Бесплатный фрагмент - Хлеб и железо

ВОЛЕСЛАВ ИСИЛЯЕВИЧ СУЛТАНБАЕВ
ХЛЕБ И ЖЕЛЕЗО
Исторический роман

Часть первая
Дом

1921–1930

Глава 1
Первая борозда

В конце марта 1921 года Матрёна вынула из печи каравай и положила перед собой. Игнат сидел за столом, спрятав ладони под колени. Дети следили за ножом. Грише шёл шестнадцатый год; за зиму он вырос из рубахи, рукава оголяли запястья. Ему хотелось отломить краюху, но первым он не попросил.

Матрёна положила Анне ломоть потолще: дочери предстояло идти учить детей в соседнюю деревню. Маленькому Коле досталась мягкая середина. Игнат ел медленно. Когда все разошлись, жена сказала, что отнесла Дарье немного муки: у той болела девочка.

Он стал считать, сколько осталось в закроме. Матрёна убирала со стола, не перебивая.

— Хоть бы спросила, — сказал он.

— Ты бы дал?

Игнат не ответил. Она сложила нож, вытерла ладони о передник.

— Вот я и отнесла.

Он снял со стены уздечку, занялся ремнём. Шило не шло в задубевшую кожу. Игнат надавил сильнее, проколол палец, выругался. Жена принесла тряпицу, он отмахнулся. Ночью вышел к Малому. Конь ткнулся мордой в плечо; Игнат долго чесал ему шею, пока не продрог.

В апреле Игнат поехал в Сенное. Под колёсами чавкала серая жижа; Малый часто останавливался, и хозяин давал ему передохнуть. В январе продотряд увёл со двора другую лошадь вместе с возом зерна. Когда Игнат схватился за повод, один из пришедших ударил его рукоятью нагана по руке. Малого тогда уберегли: Гриша отвёл его к лесной сторожке и две ночи просидел рядом в темноте. Теперь на телеге лежали два мешка ржи. Овёс для посева и лошади Игнат оставил дома.

О замене развёрстки налогом прочли на сходе. Сколько назначат их двору, пока никто толком не знал; обещали объявить до сбора урожая. Но оставшимся хлебом теперь разрешали распоряжаться самим. Игнат неделю расспрашивал проезжих о Сенном и наконец решился.

На базаре в Сенном теснились подводы. Женщины сидели на досках, брошенных поверх грязи, разложив перед собой на тряпицах: десяток яиц, кринку молока, пучок лука. Мужики — понаглее — стояли с телегами. Игнат приехал на рассвете. Не торговался сразу — стоял, смотрел. Учился заново. Вот высокий, в галифе и засаленной офицерской фуражке выменивает хромовые сапоги на полмешка муки. Вот бабка в трёх платках продаёт гусыню — требует не денег, а керосина. Вот двое, сцепившись как петухи, торгуются из-за охапки дров.

— Эй, хозяин! Рожь ведёшь?

Игнат повернулся. Перед ним стоял человек странный: в пиджаке поверх ватной телогрейки, с чистыми, не мужицкими руками, но с лицом, изъеденным окопной сыпью.

— Веду, — сказал Игнат. — Почем?

— Мануфактура. Английское сукно. Два аршина за пуд.

Сукно было хорошее. Игнат потёр край, прикинул, на сколько хватит, и всё же отодвинул. До зимы далеко, соль кончилась сейчас. Торговец подождал, потом предложил ещё четверть аршина. Игнат впервые за утро посмотрел на него прямо.

— Давай солью, — ответил Игнат. — На что мне сукно. Соль. И иголок три штуки.

Сторговались не сразу. Домой Игнат вёз соль, три иголки и остаток ржи. На повороте сам взялся за колесо, помог Малому выбраться из колеи и засмеялся, когда грязь брызнула за голенище.

Вечером Матрёна пересыпала соль в глиняную банку. Игнат опять рассказывал, как отказался от сукна и настоял на своём. Она дождалась конца и спросила:

— А ржи отчего так мало? Обвесили?

Он повозил сапогом по полу. У выезда из города встретилась женщина с двумя детьми; он отсыпал им зерна. Недавно спорил с женой о Дарьиной муке, а теперь не знал, как рассказать.

Матрёна поставила банку на полку.

— Сказал бы сразу. Я уж думала, потерял.

Перед посевной Игнат отвёл Гришу к дальнему полю. За оврагом снег ещё лежал синими полосами, а наверху земля уже бралась сухой коркой. Игнат воткнул лопату и велел сыну копнуть на штык. Под коркой было сыро.

— Через три дня пойдём, — сказал он.

— Ты говорил, завтра.

— Вчера говорил. Земля за ночь передумала.

Гриша посмотрел на него с подозрением: отец мог отменить с утра то, что решил вечером. Ему казалось, Игнат просто боялся потерять оставшееся зерно. Сказать об этом он не решился. Вместо этого спросил, почему сосед Спиридонов уже сеет.

Игнат повёл его через межу. На соседской полосе лошадь тянула соху рывками; за сохой шёл Спиридонов, обмотав ладонь тряпкой. Когда он увидел Гвоздевых, выпрямился и сразу спросил, не будут ли они смеяться над поспешностью. Игнат ответил, что приехал посмотреть, как держится почва. Мужчины раскрошили в руках два комка. Один распался, другой замазал пальцы. Спиридонов выругался: в низине сеять рано, но вернуть зерно уже нельзя. Он начинал сегодня потому, что у лошади завтра кончится корм, а занять овса ему не у кого.

Игнат помолчал, потом обещал овса до нового урожая. Спиридонов переспросил, сколько вернуть.

— Столько же. На сенокосе поможешь, если сам управишься.

Домой Гриша шёл молча. У ворот спросил:

— А если нам не хватит?

— Тогда и мы попросим.

Отец не посмотрел на него.

За овсом Спиридонов пришёл с дочерью Варей. Пока мужчины пересыпали зерно, девочка не отводила глаз от квашни. Матрёна посадила её перебирать фасоль, положила рядом ломоть. Варя ела мелкими кусочками, прикрывая хлеб ладонью. Перед уходом попросила и для брата. Матрёна отрезала ещё.

На третий день посевной Игнат проснулся с болью в спине. Осколок, оставшийся с гражданской, отзывался на перемену погоды. Он попытался встать, сел обратно и приказал Грише запрячь Малого одному. Сын ждал такого случая годами, но когда взял в руки вожжи, радость исчезла. От него зависели зерно и лошадь; отец лежал дома и не мог прийти на помощь. Матрёна проводила его за ворота без наставлений, только поправила ворот рубахи.

У поля Гриша встретил Спиридонова. Тот уже закончил низину и теперь работал на верхней полосе. Он предложил пройти первый загон рядом. Гриша хотел отказаться — отец не любил, когда чужие учили его детей, — однако вспомнил, как Игнат смотрел на мокрую землю вместе с соседом. Они пошли рядом. В конце борозды Спиридонов заметил, что рука Гриши слишком крепко держит рукоять и от этого соха идёт глубже. Не стал отнимать инструмент; показал на своей полосе, как ослабить плечо. К полудню Гриша научился.

Игнат расспросил, где начата борозда и не забивается ли сошник. Наутро снова послал сына в поле. Матрёна задержала мужа у двери:

— Хоть бы сказал ему, что хорошо.

— Пусть сначала взойдёт.

— Взойдёт, он сам увидит.

Когда Гриша надевал сапоги, отец остановил его.

— Хорошо ты вчера прошёл верхнюю полосу. Спиридонов сказал, почти не пришлось за тобой поправлять.

Гриша усмехнулся: отец всё-таки ходил расспрашивать. Во двор вышли вместе. От земли поднимался слабый пар.

Глава 2
Грамота

Осенью 1921 года Гриша начал ходить на занятия в бывшую поповскую сторожку. За партами сидели подростки и взрослые; пожилой шорник Егор всякий раз снимал перед письмом очки, а перед чтением надевал. Зинаида Петровна приехала из города с чемоданом книг и туфлями, непригодными для деревенской грязи. К ноябрю ей достали валенки. Она оставляла Гришу после занятий, давала прочесть несколько строк. При лампе у неё слезились глаза; он заметил и стал читать громче.

Рита была дочерью ветфельдшера и грамоту освоила раньше Гриши. Теперь помогала Зинаиде Петровне: раздавала листки, проверяла написанное. Возле Гришиной парты задерживалась дольше. Он стыдился своих неровных букв и сердился, когда она водила его рукой.

Гриша быстро запоминал слова, если видел в них толк: «овёс», «соль», собственную фамилию. С отвлечёнными словами дело шло хуже. На уроке он начинал следить за Ритиной косой, за белой полоской кожи над воротом, и терял место. Тогда она стучала ногтем по странице.

Рита приходила раньше всех затопить печь. Однажды они с Гришей услышали, как в трубе бьётся галка. Он снял заслонку и полез рукой в сажу. Птица оцарапала ему кисть, вырвалась, стукнулась о стекло. Рита распахнула раму.

— Теперь на себя погляди, — сказала она.

Гриша размазал сажу по щеке, и Рита засмеялась. Он попросил тряпку, хотя мог вытереться рукавом.

Однажды в сторожку пришёл Шпынь, председатель сельсовета, служивший прежде на флоте. Он положил фуражку на учительский стол и дождался тишины.

— До ноябрьских праздников надо закончить избу-читальню. Завтра после занятий все на очистку двора. Лопаты берите из дому.

Гриша поднял руку.

— Мне картошку копать, — сказал Гриша. — Отец велел.

Шпынь посмотрел на него, потом спросил Зинаиду Петровну:

— Как фамилия?

— Гвоздев.

— Игната сын? Тот на базар успевает, а сына на полдня отпустить не может?

— Мы после картошки придём.

— Я сказал завтра. Для вас отдельно читальню строить не будут.

У задней парты хмыкнули. Гриша повернулся к Рите. Она торопливо собирала листки, хотя до конца урока было ещё далеко.

Дома он швырнул сумку в угол. Игнат месил тесто: у Матрёны разболелся локоть, и она сидела рядом, подсказывая, сколько подсыпать муки.

— Тять, а нас за кулаков считают?

Игнат перестал месить.

— Кто сказал?

Гриша пересказал разговор. Отец слушал, соскребая тесто с пальцев.

— Картошку утром докопаем. Потом пойдёшь.

— А ты чего не ответил?

— На что?

— Кто мы.

Игнат накрыл квашню.

— О нас он пусть у меня спрашивает.

Дома Рита помогала отцу переписывать ведомости о больном скоте. К ночи его почерк становился хуже; иногда он засыпал за столом, а она заканчивала лист. Утром он благодарил, не перечитывая.

В одну из сред по дворам пошла болезнь у телят. Ветеринарный пункт принимал хозяев с рассвета, и Рита не явилась в школу. Гриша заметил пустую парту и после урока пошёл в ветпункт, хотя придумал себе другое поручение — узнать, можно ли взять йод для пореза Малого. В коридоре стояли люди с верёвками, корзинами, мокрыми телячьими попонами. Рита записывала фамилии. Увидев его, она не улыбнулась: за дверью отец ругался с человеком, который слишком поздно привёл больное животное.

— Если пришёл за мной, подержи дверь, — сказала она.

Гриша весь день открывал дверь, носил воду, выводил людей в отдельный двор, чтобы больные телята не смешивались со здоровыми. К вечеру руки пахли карболкой и мокрой шерстью. Рита закрыла журнал и села на ступеньку. На запястье у неё чернели чернила. Гриша потянулся стереть их, но передумал и протянул тряпку.

— Спасибо, — сказала она, не беря.

Он сел рядом.

К вечеру вернулся хозяин телёнка, споривший утром с ветфельдшером. Телёнок пал; мужчина требовал деньги за лекарство. Отец Риты вышел на крыльцо и вернул деньги из своего кармана. Когда тот ушёл, Рита сказала:

— Ты же предупреждал, что поздно.

— Предупреждал.

— А деньги зачем?

Отец не ответил. Попросил убрать со стола, лёг, не раздеваясь, и почти сразу уснул.

— Ты завтра придёшь? — спросила Рита.

— В школу или сюда?

— Сюда. Тут воды опять не хватит.

Он обещал прийти. У калитки Рита придержала его за рукав.

— Я тогда должна была сказать Шпыню, что ты помогаешь.

Гриша пожал плечами. Она отпустила его. До дома он шёл быстро, словно опаздывал.

Дома Коля не давал покоя с букварём. Гриша прятал его под подушку, а ночью всё равно слышал, как брат шуршит страницами. Он взялся учить. Коля путал буквы, смеялся, рисовал лошадь поверх примеров. Гриша сердился, отбирал карандаш. Утром пожаловался Зинаиде Петровне.

— А ты в его годы долго сидел? — спросила она.

После занятий дала несколько карточек. С ними Коля выучил три буквы за вечер. Гриша собирался рассказать об успехе отцу, но брат объявил сам и переврал одну букву. Игнат терпеливо переспросил.

Игнат однажды попросил прочитать квитанцию. Оказалось, срок уплаты проходил завтра. Он выругался и пошёл в сельсовет. Вернувшись, отдал сыну старую жестяную коробку:

— Складывай сюда. Да проверяй, чего принесли.

Коля выпросил у Гриши карандаш и написал на крышке «ВАЖНА». Соскоблить надпись не удалось.

Рита принесла для карточек чернила. Они с Гришей вырезали буквы из упаковочной бумаги; он пытался сделать края ровными, она торопила. На одной карточке она нарисовала маленькую птицу вместо примера. «Зинаида Петровна скажет, что это лишнее», — заметил Гриша. «Птица поможет Коле запомнить букву», — ответила Рита. Он пообещал проверить. Коля запомнил картинку и всё равно назвал другую букву. Рита сначала огорчилась, потом предложила ему самому нарисовать знак. Мальчик изобразил лошадь с таким количеством ног, что буква исчезла. Они смеялись втроём.

По вечерам Гриша читал матери объявления с дверей лавки. Она переспрашивала, кто подписал и в какой день приходить. Однажды он пропустил нижние строки, и пришлось идти обратно. Дома Матрёна попросила показать ей буквы. Он вывел углём на доске «Гвоздева»; она долго обводила первую букву, после спрятала доску за сундук. Доставала её, когда мужчины уходили в поле. К зиме умела узнать свою фамилию в списке.

Гриша принёс газету с заметкой о семенном зерне. Отец слушал, затачивая нож, потом велел повторить норму высева. Они спорили до ужина. Гриша упирался в напечатанные цифры; Игнат просил показать, для какой земли написано. В конце сын замолчал. На другой день нашёл в школе ещё одну газету и принёс домой.

Отец взял её, разгладил на столе. Читать снова пришлось Грише.

Глава 3
Цена

В Сенное они с отцом выехали ночью. К лету 1924 года Малый отъелся, а Гриша научился дремать на возу, не выпуская вожжей. На площади уже занимали места. Торговец тканями Саркис махнул им от своего навеса: рядом оставалась свободная полоса. Игнат велел сыну разгрузить мешки, сам пошёл узнавать цены.

У Саркиса торговался Кузьма Огузков, сосед Гвоздевых. Рожь он привёз чистую, без спорыньи, долго расхваливал, потом взялся щупать ситец. Гриша видел, как из-под грубого пальца распрямляется синий цветок. Кузьма приехал за керосином и рабочей одеждой; теперь про керосин не вспоминал.

— Смотри, — Саркис поднёс кусок ситца к носу Кузьмы. — Рубаха для жены. Она будет радоваться. Ты будешь радоваться. Все будут радоваться.

— Покажи тот, с цветочками, — Кузьма мялся, но глаз уже загорелся.

Саркис покачал головой:

— Этот — дорогой. За него — три пуда. Или два пуда и пять рублей.

— Три? Больше половины моей ржи? Ты в уме?

Саркис убрал цветастый кусок и достал серый, в мелкий горох.

— Тогда этот. Два пуда. Горох — это модно. В Париже все ходят в горох.

— Какой Париж? У нас в Чёрном Верху корова в огород залезла, а он про Париж!

Сошлись на полутора пудах за небольшой отрез. Кузьма пересыпал рожь в мешок торговца, присел завязать горловину. Саркис положил ему на свёрток две иглы.

— Керосин ещё нужен?

Кузьма покачал головой. Гриша отвернулся: ему было неловко смотреть, как сосед считает оставшееся зерно.

О проверке Саркис узнал накануне. Утром он осмотрел гири, снял лохмотья с края навеса. Когда на площадь вышел инспектор с двумя помощниками, Игнат ещё не вернулся. Гриша встал ближе к своим мешкам.

Проверяющие остановились у Огузкова. Потребовали квитанцию об уплате торгового сбора. Кузьма выложил бумаги, но инспектору нужна была другая отметка. Без неё он велел прекратить торговлю.

— Если правило новое, покажите, где написано, — попросил Кузьма.

Инспектор указал на объявление. Его прибили накануне вечером; Кузьма ночевал у знакомых и ничего не видел. Гриша подошёл ближе. Прочёл верхние строки, потом, вспомнив мать, добрался до даты внизу. Распоряжение вступало в силу с будущего месяца. Он оглянулся на Саркиса.

— Тут ведь ещё не с сегодняшнего?

Торговец взял его за плечо, прочитал и позвал молодого помощника.

Помощник подтвердил дату. Инспектор забрал у Кузьмы бумаги, просмотрел ещё раз и бросил на мешок. У Саркиса нашлось другое нарушение: разрешение лежало в ящике, а полагалось вывесить на лотке. Он начал спорить, но, увидев, как Кузьма хватает квитанции мокрыми руками, умолк и уплатил штраф.

Игнат вернулся, когда проверяющие уже уходили. Гриша рассказал ему всё, с каждым словом сердясь сильнее. Отец проверил свои бумаги и убрал за пазуху.

— Мать верно учит. До последней строчки читай.

Позднее Гриша узнал, что Саркис приберегает хороший ситец в ожидании новой цены. Одна женщина пришла менять купленную у него грубую ткань: для детского платья не годилась. Торговец вынул из ящика мягкий отрез.

— А в прошлый раз не было? — спросила она.

— Было.

Она постояла, свернула свою покупку и ушла. Саркис окликнул, предложил обменять без доплаты. Женщина не обернулась. Игнат в это время пересыпал зерно; Гриша ждал, что он скажет торговцу хоть слово, но отец позвал его взяться за мешок с другой стороны.

На обратном пути Кузьма подсел к ним. Ситец нёс за пазухой. Жена недавно оправилась после тяжёлых родов; он сказал, что ей давно пора сшить что-нибудь хорошее, и тут же принялся объяснять, откуда возьмёт керосин. Игнат слушал, кивая в такт телеге. У поворота на Горюхино сосед сошёл и зашагал вперёд. К концу улицы он уже почти бежал.

* * *

У колодца мужчины говорили о законе, а женщины — о том, кто чем переживёт весну. Дарья принесла два ведра, хотя ей нужно было одно: второе она уносила Матрёне, у которой занемел локоть. Она не любила, когда помощь называли милостью. «Завтра у меня спина откажет, ты принесёшь», — объяснила она. Матрёна улыбнулась и промолчала.

Летом 1926 года Анна получила письмо из города. Ей предлагали место в школе. Она была старше Гриши, давно учила деревенских детей и растила сына Петю. Мужа её не стало в Гражданскую; после его смерти она вернулась под родительскую крышу. Письмо два дня лежало в школьной тетради. За ужином Анна наконец вынула его и прочла вслух. Игнат спросил о жалованье, Матрёна — где будут жить она с ребёнком.

Лето стояло сухое. Рожь поднялась, но колос наливался плохо. Игнат приносил с поля по нескольку колосьев, растирал на ладони и молча показывал жене.

— Налог заплатим, — сказал он однажды, — а зимой опять занимать.

Матрёна помалкивала. Она знала: муж не любит жаловаться. Если сказал «пустой амбар» — значит, хуже некуда. Она налила ему щей — жидких, с одной картофелиной на всю миску — и поставила на стол.

— Может, продадим Малого? — спросила она осторожно.

Игнат поперхнулся.

— Коня? А пахать на чём?

— А корову?

— Корова — это молоко. Молоко — это дети. Детей тоже продадим?

Матрёна замолчала. Только тряпка в её руках заходила быстрее — вытирала уже чистое место, просто от злости.

Когда дом затих, Игнат вышел к колодцу. Луна освещала мокрый сруб. Он присел, достал кисет, долго не мог свернуть цигарку: пальцы были грубые, бумага рвалась.

Кузьма Огузков вышел со своего двора. Подошёл, сел рядом.

— Не спится, Игнат?

— Не спится.

Помолчали. В деревне молчать умеют лучше, чем говорить.

— Слышал, — сказал Кузьма, — в волости новых приезжих видели. Из города. Бумаги возят, списки составляют. Говорят, перепись хозяйств будет.

— Ну и пусть, — Игнат выпустил дым. — У меня скрывать нечего.

— С мельницы спрашивают, сколько кто возит. У Саркиса тоже. А я у него рожь оставил, не всю домой привёз.

— Куда мне ещё везти было? — добавил он, хотя Игнат ни о чём не спрашивал.

— Расписку взял?

— Взял.

— Так сохрани.

Кузьма покрутил в руках пустой кисет, крякнул.

— Расписка-то у меня. А кто читать будет?

И ушёл в темноту, даже не попрощавшись.

Игнат остался у сруба. Из его окна падала узкая полоса света; Матрёна ещё не легла. Он докурил, набрал ведро и понёс домой, хотя за водой не собирался.

Анна ждала отца в сенях. Спросила, не сердится ли он из-за письма. Игнат пожал плечами:

— За что сердиться?

— Ты весь вечер молчишь.

— О своём думаю.

Она прислонилась к косяку. Из комнаты донёсся Петин кашель. Игнат поставил ведро, хотел пройти, но дочь не отступила.

— Я могу уехать?

— Можешь.

— А ты хочешь, чтобы осталась.

— Хочу.

Анна посмотрела в тёмный двор. Она приготовилась спорить, а спорить было не с чем.

— В городе и Пете лучше будет.

— Съезди, посмотри. Сундук я перевезу.

Он взял ведро и прошёл в избу.

В город Анна поехала с Ритой, которая теперь помогала ей в школе. Классы оказались тёплыми, книги — новыми, но комната при школе была занята, а за угол с ребёнком просили почти половину жалованья. Анна оставила директору адрес, обещала подумать.

Дома Петя показал ей вырезанную дедом лодку. Она села на пол, придержала лодку, пока мальчик ставил мачту. Наутро написала, что останется до конца учебного года. Игнат узнал об этом от Матрёны и больше о письме не заговаривал.

В школе Анна пересчитала книги: двадцать три, включая одинаковые буквари и географию без первых страниц. В письме директору она уже написала, что остаётся на год. Теперь разбирала шкаф, отделяла то, что можно дать детям, от того, что сперва надо подклеить. За окном темнело. До дома было недалеко, но уходить с недоделанной работой не хотелось.

Матрёна принесла ей молока. Петя спал дома, его уложил дед. Анна усадила мать к печи, дала стопку расправлять. В одной книге застрял клочок газеты. Матрёна прочла знакомое слово, потом ещё одно.

— Гриша показывал, — сказала она. — Да забываю.

Анна подвинула ей карандаш. Мать сперва отмахнулась, потом написала своё имя. В середине ошиблась. Дочь потянулась исправить, но Матрёна закрыла лист ладонью.

— Сама.

Она дописала медленно, нажимая так, что сломала грифель. Анна хотела дать другой карандаш; мать попросила нож и заточила этот.

Глава 4
Назначение

В 1926 году Андрея Стеклова направили на партийные курсы. До революции он учился на сельского учителя. У брата Василия ещё хранилась его тетрадь с выписками по педагогике; сам Андрей о ней старался не вспоминать.

На занятии о деревне Андрей спросил, как записывать хозяйство вдовы: корова взята в долг у соседа, долг она отдаёт молоком. Самойлов попросил уточнить, сколько у соседа земли. Андрей не знал.

— Вот соберёте сведения, тогда и разберём, — сказал преподаватель.

Стеклов сел. Спросить, как жить вдове до окончания разбора, ему не пришло в голову.

Андрею было тридцать. После трёх лет в губЧК он работал в партийном аппарате и привык, что при его появлении разговор обрывается. На курсах приходилось самому вставать перед столом преподавателя, ждать, пока тот найдёт фамилию в списке. Первое время это раздражало сильнее, чем трудные задания.

Аудитория помещалась в бывшем купеческом особняке. Пахло махоркой и клеем. Самойлов, маленький лысый человек, диктовал так быстро, что Андрей не успевал записывать.

— Смотрите на источник дохода. Наёмный труд, торговля, ссуда под проценты. Само по себе число коров вам ещё ничего не скажет.

В аудитории стало тихо. Андрей потёр щёку.

— А если сезонный работник? На неделю, пока хозяин болел?

— Вы всё о той вдове? Запишите вопрос. Вернёмся к нему на практических занятиях.

Андрей записал и подвинул тетрадь соседу: не успел закончить предыдущую фразу.

У Андрея в партшколе был сосед по комнате, Филипп Луговой, бывший телеграфист. Он вёл тетрадь, где отмечал слова, которые преподаватели употребляли по-разному. Андрей сначала считал это забавой образованного человека. Однажды увидел страницу со словом «временный»: временный недостаток хлеба, временная мера принуждения, временное отступление от закона. Рядом Филипп написал: «Для кого и на сколько?»

— Ты это на экзамене покажешь? — спросил Андрей.

— Нет. Я сам хочу не забыть спросить.

— Тогда спрячь получше.

Филипп закрыл тетрадь. Ему было неприятно, что Андреев совет разумен.

К концу занятий Самойлов велел составить характеристику хозяйства: две лошади, мельница, наёмный работник. Андрей быстро заполнил графы. Филипп спросил, чья мельница и постоянно ли нанимают работника.

— Работайте с данными условия, — ответил Самойлов.

— Данных мало.

Преподаватель снял очки. Филипп продолжал стоять. Андрей посмотрел в свою тетрадь: он уже подвёл черту и поставил точку.

Однажды в трамвае женщина уронила свёрток. Из него высыпались детские носки. Андрей нагнулся помочь и вспомнил другую женщину — с рукавом, испачканным молоком. Он допрашивал её в ЧК. Ребёнка оставили у соседей, и она всё просила передать: бутылка в сенях, утром понадобится. Андрей счёл просьбу уловкой, сообщил лишь к вечеру. В чём её подозревали, уже не помнил. Отпустили ли — тоже.

Незнакомка попросила подать последний носок. Он поднял его, отдал и вышел на остановку раньше. По дороге пытался вспомнить фамилию той женщины. Не вспомнил даже имени.

После курсов Андрей заехал к Василию в Ключи. Брат делал парты для школы, доски сохли по всем стенам. Андрей рассказал о занятиях, но Василий слушал вполуха: попросил подержать рейку, дважды заставил перемерить длину. За обедом Андрей спросил, берёт ли он кого в помощь.

— Бывает. Один заказ не осилю.

— Ты это оформляй как следует.

— Как следует — это как?

Андрей стал объяснять и сбился. Василий доел, вытер ложку.

— Ты сначала сам узнай.

Уезжая, Андрей обещал написать. Письмо он начал в тот же вечер, но вместо совета вышел пересказ лекции. Так и оставил недописанным.

* * *

Весной 1927 года Стеклова направили в Сенное — вести работу по организации товариществ совместной обработки земли. После курсов назначение казалось ему возвращением к настоящему делу. Он собрал конспекты, смену белья, мыло. Служебное оружие завернул в рубаху.

Перед отъездом зашёл к Самойлову.

— С готовыми выводами не езжай, — сказал тот. — Но и по каждому двору особой теории не сочиняй. К осени с тебя спросят результат.

— Я понял, товарищ Самойлов.

— Иди.

В дороге Андрей вспомнил недописанное письмо Василию. Брат по-прежнему жил в Ключах, брал плотницкие заказы, иногда нанимал помощника. Теперь до него можно было добраться за полдня. Стеклов решил заехать, как только устроится.

В Сенное подвода вошла к вечеру. До Горюхина оставалось несколько вёрст. Возница предложил переночевать, но Андрей велел ехать дальше: Шпынь обещал приготовить жильё.

Ему отвели комнату в бывшей лавке. Полки ещё держались на стенах; на полу темнели следы бочек. Андрей разложил бумаги и поставил оружие в ящик. Шпынь принёс керосину, спросил, когда начнут объезд.

— Утром. Списки приготовьте.

— Списки есть. Я лучше скажу, с кем говорить.

Стеклов поднял голову.

— И списки тоже.

Первой Стеклову досталась жалоба на колодец. Один сосед не пускал другого, тот требовал вмешаться. На месте оказалось, что сломан ворот, оба ходят к чужому двору и там ссорятся. Андрей нашёл человека починить, помог привезти жердь. На несколько дней о жалобе забыли. Затем пришло напоминание из Сенного: сведения о хозяйствах нужны к сроку. Андрей отложил крестьянское заявление под стопку ведомостей. Ответить письменно так и не успел.

Петька Лапшин помогал с записями. Знал каждый двор, замечал новую крышу, купленную лошадь, чужую сбрую на телеге. В хозяйстве Огузкова приписал вторую лошадь. Андрей съездил проверить: её приводили только покрыть кобылу у соседа, да и принадлежала она третьему хозяину. Велел исправить.

— Зачем написал, если не знаешь?

— Я видел.

— Так и пиши, что видел.

Петька выскоблил лишнюю цифру, сильно нажимая ножом. Бумага истончилась до дыры.

Карту волости Шпынь нашёл не сразу. Разложил на столе, придавил чашкой рваный край. Дальние хутора были нанесены неточно.

— Туда-то зачем? — спросил он. — Ни мельниц, ни хлеба.

Андрей провёл пальцем по дороге.

— В списке стоят.

Шпынь убрал чашку.

— Езжай. Потом опять сроки переносить попросишь.

Андрей начал работу с переписи хуторов. Дорога заняла больше времени, чем обещал Шпынь: одна переправа была разобрана после паводка, другую крестьяне соорудили из досок, положенных на камни. Петька Лапшин ехал рядом, перечисляя прозвища хозяев и мелкие обиды. Андрей попросил называть фамилии. «По фамилиям вы их не найдёте», — усмехнулся Петька.

На хуторе Воронцов трое детей делили одну пару валенок: выходили во двор по очереди. У семьи было две коровы, что в таблице выглядело достатком. Вторая корова не доилась после болезни, и корм для неё занимал последние запасы. Хозяйка просила записать это рядом с цифрой. Петька торопил: день короткий, впереди ещё шесть дворов. Андрей записал. На обратной дороге Петька сказал, что теперь любой будет рассказывать о больной корове, даже если она здорова. «Проверим», — ответил Андрей. «Вы каждый двор проверять будете?»

В уездном кабинете Андрей раскрыл тетрадь перед начальником. Тот искал итог по категориям; подробности в строках мешали его пальцу быстро скользить вниз. «Здесь указаны обстоятельства», — объяснил Андрей. «Для обстоятельств будет отдельная комиссия, если понадобится». Андрей знал, что комиссия может не приехать. Он перечертил сводную страницу, оставив в ней только числа, а первоначальные записи спрятал в другую папку.

Через несколько недель хозяйка с Воронцова хутора пришла с извещением о повышенном обложении. Андрей достал тетрадь, показал запись о болезни коровы.

— А здесь этого нет, — сказала женщина и положила извещение поверх тетради.

Он добился исправления. Пришлось дважды съездить в Сенное, оставить письменное объяснение. Шпынь спросил, сколько дворов он успел обойти за это время. Андрей не ответил. Вечером Василий привёз полку: старая над столом покосилась. Братья до темноты сверлили стену, и о работе Андрей так и не рассказал.

Шпынь устроил для Андрея ужин в сельсовете, пригласил тех, на кого собирался опираться. Петька Лапшин говорил громко, Смычков без конца приводил слова из газет, двое старших крестьян молчали. Шпынь то наливал чай, то задавал гостям вопросы о дворах, которых здесь не было. Андрей сперва отвечал точно, затем заметил, как легко за столом чужая жизнь превращается в занимательный пример. Он попросил Петьку перестать пересказывать ссору соседей как анекдот. Тот откинулся на лавке и сказал, что новый уполномоченный слишком серьёзен. Шпынь поддержал смех, но позже отвёл Андрея к окну: «Если хочешь от людей сведения, дай им говорить своим языком». Андрей ответил, что не хочет получать сведения, за которые никто не отвечает.

Глава 5
Под яблоней

Брошюру Рита сперва прочла сама. На двух страницах поставила вопросительные знаки, потом стёрла. Ей нравились рисунки сеялок, подсчёты расходов, обещание школы, где не надо выпрашивать каждую тетрадь. Увиденное в ветпункте — людей, продающих последнее ради коровы, — она тоже относила к старой жизни, которую следовало изменить. Гриша всякий раз спрашивал, куда денется его отец. Она не знала, почему разговор о целом селе обязательно должен возвращаться к одному Игнату.

К осени 1927 года Рита уже вела занятия с младшими детьми и работала в комсомольском кружке. Гриша в кружок не ходил, но по вечерам ждал её у школы. Иногда она выходила сердитая, продолжала начатый на собрании спор. Он слушал, пока не доходило до отца.

В тот вечер они шли медленно — по грязи, через огороды, мимо сарая, где старый дед Егор правил сбрую. Рита молчала, Гриша тоже. Потом она остановилась.

— Гриш, я принесла тебе почитать.

Она достала тонкую брошюру о сельскохозяйственной кооперации. Серая обложка размокла по углам.

— Зачем мне это? — спросил Гриша, не беря книгу.

— Тут про товарищества. Прочитай, Гриш. Ты всякий раз споришь, а что предлагают — не знаешь.

— Кто предлагает?

— В кружке обсуждали. И я думаю: одну сеялку купить вместе дешевле, чем каждому свою.

Гриша взял брошюру. Листы были грубыми, пахли типографской краской. Он не открыл её — просто держал в руке.

— Рита, — сказал он. — А ты любишь меня?

Она покраснела — до самых корней своих чёрных волос.

— При чём здесь это?

— Ты со мной по дороге идёшь или на собрании выступаешь?

Рита отвернулась. Помолчала. Когда заговорила, голос дрожал — но не от нежности, а от злости.

— А ты сразу про любовь, как будто мне больше говорить нельзя.

— Про отца можно?

— Ты опять за него отвечаешь!

Гриша протянул брошюру обратно. Она не взяла.

Она пошла дальше одна. Гриша остался стоять посреди улицы с брошюрой в руке. Ему казалось, что книга жжётся.

Дома он сел поближе к лампе. Игнат спал на лавке, прикрыв глаза согнутой рукой. Гриша читал медленно, возвращаясь к незнакомым словам. Общая закупка семян, общая машина — это он ещё понимал. Дальше шло о сопротивлении зажиточных хозяев. На полях возле этого места Рита поставила карандашную черту.

Гриша перечёл страницу. Ему всё чудилось, что речь об их доме: вот мельница, вот отец, вот Федька-сирота, которому Матрёна оставляет место за столом. Он провёл ногтем по Ритиной черте.

Игнат пошевелился.

— Не жги зря керосин.

— Сейчас.

Гриша перевернул страницу, хотя ещё не понял предыдущую.

Поздно ночью он погасил лампу. Лёг на лавку, укрылся полушубком. Мышь скребла за печкой. Со станции донёсся свисток; Гриша представил освещённые окна вагонов и отвернулся к стене.

Рита после ссоры искала, что сказать при следующей встрече. Ей хотелось и предупредить Гришу, и заставить признать, что она права. Дома отец заметил вторую брошюру из той же пачки, взял почитать.

— Про каких хозяев говорили? — спросил он.

Рита назвала два двора, где брали работников на жатву.

— А Федьку тоже считаете?

— Я про него не говорила.

— Значит, спросят. Он у Игната живёт.

Рита забрала брошюру. Отец потянулся за журналом, нашёл нужную страницу. Через минуту попросил переписать несколько строк. Она сказала, что устала.

В воскресенье она застала Федьку у Гвоздевской ограды. Он жил у них вторую зиму: сирота, прежде перебивавшийся случайными заработками. На вопрос о плате Федька ответил не сразу.

— По-разному. Обувь вот дали. Харчи.

— А если уйти захочешь?

Он отложил топор.

— Ты зачем спрашиваешь?

Рита покраснела. Федька посмотрел на неё, потом вынул из-за уха обломок мела.

— Лучше покажи, как фамилию писать. Все умеют, я один крест ставлю.

На воротах она вывела «Безродный». Игнат вышел из сеней и остановился. Рита поспешила сказать, что это урок. Хозяин провёл пальцем по букве, посмотрел на Федьку.

— В избе доска есть.

— Здесь крупнее, — ответил тот.

Игнат вернулся в дом. Федька обвёл последнюю букву, стёр и попробовал написать сам.

На следующем занятии кружка Шпынь попросил назвать дворы, где держат работников. Рита сидела, сцепив руки под столом. Когда назвали Гвоздевых, сказала:

— Федька у них живёт. Ему идти некуда.

— Работает?

— Конечно.

— Значит, записывай.

Она отодвинула тетрадь. Записал Смычков. После занятия Рита прошла мимо Гришиного двора другой стороной улицы. На воротах всё ещё белело Федькино имя.

На чтение в избе-читальне Шпынь дал Рите готовую тему. Она вписала в свой план дорогу к ветпункту, нехватку лекарств. Председатель перечеркнул.

— Сегодня не про это.

— Люди спросят.

— Вот пусть твой отец на сходе и отвечает.

Рита забрала лист. За ужином ветфельдшер рассказывал, что опять не получил заказанного. Она смотрела на его руки и ничего не сказала.

Гриша стоял в конце зала. Рита прочла подготовленный текст. На слове «благополучие» сбилась, поправилась и дочитала. Потом долго собирала бумаги. Гриша подошёл:

— Ты же про дорогу хотела.

— Не дали.

— А ты?

Она посмотрела на него устало.

— Ты сам попробуй.

Гриша вышел. Рита сидела за столом, пока уборщица не попросила поднять ноги.

* * *

В октябрьское воскресенье Игнат вернулся с базара и увидел у ворот Шпыня с двумя помощниками. Гриша выскочил распрягать Малого, но отец знаком велел подождать.

— Здорово, Игнат, — сказал Шпынь, усмехаясь. — Торгуешь?

— А что, запрещено? — Игнат не слезал с телеги.

— Что продал сегодня?

— Рожь. На соль поменял.

— Соль, значит? — Шпынь достал блокнот. — А керосин? Мануфактура? А ну, покажи, что привёз.

Игнат слез, откинул мешковину. В телеге лежали соль, немного гречки, моток верёвки и спички.

— Богато живёшь, Гвоздев, — Шпынь покачал головой. — А у соседей дети пухнут. У Спиридоновых, вон, третий день — ничего, кроме лебеды.

— А мне что делать? Раздать?

— Для начала расскажи, сколько выручил. Сборы с чего платить будешь?

Один из помощников раскрыл тетрадь. Игнат придержал его руку, когда тот потянулся к мешку.

— Извещение есть — неси. Сколько назначено, заплачу. А в телеге рыться не дам.

На шум подошёл Спиридонов. Остановился у плетня, потом позвал жену. Шпынь убрал руку помощника.

— Ты тут народ не собирай.

— Я у себя дома.

Шпынь закрыл тетрадь.

— В сельсовет завтра придёшь. С бумагами.

Уже повернувшись к дороге, он спросил, нет ли дома Анны: надо поговорить о школе. Матрёна повела его через двор. Он шёл медленно, смотрел на запор амбара, на новые доски у сарая.

Анны не было. Шпынь задержался у стола, приподнял Гришину тетрадь.

— Занимаешься ещё?

Гриша забрал её. Матрёна попросила сына принести воды. Председатель усмехнулся, но на этот раз ушёл.

Шпынь вернулся домой поздно. Слепой отец сидел возле печи, держал на коленях холодную миску. Сын спросил, отчего не поел.

— Тебя ждал.

Шпынь разогрел еду. Отец в молодости тоже служил на флоте; сын прежде охотно рассказывал ему о работе, теперь разговоры всё чаще кончались ссорой. В этот вечер старик спросил, зачем ходил к Гвоздевым.

— Проверял.

— Игнат-то? Он упрямый.

— Знаю без тебя.

Отец замолчал. Шпынь подвинул миску ближе к его руке. Остаток вечера ели, не разговаривая.

Ночью Игнат поднял Гришу. Велел взять лопату и не зажигать свет. У коптильни стояли два мешка.

— Под яблоню уберём.

Зерно предназначалось на посев. Гриша хотел спросить, отчего его надо прятать, если все сборы уплачены. Взглянул на отца и промолчал. Они обернули мешки старым промасленным брезентом, опустили в неглубокую яму. Матрёна пришла помочь, но Игнат отослал её в дом. Когда закончили, она принесла воды смыть землю с рук.

Пока они копали, Федька сидел у ворот с гармонью на коленях. Рита шла из школы, заметила его.

— Отчего не играешь?

— Поздно.

Она остановилась. Из-за сарая донёсся стук лопаты. Федька раскрыл меха и взял несколько громких, нескладных аккордов. Рита постояла и ушла. Он проводил её взглядом, потом заиграл тише, подбирая знакомую песню.

Под утро Гриша слышал, как отец встаёт проверить засов. Дважды дошёл до сеней, на третий раз Матрёна его удержала. Они переговаривались вполголоса. Гриша натянул одеяло на голову, но шаги всё равно слышал.

У школы председатель остановил Риту: спросил, что пишет Гриша в тетрадях. Она ответила, что читает газеты, выписывает про землю.

— Ты ему помогаешь?

— Помогаю.

Шпынь посмотрел ей в лицо. Она выдержала взгляд, но после разговора долго стояла в пустом классе, забыв снять пальто. В тот вечер к Грише не пошла.

На другой день Петька Лапшин пришёл к Шпыню: слышал ночью возню у Гвоздевых. Председатель обещал ему место при складе, но пока обещанием всё и кончалось.

— Видел что? — спросил Шпынь.

— Мешки, кажется.

— Кажется или видел?

Петька переступил с ноги на ногу.

— Темно было.

Шпынь записал фамилию и велел зайти в субботу. Петька не ушёл. Начал рассказывать про Огузкова.

* * *

Андрей ходил по дворам с утра до ночи. В блокноте появлялись новые имена: Гвоздев Игнат — 1 лошадь, 1 корова, 8 десятин. Огузков Кузьма — 1 лошадь, 2 коровы, 6 десятин, замечен в торговле. Михеев Степан — батраков нет, но амбар новый поставил, через лес, хороший.

Смычков, помогавший с учётом, однажды спросил, почему у Гвоздева возле фамилии поставлена пометка.

— Мельницу надо проверить. И работника, — ответил Андрей.

— Федьку? Рита говорит, он как родной.

— Вот и выясним.

Андрей перевернул страницу. До Гвоздевского двора добрались только к вечеру.

Вечером он зашёл в избу к Гвоздевым. Не с обыском — с беседой. Игнат сидел за столом, чинил хомут. Гриша читал у лампы. Матрёна пряла.

— Здорово, хозяева, — Андрей снял картуз.

— Здорово, коли не шутишь, — ответил Игнат, не поднимая головы.

— Я по делу. Ты, Игнат, хозяйство у тебя крепкое. Как посмотришь на коллективизацию? Вступил бы в ТОЗ?

Игнат отложил хомут. Посмотрел на Андрея долгим, тяжёлым взглядом.

— Ты, товарищ, из города? — спросил он.

— Я из Ключей. Сам деревенский.

— Из Ключей? А фамилия?

— Стеклов.

— Стеклов? — Игнат усмехнулся. — А Васька Стеклов, плотник, который по дворам ходит — не сродственник?

— Брат, — выдавил Андрей.

— Хороший плотник. Полати мне чинил. Так что за товарищество?

Андрей объяснил. Игнат слушал, не выпуская ремня из рук.

— А плуг сломают — кто чинит?

— Договоритесь.

— Сперва договоримся, тогда и посмотрим.

— Всё на потом откладываете. Когда же начинать?

Игнат положил хомут на стол.

— Осенью приходишь и спрашиваешь, когда начинать. С весны и надо было.

— Не хотите по-хорошему разговаривать? — спросил Андрей.

Матрёна перестала прясть.

Игнат встал.

— А по-плохому ты с чем пришёл?

Гриша смотрел на руку Стеклова, лежавшую возле ремня. Впервые ему захотелось, чтобы отец замолчал. От этого желания стало стыдно, и он поднялся с лавки.

Стеклов надел картуз. На крыльце задержался, словно ещё собирался что-то сказать, но Матрёна закрыла за ним дверь.

У себя он записал: «Гвоздев Игнат. Противодействует организации товарищества». Вспомнил Гришу, вставшего в углу, и ниже добавил: «Влияет на молодёжь». Перечёл. О плуге и ремонте в записи не было ни слова. Андрей посидел над листом, потом промокнул чернила.

На осеннем собрании обсуждали общий посевной инвентарь. Андрей составил список изношенных плугов и надеялся говорить о ремонте. Шпынь перевёл разговор к тем, кто не желает делиться. Он назвал Игната первым, хотя тот только предложил заранее указать, кто отвечает за сломанный плуг. «Вы опять считаете, кому что принадлежит», — сказал председатель. Игнат ответил: «Если плуг общий, ответственность тоже должна быть общей». Несколько человек закивали. Андрей, видя, что разговор может стать полезным, попросил уточнить правила ремонта. Шпынь ударил ладонью по столу: не время обсуждать каждую гайку, когда стране нужны поля.

После него Андрей догнал Игната у моста. «Ты мог сказать это не при всех», — начал он и сразу понял, что повторяет претензию Шпыня. Игнат остановился. «А где обсуждают общий плуг? У тебя в кабинете, шёпотом?» Андрей хотел объяснить, что при свидетелях председатель не умеет отступать. Игнат перебил: «Значит, сначала научи председателя, а потом приходи учить меня».

В конторе он нашёл Шпыня над черновиком решения: «Сопротивление мероприятию оказали…» Фамилия Игната стояла первой. Андрей предложил заменить её описанием возражения. «Ты его адвокат?» — спросил Шпынь. «Если запишем сопротивление там, где был вопрос о ремонте, завтра он действительно начнёт сопротивляться». Председатель усмехнулся: «Зато честно будет». Андрей не понял, шутит ли тот. Он переписал протокол собственной рукой, оставив фразу «высказаны замечания о порядке содержания инвентаря». Шпынь поставил подпись, но отдельно сохранил первоначальный черновик.

К зиме в избе-читальне поставили радиоприёмник. Гриша ходил помогать Рите: подтягивал провод, чинил раму, через которую дуло на стол. Приёмник чаще шипел, и они стояли рядом, вслушиваясь. Как-то Рита хотела заговорить о брошюре, но из динамика прорезался голос. Гриша прибавил звук. Она отступила от стола.

В конце года Стеклов получил окончательную ведомость. Против Федькиного имени стояло «наёмный работник». Андрей задержал карандаш: обещал выяснить, но так и не расспросил самого Федьку. За дверью ждал рассыльный из Сенного. Ведомость требовали ещё вчера. Андрей поставил подпись.

Глава 6
Заготовки

В январе 1928 года Стеклов получил требование увеличить хлебозаготовки. Он сверил старые ведомости с новыми: у нескольких дворов после сдачи не оставалось семян. В Сенном ему показали телеграмму и предложили письменно объяснить, почему задание невыполнимо. Он попросил три дня на проверку. Дали один. Обратно Андрей ехал рядом с людьми, присланными для обысков, и думал, что хотя бы при нём Шпынь не станет забирать последнее.

В Горюхине обыски начали с рассветом. Гриша услышал скрип полозьев и сел на лавке. Отец уже одевался. Матрёна подняла Колю, велела идти к Анне за перегородку. Петя плакал спросонья: его разбудили чужие голоса.

У ворот стояли двое из уезда, Шпынь и Петька Лапшин. За ними — люди с мешками, весами, длинным железным щупом. Гриша узнал соседа, которому отец одалживал телегу. Тот смотрел на снег возле сапог.

— Открывай, Игнат! — крикнул Петька Лапшин, но голос сорвался, и получилась не угроза, а какой-то петушиный всхлип. — Хлеб прячешь, кулак…

Игнат сжал в руке шапку.

— Ты молчи, — сказал Грише. — К матери иди.

Сын остался у дверей. Отец посмотрел на него и больше не настаивал. Повёл пришедших в амбар, придерживая поясницу.

Зерно, спрятанное осенью под яблоней, давно вернули в амбар: во влажной земле держать его было нельзя. Теперь Игнат стоял рядом и смотрел, как открывают закром. Старший, рябой, коротко остриженный человек, спросил, где ещё хранят продукты.

— А там?

— Квас. Капуста. Картошка прошлогодняя.

В погребе перевернули кадку, разбили горшок. Из амбара вынесли девять пудов ржи. Стеклов велел взвесить мешки, но один уже лежал на подводе. Он окликнул Петьку. Тот не расслышал или сделал вид, что не слышит. Рябой торопил: впереди ещё дворы. Андрей записал продиктованный ему вес.

Гриша шагнул к мешку, зашитому голубой ниткой. Игнат перехватил его запястье и держал, пока подвода не тронулась.

Наутро Игната вызвали в Сенное. Матрёна положила в узел рубаху, хлеб, иголку с ниткой.

— Я не на неделю, — сказал он.

— Привезёшь обратно.

Она проводила его до околицы. Гриша стоял у ворот; отец поднял руку, не оборачиваясь.

На следующий день Гриша поехал вслед за отцом, не сказав дома. У здания стояли подводы с зерном. Он узнал свой мешок по заплате, которую мать пришила голубой нитью. Хотел снять его и унести, как будто возвращение одного мешка могло отменить обыск. У дверей его остановил сторож и спросил, по какому делу. Гриша ответил, что ищет отца. Сторож не знал ни фамилии, ни комнаты, отправил в очередь. Через несколько часов Гриша увидел Игната, которого вели по коридору. Тот заметил сына и едва заметно качнул головой: домой. Гриша остался ещё час, не в силах выполнить даже этот простой приказ, потом пошёл к телеге. На заплатанном мешке сидела чужая девочка и ела кусок хлеба. Он не стал её прогонять.

Василий Стеклов поехал в район за гвоздями и случайно встретил Игната у здания, где того допрашивали. Гвоздев сидел на скамье, держал в ладонях пустую кружку; гвозди из Васильева мешка торчали наружу. Василий мог уйти, не поздоровавшись: оба знали, чей брат подписывал бумаги. Он сел рядом и предложил хлеб. Игнат отказался. «Не от Андрея. Мой», — сказал Василий.

В Сенном Игнат просидел до темноты в коридоре. Скамья была короткая; когда приходил ещё кто-нибудь, все подвигались. У печи сохли чьи-то рукавицы. Он следил за ними, чтобы не смотреть на дверь, из-за которой вызывали по фамилии.

В кабинете рябой уполномоченный спросил, где спрятан хлеб. Игнат назвал запас на посев, то, что уже забрали, то, что оставил на еду. Рябой выслушал и повторил вопрос.

— Больше нет.

— Все так говорят.

На столе лежал лист с цифрами. Игнат потянулся прочитать. Уполномоченный подвинул ближе. Урожай был указан больше настоящего. Кто посчитал, Игнат не знал. Объяснил, что нижняя полоса вымокла, часть зерна ушла на корм лошади.

— Сколько десятин?

— Вы же написали.

— Я тебя спрашиваю.

Игнат назвал. Его заставили назвать снова поголовье скота, число едоков, сколько вымолол на мельнице. На слове «мельница» уполномоченный оживился.

— Значит, ещё доход.

— Я с соседей…

— Брал за помол?

Игнат замолчал. Брал. Иногда зерно, иногда договаривался о работе. Дерево требовало починки, жернова — правки; мельницу не поднимешь одним добрым словом. Он начал объяснять, но рябой спросил, кто подтвердит расходы.

— Василий Стеклов чинил.

Фамилия заставила чиновника поднять голову.

— Родственник?

— Не мой.