетовод.

Он отхлебнул чаю и сменил тон, став снова усталым, почти печальным.

— Ладно. Дело твое. Ты взрослая. Чемпионка. У тебя школа, репутация. Но я-то тебя помню другой. И мне жаль ту девочку, которая не боялась сжечь все мосты на доске ради одной, сумасшедшей комбинации. Которая светилась изнутри, когда находила эту комбинацию. Даже если в итоге проигрывала.

После его ухода в квартире повисла тишина, густая, как кисель. Анна подошла к окну. Дождь стекал по стеклу, искажая огни вечерней Москвы. Ее отражение в темном стекле — строгое, безупречное, с безукоризненной укладкой — казалось ей чужим. Маской гроссмейстера Гордеевой.

Она вернулась в гостиную, подошла к комоду. Взяла в руки медаль. Холодный металл отдавал в ладонь ледяным спокойствием победы. Но внутри, под ребрами, копошилось что-то теплое, живое и болезненное. Стыд.

Георгий Леонидович был прав. Она отсиживалась. Не в жизни — в жизни-то все было налажено, предсказуемо: школа, тренировки, редкие выступления в интеллектуальных клубах, где она могла блеснуть эрудицией, щегольнуть ироничной цитатой. Она отсиживалась в самой себе. В крепости собственного мастерства, построенной годами. В крепости, которая вдруг стала казаться ей тюрьмой.

«Старые запасы». Фраза жгла. Она открыла старый ноутбук, полезла в архив своих партий. Прокрутила те, что играла в семнадцать, восемнадцать, двадцать лет. Да, там были ошибки. Грубые, юношеские. Но в них был ветер. Порыв. Необъяснимая, интуитивная уверенность, что где-то там, за гранью известных схем, есть ее личное открытие.

А что было сейчас? Безупречная логика. Выверенный, как у хорошего хирурга, расчет на несколько ходов вперед. Подавление соперника не вдохновением, а чистым, бездушным превосходством в технике. Она выигрывала, как выигрывает новейший компьютер у человека. Эффективно. Бездушно.

Анна захлопнула ноутбук. В тишине квартиры, пахнущей старыми книгами и воском для паркета, она впервые за много лет почувствовала себя не умной, не эрудированной, не ироничной Гордеевой. Она почувствовала себя пустой.

Это и был первый звоночек. Не громкий, не тревожный. Тихий, как шепот старого тренера в дождливый вечер. Но он прозвучал где-то в самой глубине, там, где жила ее самая главная, самая опасная и движущая сила — перфекционизм. И этот перфекционизм, до сих пор удовлетворявшийся безупречностью результатов, вдруг развернулся к ней другим, страшным лицом. Он спросил: «А твое ли это совершенство? Или это просто идеально начищенная пустота?»

Медаль на комод она так и не положила. Оставила лежать на лакированной поверхности, как немой укор. Наутро предстояло вести занятие в школе для детей. Учить их дерзости, комбинационному зрению, красоте игры. И ей вдруг стало страшно. Страшно, что она разучилась тому, чему должна учить. Что ее «старые запасы» когда-нибудь кончатся. И тогда на доске, и в жизни, останется только идеально выстроенная, безупречная тишина.

Глава четвертая. Свет и тень

Стандартный номер в стандартной гурзуфской гостинице. Анна стояла у зеркала в ванной, упираясь руками в края раковины, и пыталась заставить себя дышать ровно. Рядом, на крышке бачка унитаза, лежал ее ноутбук, открытый на странице с фотографиями только что завершившегося матча.

Она снова посмотрела на экран. Официальный снимок, сделанный для федерации. Победитель и призеры. Она, Анна Гордеева, в центре, с кубком в руках. И вокруг — три ее молодые соперницы, приехавшие из регионов: стройные, подтянутые, в элегантных платьях, похожие на отборный виноград. И она.

«Полненькая москвичка», — прошептали где-то в глубине мозгу старые, натренированные голоса. Не ее голос. Голос вечного внутреннего критика, сборная солянка из случайных реплик тренера юности, едких комментариев в сети и собственной, доведенной до абсурда, требовательности.

Она увеличила изображение своего лица. Улыбка казалась ей натянутой, маскарадной. Глаза, которые секунду назад на пьедестале сияли от триумфа, теперь выглядели усталыми, с мелкими морщинками у уголков. Она видела не гроссмейстера, заслужившего очередную победу сложнейшей стратегией на шестидесяти четырех клетках. Она видела тридцатилетнюю женщину, которая «должна бы уже следить за собой», «сидит весь день над доской», «не выходит из зала».

Мысль скакала, как разъяренная шашка, прорывающаяся в дамки по диагонали самобичевания. Вот платье — классическое, темно-синее, из хорошего шелка (бабушкин вкус) — сидело, как ей казалось, мешком. Вот руки, держащие кубок, — не худые, изящные, а… «крепкие», что ли. Руки, которые тысячу раз передвигали фигуры, но не тягали гантели в спортзале.

Она откинулась от экрана, закрыла глаза. Грохот мыслей заглушал даже шум моря за окном. Перфекционизм, эта родовая болезнь Гордеевых, вырвался из клетки спортивного азарта и набросился на ее же отражение. Все должно быть идеально: и дебют, и миттельшпиль, и эндшпиль, и внешний вид чемпионки. А раз нет — значит, провал. Частичный, но провал.

«Интеллигентна, эрудированна, иронична», — так писали о ней в профилях. Ирония сейчас обернулась против нее самой. Она мысленно сочиняла язвительные подписи к фото: «Гордеева. Вес — в гранах, интеллект — в дамках» или «Чемпионка по шашкам и по поглощению турнирных круассанов». Это било больнее любой критики со стороны.

Она вспомнила своих соперниц. Девчонки, почти девочки. Для них этот спорт — еще и легкий трепет перед камерами, возможность покрасоваться. Для нее же — вековая традиция. Дедушка, игравший в преферанс и шашки с академиками на даче в Переделкино; отец, разбиравший с ней партии Тимофеева, когда другие дети смотрели мультики. Шашки для нее были не спортом, а языком, на котором говорили в ее семье. Языком строгой логики и безупречной формы. И теперь этот внутренний голос требовал безупречности во всем.

Анна резко захлопнула ноутбук, словно закупоривая банку с ядовитыми мыслями. Она подошла к окну, распахнула его. Ночной, плотный, соленый воздух Крыма ворвался в комнату. Внизу шумело море, невидимое в темноте. Где-то там, за горизонтом, была Москва. Квартира в старом доме с книжными шкафами до потолка, портреты предков на стенах, тишина, в которой так явственно слышен шелест страниц и стук костяных шашек по дереву.

Она была последней в этой линии. Хранительницей чего-то очень хрупкого. Не только титулов, а самой манеры быть: сдержанной, начитанной, ироничной. Но эта манера трещала по швам, когда на нее смотрели не как на «принцессу шашек», а просто как на женщину. И эта женщина видела в зеркале усталость и несоответствие каким-то навязанным, глупым стандартам.

Рука сама потянулась к телефону. Хотелось позвонить кому-то. Маме? Сказать: «Мама, я выиграла, но я выгляжу ужасно на фото». Мама, с ее вечным «главное — здоровье, Анечка», не поймет этой мучительной эстетической подоплеки. Подругам? Они давно погружены в свои семьи и карьеры, далекие от мира спорта. Ей было стыдно признаться в такой, как ей казалось, мелкой, женской слабости. Гроссмейстер не должен думать о полноте щек. Должен думать о цугцванге.

Она вернулась к раковине, умылась ледяной водой. Капли задержались на ресницах, как слезы, которые она не давала себе пролить. «Соберись, — сказала она своему отражению уже жестко, по-спортивному. — Ты не модель. Ты чемпион. Ты выиграла не фотоконкурс, а турнир. У тебя есть шесть ходов до победы в следующем матче, а не до идеального веса».

Но даже этот внутренний приказ прозвучал фальшиво. Механизм был запущен. Внутри нее теперь шла своя партия, куда более сложная и беспощадная, чем любая на турнирной доске. Партия между трезвым, насмешливым умом и ранимой, вечно сомневающейся душой. И фигуры в этой партии были расставлены так, что простой победы не предвиделось.

Анна выключила свет в ванной и легла в постель, глядя в потолок, по которому ползли отсветы фонарей с набережной. Завтра — разбор партий, интервью, перелет. Нужно будет снова улыбаться, быть умной, эрудированной, слегка ироничной Гордеевой. А сегодня… Сегодня она была просто Аней, которая с ужасом разглядывала свое отражение в сияющем экране и чувствовала себя проигравшей.

2. Завязка: Двойной удар

Глава пятая. Золотая шашка на доске чужих игр

Дождь за окном стучал по карнизу отрывисто, как метроном. Анна сидела на кухне, в руках у нее вертелся лист официального письма из Федерации. Стипендия. Прекращена. Формулировка — «оптимизация бюджета с фокусом на приоритетные, актуальные для медиа-рынка спортивные проекты». Каждое слово было отполировано до безличного блеска.

«Неактуальный спортсмен», — мысленно повторила она. Звучало как диагноз. Врач смотрит на кардиограмму, качает головой: «Извините, но ваша деятельность больше не соответствует показателям жизнеспособности».

Звонок мобильного вырвал ее из оцепенения. Незнакомый номер.

— Анна Гордеева? Вас беспокоят из продюсерского центра «Архимед». Мы хотели бы обсудить с вами сотрудничество в рамках нового шоу о шашках. У нас есть спонсор, серьезно заинтересованный в развитии дисциплины.

Голос был гладким, уверенным, пахнущим дорогим кофе и переговорами в коворкингах. Анна согласилась на встречу, движимая скорее любопытством, чем надеждой.

Офис «Архимеда» оказался в одной из стеклянных башен Москва-Сити. Все вокруг сверкало холодным, отретушированным светом. Менеджера звали Марк. Молодой, в идеально сидящем пиджаке, он жал ей руку двумя руками.

— Анна, для нас честь. Мы давно следим за вашими успехами. Вы — легенда.

— Легенда, которой перестали платить стипендию, — сухо парировала Анна, усаживаясь в кресло, напоминавшее инопланетный цветок.

— Увы, Федерация живет в парадигме прошлого века, — вздохнул Марк. — Мы же предлагаем взглянуть в будущее. Наш спонсор, Артем Севастьянов, — человек, который сделал состояние на диджитал-рекламе. Он фанат интеллектуальных игр. И он считает, что шашки могут быть не менее зрелищными, чем, скажем, киберспорт.

Он щелкнул пультом, на стене зажглся экран. Промо-ролик. Быстрая смена кадров: блогеры-миллионники с вытаращенными глазами, нарочито сложные термины, летящие шашки в 3D-графике, взрывы конфетти. Музыка — трепетный бит.

— Мы хотим сделать серию показательных матчей, — объяснял Марк. — Но не между гроссмейстерами. А между топовыми блогерами и вами. Концепция: «Гений против популярности». Вы — олицетворение классического, недосягаемого мастерства. Они — энергия, охват, молодая кровь. Вы будете их… ну, в хорошем смысле, унижать за доской. А мы — красиво это подадим. С комментариями, с мемами, с разбором ошибок в стиле «как думает чемпион». Это будет вирусный контент!

Анна молча смотрела на экран. Ей виделся не турнирный зал с приглушенным светом и шелестом деревянных фигур, а цирковая арена. Она — дрессированный медведь в блестках, который пляшет под дудку зазывалы. «Гений против популярности». Какая дьявольская антитеза. Как будто гений не может быть популярным, а популярность — не иметь ума.

— И что я получу от этого, кроме минуты славы в формате мема? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— Контракт. Очень хороший контракт. Гонорар в пять раз превышает вашу потерянную стипендию. Плюс процент от рекламных интеграций. Мы раскрутим ваше имя за пределами узкого мира шашек. Вы станете медийной личностью. А это, поверьте, открывает двери.

Двери. Куда? В мир, где ценят не глубину мысли, а количество просмотров? В мир, где ее любимая игра, этот сложный, выверенный танец логики, станет фоном для кривляний инфлюэнсеров?

— Мне нужно подумать, — сказала Анна, поднимаясь.

— Конечно, — Марк засиял. — Но, знаете, иногда чтобы сохранить суть, нужно изменить форму. Иначе формулу просто вычеркивают из учебников.

Она вышла на ветреную смотровую площадку. Москва лежала внизу, серая, мокрая, безучастная. Чувство было странным: будто ее, Анну Гордееву, чемпионку, чьи предки пережили в этом городе войны и репрессии, строили новые дома и хранили старые книги, сейчас аккуратно вынимали из одной реальности и предлагали вставить в другую, как съемный модуль в конструкторе. Без права на тишину. Без права на серьезность.

В метро она получила сообщение от старого тренера, Георгия Львовича: «Анечка, слышал про их „шоу“. Не вздумай. Это надругательство. Будем искать другие пути».

А потом пришло второе сообщение, от младшей сестры, художницы-реставратора: «Ань, у меня заказ сорвался, за квартиру платить нечем. Если есть возможность, выручи, хоть немного».

Дождь теперь стучал по стеклам вагона. Анна прислонилась лбом к холодному стеклу. Перфекционизм, эта тихая гордость ее семьи, воспитанный на честных книгах и безупречной игре, упирался в жесткую, ребристую стену реальности. Можно было, стиснув зубы, остаться чистой, но бедной и невостребованной «легендой» в глазах нескольких десятков таких же фанатов. Или… надеть маску шута при короле-спонсоре, чтобы иметь возможность просто жить и, может быть, как-то изнутри, исподволь, попытаться рассказать миллионам о настоящей красоте шашек.

Она закрыла глаза. Перед ней вставали не клетки доски, а две четкие дороги. Одна — узкая, прямая, уходящая в туман забвения. Другая — яркая, кричащая, усыпанная конфетти и деньгами, но ведущая неизвестно куда. И где-то посередине, в сердцевине этого выбора, дрожала маленькая, но несгибаемая мысль: а что, если попробовать сыграть по их правилам, но в конце концов переписать сами правила?

Она открыла глаза и набрала номер Марка.

— Я согласна на встречу с вашим спонсором. Но у меня есть условия. И я хочу обсудить их лично с господином Севастьяновым.

Вагон вынырнул из тоннеля. В прорехе между тучами на секунду брызнул слепящий луч солнца, ударив в мокрый асфальт и вспенив его золотом. Анна почувствовала, как внутри, под слоем усталости и обиды, медленно, с трудом, начинает поворачиваться тяжелый маховик воли. Игра только начиналась. И пока у нее была доска, у нее был шанс выиграть. Даже если эту доску ей подсунули совсем для другой партии.

Глава шестая. Тихие ходы

Весна в Москве всегда была для Анны временем особенной ясности. Чистый, еще холодный воздух, резкие тени от почти голых деревьев и солнце, которое уже не просто светит, а греет. Она любила эти дни перед началом очередного чемпионата, когда тренировки уже позади, а нервное напряжение еще не набрало свою полную, удушливую силу. Это были дни для себя. Для книг, для долгих прогулок по переулкам старой Москвы, для молчаливого чая в любимой гостиной с видом на внутренний двор-колодец.

Именно в таком, почти блаженном, состоянии душевного равновесия она зашла в небольшой бутик на Патриарших. Ей нужна была новая блуза — строгая, белая, из хорошего тонкого хлопка. Такая, в которой удобно сидеть за игровым столиком часами, и которая при этом не выглядит спортивной формой. Вопрос гардероба для турниров был для Анны не просто бытовым. Это был элемент защиты, вторая кожа, доспехи интеллигентности и безупречности.

Продавщица, утонченная женщина с седыми волосами, уложенными в идеальное каре, принесла несколько моделей. Анна взяла привычный размер — тот, что носит последние десять лет. Раздевалки в этом магазине были просторными, с матовым светом и большим зеркалом.

Она надела первую блузу. И ощутила знакомое, противное напряжение ткани на груди и на плечах. Молния сзади встала неровно, ткань натянулась, обрисовывая линию бюстгальтера. Анна замерла, глядя на свое отражение. Не ее размер. Это было очевидно. Она сняла блузу, внимательно изучила бирку. Да, ее размер. Просто… не ее.

«Гордеева, ты не в форме, — беззвучно сказало отражение. — Сидишь за шашечницей, как изваяние, а собственное тело в расчет не берешь».

Она примерила вторую блузу. Тот же размер. Та же история, только еще обиднее: полотно не сходилось на талии. На полсантиметра, но не сходилось. Щеки Анны залил предательский румянец. Она почувствовала себя подростком, который не может влезть в модные джинсы. Глупо. Унизительно.

Из-за двери послышался вежливый голос продавщицы:

— Анна Гордеевна, как, подходит?

Анна, стиснув зубы, быстро надела свою водолазку.

— Нет, не совсем, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Спасибо, я еще подумаю.

Она вышла из примерочной, избегая глаз продавщицы. Та, с профессиональным сочувствием кивнула:

— Крои бывают капризные. В другой раз привезем другие модели.

На улице весенний воздух уже не казался таким ласковым. Она шла быстро, почти бежала, глупая, нелепая обида комком застряла в горле. «Перфекционизм, — язвительно думала она, — это когда не та блуза портит тебе день. Когда малейшее отклонение от плана, от образа, от размера, в конце концов, кажется личной катастрофой».

Чтобы отвлечься, она зашла в кофейню, взяла капучино и устроилась в углу с книгой. Но читать не получалось. Рука сама потянулась к телефону. Она зашла на специализированный форум, посвященный шашкам. Там обсуждали предстоящий чемпионат. И ее имя, конечно, мелькало в каждом втором комментарии.

Большинство писали с уважением: «Гордеева — скала», «Анна в своей лучшей форме», «Классика, на которой все держится». И вдруг, почти в самом конце свежей ветки, она наткнулась на комментарий под ником «Кинг22»:

«Все эти дифирамбы Гордеевой уже утомили. Да, живая легенда, золотая шашка советской закалки. Но в теле-то шашки отсталой. Классика — это, конечно, святое, но мир-то движется. Посмотрите на ее последние партии — идеально, стерильно и предсказуемо, как маршрут троллейбуса. Пока она рассчитывает свои идеальные позиции, новые игроки уже переписали дебюты заново. Золотая шашка, да. Но в теле отсталой».

Она прочла это три раза. Сначала мозг просто отказался воспринимать смысл. Потом каждое слово въелось, как кислота. «Отсталая шашка». «Предсказуемо, как троллейбус». Это была не критика игры. Это было покушение на саму суть. На то, чему она посвятила жизнь. На ее «классику», которая была для нее синонимом красоты, глубины и истины.

Рука дрогнула, и кофе расплескался по столешнице. Она смахнула капли, движения резкие, угловатые. Жесткий комментарий в интернете — это же ерунда. Пустяк. Она читала и не такое. Но этот… Он был точен, как удар в незащищенное место. Он бил туда, куда она и сама иногда заглядывала со страхом. В сомнение. Вопрос «а не устарела ли я?». «Кинг22». Убийца золотых шашек. Или простых?

Анна закрыла форум, убрала телефон. Мир за окном кофейни поплыл, потерял четкость. Она вдруг с физической остротой ощутила свой возраст. Тридцать лет. Для шашиста — расцвет. А в голове проклятый голос шептал: «Расцвет или начало заката?»

Вечером был сеанс одновременной игры в шахматном клубе, где она иногда давала мастер-классы для юниоров. Она пришла раньше, настроила доски, расставила шашки. Игроки подходили — молодые, горящие глазами, полные амбиций. Среди них был и он — Семен Резников, восемнадцатилетний вундеркинд, новый проект федерации. Красивый, дерзкий, с умными насмешливыми глазами. Тот самый, чья шутка о «золотой, но отсталой шашке» неделю назад на одном из сборов заставила смеяться всю молодежную команду. Шутка, которую он, конечно же, потом назовет просто «неудачным образом», «не хотел обидеть».

Он подошел к ее столику с развязной улыбкой.

— Анна Гордеевна, честь имею. Надеюсь, сегодня вы нас помилуете? А то в прошлый раз я держался тридцать ходов, а потом все равно капитулировал.

Она подняла на него взгляд. Спокойный, холодный, каменный.

— В шашках, Семен, нет понятия «помилование». Есть только выигрыш, ничья или поражение. Вы готовы начать?

Его улыбка немного сползла. Сеанс начался.

Анна играла не просто хорошо. Она играла с ледяной, безжалостной точностью. Ее игра в тот вечер была не классикой. Она была оружием. Каждый ее ход был обдуманным ударом, каждое взятие — безоговорочным приговором. Она не просто выигрывала у Резникова. Она разбирала его игру на винтики, демонстрируя всем зрителям, что за блестящими, быстрыми атаками юноши скрывается пока еще зыбкий фундамент. Она заманила его в ловушку, красивую и сложную, классическую как раз, из тех, что он с такой легкостью назвал «устаревшими». И когда он наконец осознал мат, точнее, невозможность хода, на его лице было не огорчение, а нечто вроде шока.

Он тихо сказал «спасибо за партию» и отошел, ссутулившись.

Анна закончила сеанс, победив всех. Она улыбалась, отвечала на вопросы, раздавала автографы. Она была безупречна. Принцесса шашек. Скала. Живая легенда.

Только вернувшись домой, в тишину своей квартиры, где пахло старыми книгами и пылью, она позволила маске упасть. Она стояла посреди гостиной, в темноте, и дрожала. Дрожала мелкой, неконтролируемой дрожью. От злости? От унижения в магазине? От жестокости незнакомца в сети? От собственной жесткости по отношению к мальчишке?

Нет. Она дрожала от страха. От страха, что «Кинг22» может быть прав. Что ее совершенство — это красивая, но уже отчасти музейная витрина. Что ее тело, не влезающее в привычный размер, и ее игра, которую кто-то осмелился назвать «троллейбусом», — части одного целого. Целого мира, который медленно, но верно уходит из-под ног.

Она подошла к книжному шкафу, к старой фотографии в серебряной рамке. На ней — ее дед, тоже гроссмейстер, смотрит с нее строго и чуть грустно. Интеллигент в старомодном костюме.

«Что делать, деда? — мысленно спросила она. — Когда твое лучшее уже становится прошлым?»

Ответа, конечно, не последовало. Только тишина. Та самая тишина, что стоит перед решающим ходом. Ходом, который нужно сделать. В игре. И в жизни.

Глава седьмая: Несъедобная шашка

Тетрадь была куплена в канцелярском отделе «Дома книги» на Новом Арбате. Бархатисто-черная обложка, гладкие белые страницы в тонкую золотую линейку. Совершенно непохожа на её шашечные блокноты — те всегда в клетку, потрепанные, испещренные каракулями и стрелками. Эта — молчаливая, элегантная, строгая. Как судья.

На первой странице Анна вывела каллиграфическим, почти церемониальным почерком: «Дневник питания. Начало кампании».

Каждая следующая страница была расчерчена на колонки: дата, время, продукт, граммы, калории. Она купила кухонные весы, маленькие, с хромированным блеском. Они теперь стояли рядом с шашечными часами на кухонном столе, создавая сюрреалистический натюрморт.

«Завтрак, 8:17. Овсянка на воде. 50 г сухого продукта. 185 ккал. Яблоко зеленое. 120 г. 63 ккал. Чай черный без сахара. 0 ккал. Итого: 248».

Шашечный дневник, толстая синяя тетрадь в плотном переплете, лежал теперь под стопкой книг по истории искусства. Она не открывала его четыре дня. Рекорд.

Война была объявлена безоговорочно. Враг был конкретен, измерим и безжалостен. Он не прятался за сложными дебютными построениями или психологией соперника. Он был прост, как приговор. Калория — единица измерения. Вес — показатель поражения или победы. Тело — поле боя, которое предало её, позволив врагу занять позиции.

Анна стояла перед зеркалом в полный рост, что было новым и мучительным ритуалом. Она анализировала линии, как анализировала позицию на доске: «Слабость здесь и здесь. Перегруженность в центральной зоне. Отсутствие легкости, мобильности». Жир был плохим игроком. Он занимал клетки, не принося пользы, нарушая гармонию конструкции. Её конструкция.

Она продолжала тренировки, но теперь каждая пробежка по осеннему парку сопровождалась мысленным подсчетом: «300 сожжено. Значит, на ужин можно добавить 50 грамм куриной грудки». Шашки отодвигались. Мысли во время бега, которые раньше были посвящены поиску контригры в эндшпиле, теперь крутились вокруг гликемических индексов и скорости метаболизма.

На обеде с отцом в их любимом тихом армянском ресторанчике она сидела с блокнотом в сумочке.

— Ты вся в облаках, Анюта, — сказал Сергей Петрович, разламывая лаваш. — Дебютный вариант мучаешь?

— Да нет, пап, — она улыбнулась, отодвигая тарелку с аппетитной долмой. — Просто устала.

Она заказала салат без масла и зеленый чай. Отец смотрел на нее внимательно, своим тихим, проницательным взглядом библиографа, привыкшего читать между строк.

— «Война и мир» в личном формате? — спросил он мягко.

— Скорее, «Осада крепости», — парировала Анна, но шутка вышла плоской.

— Крепости, — повторил он задумчиво. — Осторожней, командир. Самая неприступная крепость может пасть от голода своего же гарнизона.

Он больше не спрашивал. Но его молчаливое внимание было тяжелее вопросов.

Вечером седьмого дня кампании случился срыв. Поздний вечер, тусклый свет настольной лампы, нерешенная этюдная позиция, от которой першило в глазах. И дикий, животный голод, который подкрался внезапно, не как желание, а как паническая атака. Рука сама потянулась к холодильнику. Пластинка горького шоколада (оставшаяся с прежних времен), затем горсть орехов, потом ложка арахисовой пасты прямо из банки. Поедание было безвкусным, автоматическим, жадным.

А потом — свет кухни, ослепительный стыд, и бархатная тетрадь. Дрожащей рукой она вписала:

«23:47. Срыв. Шоколад 85%, 40 г. 240 ккал. Грецкие орехи, примерно 30 г. 195 ккал. Арахисовая паста, примерно 25 г. 150 ккал. Итого: 585. ЧЕРНЫЙ ДЕНЬ. ПРОИГРЫШ».