электронная
Бесплатно
печатная A5
785
18+
Картины из лабиринта

Бесплатный фрагмент - Картины из лабиринта


Объем:
472 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-0053-0169-7
электронная
Бесплатно
печатная A5
от 785
Купить по «цене читателя»

Скачать бесплатно:

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

посвящается тебе

Книга 1 
— Направления —

~слепой путник~

Казалось, что подъём никогда не закончится. Я то и дело поднимала взгляд вверх и оценивала, сколько ещё до вершины. Я устала от этого тусклого мира и спешила выбраться прочь, благо оставалось совсем немного; я уже различала детали двери — серое покрытие, алмазную ручку. Дверь была вонзена в грунт на вершине холма, и до неё было ещё — двадцать? Двадцать пять шагов?

«Скорее двадцать пять», — сказала Фая бестелесным голосом. «Ты посмотри как красиво».

Я оглянулась. С вершины открывался панорамный вид на мир — отстранённые скалы Минарелей, напоминающие потемневшую от задумчивости фольгу, периодически мерцающую бирюзовыми вспышками обитателей. Двадцать пять шагов. Двадцать четыре. Двадцать три.

«Постой!» — раздался густой голос за спиной.

«Кто это?» — я вздрогнула и обернулась.

Передо мной на кривом, будто наспех нарисованном, коне с высоченными паучьими ногами, восседал старик. Худощавый, завёрнутый в ниспадающий кусок материи неопределённого цвета.

«Прошу простить мою бестактность», — сказал он и сделал плавный жест рукой.

«x~~~>>!» — выразилась я, заодно проверяя, понимает ли он грани.

«<>», — кивнул он в ответ и отплыл немного назад. Оказалось, что конь не стоял, а парил в воздухе на незаметной высоте.

«Меня зовут Путник», — сказал он.

«Не обозначена», — представилась я.


«Прошу прощения», — поклонился он. «Ни в коем случае не хотел вас испугать.»

«Ничего», — сказала я.

Обращаясь ко мне, Путник смотрел куда-то вдаль: «Хоть мне и не рассмотреть вашу, без сомнения, прекрасную форму, мне видно, что вас двое и что идете вы в неверном направлении. Не будь так, я бы ни за что не потревожил вас, но любовь к порядку просто не позволяет мне пройти мимо подобного недоразумения.»

«О чём это вы?» — спросила я.

«Видите ли, я слеп. Возможность смотреть мешала мне видеть, так что я отказался от зрения давным-давно. У этого, конечно, есть свои неудобства, но они ничто по сравнению с преимуществами.» Он провел перед глазами своей по-детски растопыренной ладонью и улыбнулся. «Вы, верно, полагаете, что эта дверь — выход наружу, что, конечно, очень логично, но, как зачастую бывает с логичностями, неверно. На самом деле это переход на Негатив Минарелей — своего рода обратную сторону мира, предназначенную для вечного хранения. Кроме того, что там нечем дышать от скоплений древностей, я вижу, что оттуда ещё и нельзя выбраться. Не самое подходящее для вас место. Идущему не место там, откуда нельзя уйти, так ведь? Я знаю, где находится выход, но прежде чем направить вас туда, молю, не откажите мне в любезности, небольшой разговор — всё что мне нужно. Вот уже с десяток миров не встречал я никого, способного поддержать беседу.»

Конь шумно выдохнул, будто ставя точку. Я покосилась на дверь. Она, конечно, никуда не денется. К тому же старик был определенно интересен.

«Отчего нет. Беседа не повредит», — согласилась я, невольно подражая его манере выражаться.

Путник улыбнулся и воздел ладонь к небу. Из неё вырвалась спица и раскрылась широким зонтиком, образуя вокруг нас беседку. Старик спешился, и конь тут же стал почти невидимым. Затем он шевельнул мыслями, и из земли сплелись два кресла и столик. Я села и осторожно откинулась на спинку. На внутренней стороне купола беседки морфились причудливые орнаменты, создавая атмосферу уютной карусели.

«Хорошо, да? — сказал он, ощупывая кресло руками, прежде чем расположиться, — Не припомню, когда последний раз разворачивал эту выдумку.»

«Мне нравится», — сказала я.

«Видите эти узоры? Они из необозначенного места. В каком-то смысле, этот орнамент оно и есть.»

«Как это?»

Путник сделал жест рукой. «В этих узорах заключена история мира, в котором, кроме истории, больше ничего нет. Он завершен. Так решили обитатели. Они настолько увлеклись прошлым, что в итоге полностью потеряли интерес ко всему новому. То, что ты видишь — великий труд лучших художников, запечатлевших всё когда-либо произошедшее в том мире в мельчайших деталях. Картина была признана абсолютом, к которому ничего нельзя добавить, не испортив и было принято решение отказаться от любого рода деятельности. Мне довелось быть свидетелем этой остановки. Эмоциональный фон выдался просто невероятный. Вообразите себе миллионы созданий, осознанно избирающих смерть в пользу одного-единственного творения. Естественно, я запомнил его с собой. До сих пор чувствуется исходящий оттуда импульс. Выглядит, должно быть, восхитительно.»

«Да», сказала я, взглянув на орнамент по-новому. Его любопытная замысловатость казалась теперь исполненной фатальным величием.

«Это интересно», — нарушил возникшую паузу Путник, — Вас двое, но выглядишь только ты одна. Я, конечно, не знаю, как именно, но могу предположить. Позволишь?»

«Пожалуйста», — кивнула я, примиряясь с тем фактом, что говоря «Вы» всадник не галантничал, а подразумевал присутствие Фаи.

«Ты выглядишь как девочка в темно-синем платье и туфельках. У тебя длинные черные волосы и большие глаза… карие?»

«Синие», сказала я и задумалась о значении слова «слепота».

Путник смотрел сквозь меня, не моргая. «Всё, что выглядит, выражается так потому, что хочет казаться тем, что выглядит», — сказал он.

Я склонила голову набок. Это была любопытная мысль. И совершенно непонятная.

«Но нельзя забывать, что это лишь мелкая часть огромного целого. Притом, наиболее обманчивая. Иллюз…» — добавил он задумчиво.

«Я выгляжу, потому что хочу казаться тем, что выглядит как я?»

«Определенно», кивнул он.

«А если я захочу выглядеть как вы?»

«В таком случае, ничто не в силах тебе помешать. Ты будешь выглядеть в точности как я.»

Фая улыбнулась с уголка ума. Она явно наслаждалась беседой.

«Ты выглядишь так для себя и других», сказал старик. «Это красивая картинка; абсолютная в некотором роде — но, внутренне подражая тому, как ты выглядишь, и приравнивая себя к этому, ты теряешь из виду остальные части своего великолепия, которые продолжают существовать вне зависимости от того, осознаешь ты их наличие или нет. Выглядеть — это выбор, который должен быть сделан осознанно, а не от боязни не-выглядеть. Иначе это потеря, а не обретение. <xI.»

Из центра столика взъехал винтовой лесенкой кран, из которого полилась прозрачная жидкость с пузырьками.

«Это Таносс. Попробуй, рекомендую.»

Я приблизилась к крану и сделала глоток. Напиток был чистый на вкус. Его пузыристость будоражила кровь. Думать стало яснее, цвета взыграли, а орнамент высвободился из-под купола и забегал по воздуху витиеватой змейкой, очаровывая. Вдали бирюзово погибли три минарельца подряд.

«Нравится?»

Я засмеялась в ответ, не в силах сдержаться. В груди тепло заискрилась детская жизнерадостность. Прежде она будто была заперта внутри, а теперь вырвалась на волю. Таннос освободил ее. Путник сделал глоток и замер, глядя белыми глазами прямо перед собой и загадочно улыбаясь.

«Мы похожи с тобой», — сказал он наконец.

«Чем?» спросила я, не в силах оторваться от орнамента, который становился всё интереснее.

«Мы идем. Проходим насквозь, не задерживаясь дольше, чем нужно, чтобы перевести дух. Цели, которые возникают по дороге, непостоянны — и чем дальше мы идём, тем меньше придаем им значения. В конце концов, ты отбросишь их все и будешь просто идти, безо всяких причин. Потому что так оно и было всегда.» Он замолчал и сделал движение губами. Это показалось мне крайне забавным. Голос его завкрадывался: «Конечно, это пугает нечто в тебе. Что-то, что боится не-выглядеть, не-быть, не-значить. У тебя уже нет имени, тебе оно ни к чему. Имя сковывает, обязывает быть тем, что названо. Но форма — это то же самое. Однажды тебе станет очевидно, что нечего бояться. Вообще нечего. Особенно тебе, с твоими способностями.»

«Мне далеко до вас», — скромно сказала я, втайне польщённая комплиментом.

«Ближе чем ему до тебя», — ответил он, имея в виду коня, который еле заметным контуром скучал неподалёку.

«Но его же нет самого по себе, он ваша выдумка, разве нет?»

«А что есть само по себе?» — спросил Путник, наклонившись вперёд, — Все мы выдумки друг друга, да и вообще — всё это сон, помнишь?»

То ли от особого тона вопроса, то ли от Танноса по телу прошла прохладная волна чего-то смутного.

«Воображение — единственное, что имеет значение», сказал он. «Если не умеешь придумать — нету. А ты многое можешь придумать. У тебя широкое воображение. Здесь, это главное. А здесь — оно везде. И чем ты сложнее, тем богаче мир вокруг. И запутаннее, конечно. Но разве это не прекрасно?» С этими словами он вдруг выпрямился и взмыл с кресла одним движением.

«Благодарю за разговор. Я перевёл дух, а значит нужно идти. Да и тебе пора. Дорога не ждёт.»

Я встала и оправила платье. От Танноса всё ещё покачивалось и вибрировало, но уже не так сильно.

«Вам спасибо, пусть я и не понимаю многое, но всё же», — сказала я.

«Поймёшь», — ответил он, складывая беседку в ладонь. «Садись на коня, он отведёт тебя к поезду. Только не слезай с него до самого конца, а то потеряешься.»

Я подошла к коню и дотронулась до него. Он оказался вязкий на ощупь, как плазма.

«Не бойся начинать — всё начатое завершается. А книга начал не имеет конца», сказал путник полуулыбкой, и перестал выглядеть.

~станция~

Тоннель расширился, развораживая прозрачные стёки вниз. Ниспадая водопадами, они тут же обрастали магнитным инеем, принимая причудливые формы. Через мгновение капсула состава, перехваченная невидимыми креплениями, пулей вырвалась из горизонтального тоннеля и понеслась по воздуху. Небо стремилось мимо с умопомрачительной скоростью.

Внутренние стенки вагона переливались цветами; царила абсолютная тишина. Выемка сидения, на котором я разместилась, выглядела стеклянно, но была мягкой и согласной с любым положением тела. Других пассажиров не было. Атмосфера сжалась мягкой пружиной в предчувствии приближающейся станции; туманная вдохновлённость окутала меня шероховато.

Каково это — там? думала я. Неизвестность.

На этот раз направляющий сон, один из тех, что указывают куда дальше, выдался мутный. Я помнила лишь опадающие в бездну алые лепестки, ветер и отражающие плоскости. Ничего больше.

Ртутный шар под потолком прошёлся рябью, и из него прошуршал неуловимо знакомый голос: «Осталось два с половиной оборота.» Остаток пути я воображала вариации грядущих просторов, закусив губу.

Наконец каскад едва ощутимых иголочек промчался по спине электрическими мурашками. Скорость плавлено обнулилась, и шар точечно мигнул. Поезд прибыл. Двери трамвайно разъехались. Я выглянула в окно.

Станция представляла собой серебристый цилиндр, не больше двадцати шагов в диаметре, обрывающийся со всех сторон в никуда. Цвет этого «никуда» плавно перетекал от пепельно-серого до ослепительной белизны. Вдали, у линии горизонта грациозно завивались лазурные лошадки облаков. Я подошла к дверям вагона и осторожно вдохнула. Воздух снаружи пах озоном и ещё чем-то неизвестным, но приятным.

Одним движением мысли я спрыгнула с поезда и он тут же исчез, как и не было.

Я двинулась к краю платформы. Здесь, так же как и в поезде, было тихо; только мои туфельки грифельно стучали об поверхность.

Гладкая игла станции уходила в бесконечный низ, без намеков на входы или выходы. По крайней мере, физически. Я села на край, свесила ноги в пропасть, и сосредоточилась.

Контуры треугольников.

Зелёные контуры.

Они вращались.

Их углы находили друг на друга;

Проекция;

Фрагменты;

Луч на центр лба;

Сложила пальцы в форму фазы и

синхонизировалась.

Окружение превратилось в меня,

И наоборот.

Я понимала символы потока;

Они дарили подарки себя.

Шептала им: «Я принимаю вас!»

И всё улыбалось в ответ,

Будто распознавая пароль;

Теперь «Здесь» любило меня,

и распахивало ворота.

~улей~

Я оказалась внутри станции. Место напоминало массивную лифтовую шахту. Я сидела на узком бордюре у самого потолка. Большую часть пространства занимала неказистая органическая башня, вздымающаяся в шахте как цветок в перевёрнутом стакане. Тысячи пчелино занятых существ копошились в ней: вытянутые тела и быстрые выгибы конечностей. На лицах — выпуклые шары глаз. У каждого на спине было вроде обтекаемого рюкзака, или баллона. Детальнее разглядеть я не могла — слишком шустрые.

Внизу панорама разворачивалась сумрачно-утробным многоугольником — ульем, винтом уходящим в темноту. Я перевела взгляд на потолок. На нём была нарисована белая спираль, которая слегка фосфоресцировала. Станция-шпиль, с которой я прибыла, находилась по ту сторону спирали.

Пути наверх не было. Только вниз. Я могла бы спуститься по каскадным уровням улья, но зачем идти пешком, если можно полететь? Моргнув, я сходу придумала себе крылья: они выглядели как плотная бумага с высеченными капиллярными узорами. Под каждым крылом было вроде керосиновой лампы, подогревающей снизу. Они выглядели как стратосферные шары, сконструированные мухами. Я подвигала лопатками вверх-вниз; крылья послушно шуршали в такт моим желаниям. Я заметила, что улей гудит; причем гул нарастал как в громкости, так и в тональности — от железного «ммммм» до «уууууу».

«Успей до яркости», — сказала Фая.

Её интуиция ещё ни разу не подвела. Что бы ни происходило, она будто всё знала наперед. Это было её таинственным свойством, что не давало мне покоя.

«Это ты всё рисуешь?» — cпросила я её, но она, по обыкновению, промолчала. И пусть.

Между бордюром на котором я сидела и ульем зиял промежуток, расстоянием в длинный прыжок. При помощи крыльев я могла бы нырнуть в пропасть и проскользить по воздуху вниз, между стеной и ульем, не касаясь этой чужеродной органики. Я примерилась. Это было возможно.

«Амая» сказала я и затяжной осой метнулась в пропасть.

Вблизи проносящаяся мимо материя улья выглядела ребристо, сотами, складками. Пламя керосинок под крыльями сглаживало повороты, оборачивая меня вокруг, снижаясь. Спуск шёл плавно. Копошащиеся силуэты были поглощены своей непонятной работой и не обращали внимания на падающего пришельца. Наверное, для них меня не существует, подумала я. Как для многих многие.

Чем ниже тем сумеречнее, и конца этому видно не было, а неясная звуковая тревога уже сбивала воздух. Гомон закладывал уши, как под водой. Вместе с тем, всё вокруг стало набирать яркости, и вскоре стенки подземелья стали различимы, будто внутренний костёр отбрасывал судорожное пламя, расширяясь.

«Ууууууааааааа», взгудел звук и крылья мои задрожали. Было слишком поздно. Словно достигнув границы, что-то лопнуло и пространство резко озарилось белым светом.

Мои крылья столкнулись. Я ослепла, упруго врезалась в вертикальную материю улья и впилась в неё пальцами. Несколько мгновений я широко моргала глазами, пока картинка не стабилизировалась.

Существа заняли позиции по краям улья и богомольно тряслись, обращённые вовне. В новом освещении место походило на внутренности исполинского алого цветка с ульем — тычинкой.

Его стенки, испещрённые туннелями кровеносных сосудов, медово вспыхивали в такт происходящему. Всё это несомненно было древним ритуалом. Баллоны на спинах насекомых один за другим раскрывались хлопками, высвобождая танцующие искры, которые тут же влеклись к стенам и впитывались в них. Аура места переполнялась благоговейной радостью, смешанной со страхом; мне хотелось смеяться и кричать от ужаса, настолько это было эпично.

«Держись. Слышишь меня? Слушай мой голос. Я здесь. Держи себя в руках. Не поддавайся, или сольёшься. Тебе нужно вниз. Оторвись от этого. Ты слышишь меня? Это Фая. Это Фая, а тебе нужно вниз. Прямо сейчас», — звучал голос в моей голове.

Рваным движением я подорвалась с места и тут же упала. Колени дрожали. Правое крыло разорвалось пополам, на левом сломалась керосинка, и обвисла бессмысленным грузом. С хрустом оторвав крылья от лопаток, я покатилась вниз, цепляясь за поверхность улья руками, пальцами, ногтями. Гул вышел за диапазон и перестал быть слышен, но я чувствовала его всем телом. Он проникал вовнутрь, стремясь к сердцу. Я знала, что доберись он туда, меня больше не будет. По крайней мере, отдельно от гула.

По мере продвижения вниз поверхность улья выровнялась и не была более отвесной. Теперь я не катилась, а бежала, наклонившись вперёд. С четверть оборота я прорывалась сквозь арки и выщербленные ступеньки, подальше от гула, когда от стен с космической простотой начали отпадать лепестки. Они внушительно скользили в бездну, тончайшие. Гигантские падающие лепестки из направляющего сна. Вместе с тем, гул иссяк.

Значит, всё происходит как должно быть, подумала я. От этого стало спокойней. Дрожь утихла и я перешла на шаг, шумно дыша.

«Молодец, девочка», — раздался взволнованный тон Фаи.

«А ты во мне сомневалась?» — задорно ответила я, но голос всё-таки дрогнул.

~бутылочное дно~

Пейзаж переходил в изумрудный, и шёл уже не ребрами, а скатами, отчего иногда приходилось скользить боком, чтобы не упасть. Скоро мои ноги устали и я присела, прислонившись спиной к прохладной стене улья\тычинки. Лепестки продолжали падать, плавно сворачиваясь на лету в оригамные лодочки. Это завораживало.

«А ты кто?» — внезапно раздалась мысль с детским оттенком «ня», вроде апострофа на конце смысла.

Я ответила локаторным интересом, пытаясь определить направление источника.

«О, прости'ня, лепесток смотри на.»

На одном из снижающихся лепестков замерцал силуэт мальчика с внимательными глазами и правильными чертами лица. Он сидел, скрестив ноги, естественный и светлый.

«Я Сн, из Стен. А ты не похожа на рабочего. Кто ты?»

«Не обозначена», — сказала я, с интересом глядя на Сн. Вокруг него лодочка лепестка продолжала усложняться, и вот уже намечался алый корабль. Взбухала, потрескивая, мачта; из тонкого податливого материала вырезалось рулевое колесо.

«Никогда не встречал необозначенных. Ты мне нравишься'ня», — улыбнулся он, ускользая вниз. Когда лепесток почти ушел из поля зрения, Сн исчез и тут же возник на другом, повыше.

«А что ты тут делаешь? Ты видела Обнадежду? Страшно, ня?»

«Да», — ответила я и вздрогнула от воспоминания.

«Мне не нравится тоже. Тут только и говорят, что о вспыхах да лепестках. Хотя лепестки мне нравятся: на них можно кататься — но никто не знает как. Да и не хотят. А я знаю», — гордо сказал он. И немного помедлив добавил, — «И хочу. Ня.»

«А как кататься на лепестках?» — Мне стало любопытно.

«Ну у тебя не получится, это нужно из Cтен быть’ня. Когда ложишься спать… — тут он моргнул на верхний лепесток, — …иногда говоришь во сне.» Многие в Стенах говорят во сне. Даже сами стены говорят, но очень тихо. И я научился так говорить, чтобы вместе со стенами — и знаешь что, они начали мне отвечать! Я никому ничего не рассказываю, но тебе скажу», — заговорщески зашептал он и подался вперёд. Судя по всему, он уже целую вечность хранил секрет и жаждал поделиться.

«Ведь на самом деле, пока лепестки не отпадают — они же и есть Стены'ня. И если их хорошо попросить, то можно выйти наружу. И каждый раз перед Обнадеждой я ложусь спать. Никто в Стенах не спит тогда, кроме меня. Все смотрят. Многие говорят я странный, потому что пропускаю Обнадежду. Наверное, так и есть’ня. Ты думаешь, я странный?»

«Я думаю, да», — честно ответила я.

Мальчик нахмурился.

«Но это же хорошо, быть странным, — добавила я, — Я вот тоже странная. Наверное.»

«Наверное», — эхом отозвалась Фая.

«Правда? А что там — внизу? Совсем ничего нет? Темно? Так в Стенах говорят. Но ведь они же говорят, что нельзя наружу выйти, а я выхожу — врут ведь'ня. Скажи мне. Что там? Я не могу до самого дна упасть, просыпаюсь.»

«Не знаю, я там еще не была.»

Мой ответ явно поставил мальчика в тупик, и он сменил пару скользящих кораблей в молчании. «Как?» — выпалил он наконец, уже без детской ноты в тоне. «Откуда ты тогда?»

«Я пришла сверху. Точнее приехала. На поезде.»

«Но ведь я сверху. Там нету никаких напоезде. Только жуки, Обнадежда и Стены.»

«И не пытайся объяснить, — тихо сказала Фая, — Ему только хуже станет.»

«Знаю», — подумала я в её сторону.

«Забудь об этом, Сн. Это глупости. Мне нужно спешить. Было приятно познакомиться, пусть я и не могу представиться как следует.» Я встала и пошла, осторожно выбирая шаги.

Сн выглядел неважно и часто мерцал. «Постой! Пожалуйста! Если вдруг вернешься сюда, можешь рассказать что там — внизу'ня? Ладно?»

«Хорошо», — сказала я, улыбаясь мыслями. «Сладких снов, Сн!» Но он уже вышел за радиус своих способностей и проснулся.

Наверное, я задумалась в пути, а когда очнулась, всё вокруг изменилось. Охитинилось. Окружение не имело ничего общего с ульем наверху. Всё стало бутылочно-зеленым, и кристально отражало само себя, создавая бесконечные зеркальные коридоры. Когда в отражения попадали яркие отсветы алых, изящно сконструированных падающих фрегатов/лепестков, мурмурная нега сюрреально проскальзывала, и было в этом что-то шкатулочное. От фрегатов исходил звук трепещущих на ветру флагов, хотя самих флагов на мачтах видно не было.

Здесь было так спокойно… хотелось лечь и смотреть, как падают корабли. Один, другой, третий…убаюкивая вдаль… я тепло зевнула, прикрывая рот рукой. А почему бы и не отдохнуть?

«Не сейчас, — сказала Фая, — Когда лепестки перестанут падать, мы потеряем направление.»

«Но я же увижу новый сон, — возразила я, — И путь будет видно снова.»

«Не сейчас», — повторила Фая и отстранилась.

Во мне встрепенулось негодование. Ну конечно, ей лучше знать; а вот не послушаю её, и что тогда? Я твердо решила так и сделать, но пройти хотя бы еще немного.

Между тем, склон становился все круче. Кое-где попадались выбитые неведомым инструментом ступеньки, но чем глубже, тем реже, и наступил момент, когда я достигла отвесного плато без признаков спуска, совсем как на станции. Концентрироваться таянием или придумывать крылья сил уже не было. Внимание мыльно маятнилось от одного к другому, без моего контроля. В конце концов я села, обняла колени и закрыла глаза. На внутренней стороне век царапно-фотоплёночно проявились грани: “ <_^|_| <~” Интересно…

«<<<<|», — выгравировала я в ответ.

«>», — возникло, и темнота экранов век отщепилась сбоку уголком страницы.

Я вспомнила. Такое случалось со мной прежде. Много оборотов назад, когда я проходила через деревню шерстяных клубков. Я тогда отстранилась всего на мгновение, привести мысли в порядок. И было также как сейчас — грани в темноте, и уголок закрытого зрения, чуть чернее чем темнота. Только грани тогда проявились другие. Фая тогда назвала это «смена век» и объяснила как процесс, ведущий к чужому взгляду, на другой сцене. Отчего такое бывает, неясно. Просто случается. Находясь там, отпускаешь внимание от своего тела, и это опасно — никогда не знаешь, куда попадёшь и через сколько оборотов вернешься; ведь в разных мечтах вращения идут по-разному.

Но тогда всё было иначе. Деревня шерстяных клубков была населена шерстью, задумчивой и сплоченной формой жизни, которая не причиняла зла. Зло их не интересовало. Их вообще ничего не интересовало кроме самих себя, и единственное, что мне довелось от них услышать, было «ты нешерсть». В той реплике не было ни агрессии, не обвинения, ни даже удивления — это звучало как сухой факт. И не поспоришь ведь. В общем, в той деревне было безопасно оставить тело.

В тот раз, когда я сменила веки, я посетила мир, где всё заворачивалось в самоё себя, и каждый миг уже почти что ввернулось до конца — «Вот оно! Сейчас! Сейчас!» Но в самый последний закуток изподпереворачивалось и оказывалось, что есть ещё масса вариантов перевывернуться и заперевернуться, и всё начиналось по-новой. Это продолжалось: головокружительно и бесконечно. Обладатель глаз, с которым я тогда обменялась веками, был чрезвычайно увлечён происходящим. И не только увлечён, но и вовлечен, буквально. С пружинистым энтузиазмом он швырял себя в самую глубь событий и вертелся, всасывался, разбивался на фрагменты, которые вращались в разные стороны, и собирался снова в другом месте, готовый ворваться в новый поток. Он обожал жизнь и был переполнен ей. Глазные нервы его шли прямо в эмоции и я смогла разделить его восторг сполна, глядя сквозь его глаза. Когда всё закончилось, я очнулась в том же месте где оставила свое тело. Волосы мои были переплетены шерстяными нитями.

Теперь же, окружение где я находилась не внушало такой уверенности. Зелёное стекло холодно поблескивало.

«Фая? Ты здесь?» — позвала я. Нет ответа.

«Х->.~ <“ выгранила я ей записку в междупространстве.

Несмотря на опасность, во мне всё ещё горело желание ослушаться Фаю и посмотреть, что из этого выйдет. Это было вроде проверки, тоже. Если это она рисует всё происходящее со мной, то точно что-нибудь придумает, окажись я в беде. А если не она, то откуда ей знать, что правильно, а что нет?

Слегка приоткрыв левый глаз, и крепко зажмурив правый, чтобы не потерять из виду уголок закрытого зрения, я осмотрелась в поисках укромного места. Такового не оказалось. Голая бутылочность была покатой и открытой, за исключением редких выемок ступенек.

Ничего не остаётся, подумала я. Придётся рискнуть. Ощупав ногой ступеньку, я уперлась понадёжней, легла на спину и закрыла глаза. Сквозь веки виднелись розоватые отсветы кораблей. Они плыли в пропасть этажами, будто я ехала на лифте вниз.

Я решительно потянула за уголок и страница век перелистнулась. Был даже характерный бумажный звук, только более глубокий, с поддоном. В момент перемены меня кольнуло странное чувство, будто мои собственные веки — такая же страница, что перед этими веками у меня были другие, что они сменились уже много раз, но я не помнила тех смен. Словно перед этим телом я была в других, но не смогла или не захотела вернуться, и они лежат теперь где-то брошенные и забытые — а может и занятые, но уже не мной. И все эти страницы, одна за другой, составляют книгу. И всё каждый раз начинается сначала. Это ли имел в виду Путник когда сказал, что книга начал не имеет конца?

Темнота закрытого зрения пришла в движение и постепенно стали проступать смутные очертания…

~амфитеатр~

Архитектура:

Перехваты-крепления-основания;

Готика.

Сложный многоарочный амфитеатр,

Уходящий ввысь.

Неба не видно;

Перипетии арок перекрывают друг друга,

Создавая путаную перспективу.


Эмоция — взволнованная, как перед выступлением. Это место чего-то ждет, и от меня многое зависит. Точнее, от обладательницы взгляда, за которым я оказалась.

Я увидела её бледные ладони на хрупких запястьях. Они были усыпаны множеством аритмично подрагивающих пальцев. Увидела её мысли, проносящиеся мимо: сумбурный, будто зашифрованный поток. Они были не на языках и не на гранях. Стук её сердца, -ритм-, бился чуть ниже глаз клокотным механичным бумом.

Я чувствовала, как всё в этом мире завязано незримой сетью. Движения её пальцев были не случайны — они влияли на положения готичных арок вокруг. Она складывала сложную многомерную фреску, а эти арки, эти колизейные римские постройки, были как бы тенями от составляющих эту фреску стёклышек. Кроме того, каждое «стёклышко» было настроением и хотело выразиться, но некоторые постройки не сочетались друг с другом и их нужно было переставлять, поворочивать надлежащими боками, пока композиция не сложится идеально. Работа была эмоциональная и сосредоточенная, но было похоже, что это лишь подготовка к чему-то. Будто плёлся батут, а прыжок ещё предстоит. Что-то в этом такое было, что от одного предчувствия этого «прыжка» мне стало страшно и захотелось обратно. Но я не знала как вернуться.

В какой-то момент взгляд отвлёкся от шевелящихся пальцев, скользнул вниз, и я увидела тело в котором я оказалась. Прозрачное и бесформенное, оно заключало в себе большое бьющееся сердце, из клапанов которого выходила кверху мягкая трубка. Трубка эта раширялась мегафонным конусом и придерживалась в вертикальном положениями косыми стежками позвоночника, крест-на-крест. Взгляд вновь вернулся к колышащимся фалангам пальцев. Откуда произрастали эти руки я не успела разглядеть. Должно быть, из сердца.

Я ощущала блуждающее почёсывание в мегафонной трубке. Вскоре оно заострилось и пальцы задвигались быстрее,. Это ощущение порождало тревогу, оно стремилось вырваться из трубки и расширялось, заполняя полость.

Кашель, подумала я. Вот что это. А мягкая трубка — горло.

Но это был не просто кашель. Это была сжатая до предела, сконцентрированная музыка. Симфония, исполненная в один момент; так, что все ноты наслоились друг на друга, но не потеряли рисунка. Мне вообразились спрессованные вперемешку и запаянные в кокон скрипачи в белых рубашках, начищенных до блеска туфлях, и с грустными, скрипачными лицами. Им предстояло исполнить свои партии рывком, в тесноте, сталкиваясь локтями и ломая подбородки. И как только раскроется просвет кокона — рвануть оттуда звуковым выстрелом и погибнуть. Вот на что это было похоже.

Я попыталась отдалиться, но сознание существа с которым я обменялась веками казалось абсолютным хаосом. Отстраняться было просто некуда; не за что зацепиться. Идея отпустить себя здесь казалась ужасающей. Cлиться с чем-то, что никак невозможно понять, навсегда — чистый ад для разума, жаждущего форм и стремящегося облокотиться на ассоциации.

Моя собственная мысль разскоблилась заусеницами. Я как бы не подумала её, а пронаблюдала сбоку, непричастно и очень странно. Затем ещё одна. Буквы в словах моих мыслей потрескались и стали рассыпаться на полубуквы — подковы, углы и полукруги. Было всё труднее угадывать в них привычные значения и понимать саму себя.

Кашель колючей массой уже переполнял чашу горла, когда пальцы существа замерли и вдохновленно расправились. Подготовка была завершена: фреска сложилась идеально — арки-настроения радостно выражались, не мешая друг другу. Если бы у этого существа были легкие, оно бы наверное сейчас глубоко вздохнуло. Теперь начиналось самое главное. Массивное сердце замедлило бит, центруясь. Мир замер.

«Амая», — сказала я; будь что будет.

Всё случилось молниеносно. Чудовищная энергия, клокоча, вырвалась из сердца. Оно, обронив свой стук, отпало высушенным цветком и повисло на позвоночнике. Вспышка пронеслась по трубке, врезалась в колючий комок кашля, и тот расступился по стенкам, обволакивая плёнкой. Раздался невероятный звук; ничего подобного я никогда не слышала.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
Бесплатно
печатная A5
от 785
Купить по «цене читателя»

Скачать бесплатно: