
Предисловие. Садитесь на камушек
Обычно книги на духовные темы начинаются с торжественного вступления. Автор обязательно расскажет, как он долго искал истину, как изучал древние манускрипты, как молился до изнеможения и, наконец, спустился с горы, чтобы поделиться с нами, грешными, божественным откровением.
Эта книга — не такая.
Она рождалась не в тишине богословских библиотек и не за кафедрами. Она рождалась на кухнях, в очередях, в парках, на дачных грядках и в моменты того самого «созерцательного ничегонеделания», за которое нас так часто ругают.
Эти заметки — результат моего упрямого, почти детского желания смотреть на мир не так, как принято шаблоном. Или, по крайней мере, пытаться смотреть. Мы ведь так привыкли к асфальтированным дорогам религиозных клише! Мы знаем, как «правильно» молиться, как «правильно» страдать, как «правильно» побеждать и как «правильно» видеть руку Бога в своей жизни. У нас есть готовые шаблоны на все случаи бытия. И эти шаблоны так удобны, что под ними совершенно перестаёшь замечать саму Жизнь.
А Жизнь, как оказалось, находится в самых неудобных местах.
Она — в ржавом гвозде, который держит картину, но никогда её не видит. Она — в колючем репейнике, который оказывается единственным поставщиком нектара для пчёлы. Она — в остывшем чае, пока мы спорим о температуре заварки. Она — в муравье, который тащит свою соломинку-крест через песчаные дюны пляжа.
Я написал эту книгу для того, чтобы хотя бы на мгновение остановить наш внутренний конвейер «правильных мыслей». Чтобы выключить внутреннего богослова с его словарями и указующими перстами. Чтобы разрешить себе остолбенеть перед картиной, как восьмилетний мальчишка, и увидеть в ней не просто холст и краски, а чьё-то огромное, немыслимое «Я люблю тебя».
Здесь вы не найдёте строгих догматических построений. Здесь нет ответов на все вопросы. Более того, я надеюсь, что эта книга задаст вам вопросов гораздо больше, чем даст ответов. Потому что живая вера — это не застывший монолит, а бурлящий, иногда мутный, но всегда текущий ручей.
Как читать эту книгу? Да никак. Просто читайте. Как читаете вывески на улице. Как разглядываете узоры на обоях, когда не можете уснуть. Как слушаете болтовню старого друга за чашкой кофе. Не ищите здесь «пользу» или «применение в жизни». Просто позвольте этим историям побыть рядом с вами.
И если вдруг, закрыв последнюю страницу, вы выйдете на улицу и по-новому посмотрите на бабочку, на скрипучую дверь, на колючий куст у подъезда или на усталого человека в метро — значит, мы не зря сидели с вами на этом нагретом солнцем камушке.
Добро пожаловать в мой кабинетный шкаф. Здесь тесно, здесь пахнет пылью, мхом и жизнью. Но, ей-богу, здесь очень интересно.
Часть I. Отстранение. Учимся видеть невидимое
Мы так много знаем о мире, что перестали его замечать. А ведь достаточно просто сесть на камушек. И посмотреть. Как смотрит восьмилетний мальчонка, который ещё не успел разучиться удивляться.
Или как смотрит бабочка.
1. Завет бабочки
Ты не обязан опылять поля. Ты не обязан давать мёд. Просто лети. Творец смотрит и улыбается.
Ах, до чего же приятно бывает порой ничегонеделание! Особенно ничегонеделание за пределами города. Где-нибудь в поле. Или в горах. Или на берегу реки. Или на берегу реки, орошающей горное поле. Точно! Идеальный вариант, поскольку должен угодить любому вкусу. Сидеть на нагретом солнце камушке и любоваться тем, чего так не хватает в каменных джунглях современного города. Любоваться травинкой, муравьём, паутиной (пожалуй, хорошо, что в каменных джунглях не хватает паутины), цветком, бабочкой. Особенно бабочкой. У меня к ним с некоторых пор особое отношение. Но не с тех пор, как я узнал некоторые ужасные вещи из её жизни. Не с тех пор, как из бабочкиного шкафа, вернее кокона, вывалился ветхий скелет, вернее гусеница! Да-да, жуткая мохнатая и рогатая гусеница с ядовитыми чёрными и оранжевыми пятнами на спине — это бабочка в детстве! Вы знали об этом? И молчали? И продолжали любоваться порхающим над цветком цветком? Снимаю шляпу перед безусловностью вашей любви! И, надеюсь, вы догадались, что это была шутка.
Шутки шутками, но к бабочкам у меня и вправду с некоторых пор особое отношение. Не то чтобы раньше я их недолюбливал, а сейчас наоборот. И, конечно же, дело не в том, что раньше я их любил, а теперь испытываю острую неприязнь. Нет. Бабочки мне всегда нравились. В любом виде. Нарисованные. Марципановые. Оригами. Галстуки. В любом виде. Кроме приколотых булавкой к картонке. Но вот однажды… Они стали мне нравиться ещё больше. Расскажу, пожалуй.
Дело было на нагретом солнцем камне, лежавшем на краю лужайки недалеко от берега горной реки. Дело было в час созерцательного ничегонеделания носящего название «выездной отдых на природе». Сижу на камушке, грею бока и кости. Любуюсь творением. Восхищаюсь Творцом. Молюсь. Размышляю. Вижу порхающую капустницу. Или белянку. Простите, не силён в энтомологии. Скромная, одноцветная, сквозь солнцезащитные очки (рудимент горожанина) цвет белый или жёлтый — не различить. Если невнимательно смотреть, то можно перепутать с клочком бумаги, беспорядочно мечущимся под порывами ветра. Но! Как же радует она глаз! Особенно в конце весны! Её полет — как заявление: зима закончилась! И вот любуюсь я этим заявлением на клочке бумаги, а мысли лезут, спешат, расталкивают друг друга локтями:
Вот для чего нужны бабочки? Какая от них практическая польза? Чтобы опылять цветы? Так ведь они намного менее эффективны, чем пчёлы. (Намного менее? Откуда такой оборот?) А для чего нужны пчёлы? А для чего нужны цветы? Чтобы кормить бабочек? Или кормить пчёл? Чтобы те, в свою очередь, кормили нас, людей, душистым сладким аллергенным мёдом? А орхидеи для чего нужны? Кого они кормят? Вот бы попробовать орхидейный мёд! А такой бывает? Или орхидеи пожирают тех, кто пытается полакомиться ими? А всякие там хищные росянки и прочие удивительные растения для чего нужны? А если и цветы, и бабочки нужны для того, чтобы радовать глаз человека? Чтобы доставлять кому-то эстетическое наслаждение? Кому-то это мне? А для чего нужен я? Для чего нужен человек?
Тут знатоки Библии, люди книжные и учёные, глубокие специалисты-богословы дружно ответят: чтобы славить Бога и наслаждаться общением с Ним. Бесспорно, они правы. Другая группа знатоков Библии ответят: возделывать Землю, заботиться о доверенном нам Богом творении. И они правы. Третьи сделают в своём ответе упор на Великое Поручение. Не удивляйтесь, но и они правы. Но я, как человек простой и некнижный (по крайней мере, мне хотелось бы приходить к Богу именно в таком статусе, без чинов без дипломов, без погон и прочих регалий, приходить к Отцу как неразумное и ничего не знающее дитя), так вот, как человек простой и некнижный я могу позволить себе неразумие, если хотите — глупость, и задаться вопросом: а что если человек был создан для того, чтобы радовать глаз Бога? Что если моё призвание, моё предназначение не совершать что-нибудь великое с разной степенью величия, а доставлять Творцу, сотворившему меня, Отцу, родившему меня эстетическое удовольствие? Не я должен наслаждаться Богом, а Он хочет наслаждаться мной? Тогда как быть с людьми неприглядными, как внутренне, так и внешне? Мог ли Бог ошибиться, создав «некрасивого» человека? Или же проблема лишь в том, что мы не способны увидеть красоту того, кого создал Бог?
Так много вопросов! И ответы богословов (ничего не имею против них, поскольку и сам порой пишу слова про Бога), и ответы богословов лишь провоцируют во мне новые вопросы. Ещё больше вопросов! Лавина вопросов! Цунами вопросов! Вулкан вопросов с последующим землетрясением мозга! (Или наоборот? Взрыв мозга с последующим трясением чего-нибудь?)
И вдруг, посреди всех этих вопросов, где-то внутри рождается идея, предложение, образ, звучащие как ответ на вопрос о назначении бабочек и меня:
Есть завет радуги. Всякий раз, видя радугу, вспоминай, что потопа больше не будет. Есть завет соли, который должен напоминать, что Я сохраняю и поддерживаю жизнь в человеке. Пусть будет и завет бабочки! Каждый раз, видя бабочку, вспоминай, что ты — та же самая бабочка для Меня. И радуешь Меня даже самим фактом своего существования. И для этого ты нужен. Мне нужен!
«Ибо никто из нас не живет для себя, и никто не умирает для себя; а живем ли — для Господа живем; умираем ли — для Господа умираем: и потому, живем ли или умираем, — [всегда] Господни» (Рим.14:7,8).
2. Кот и горлинка
Иду по улице, вижу: котяра тащит в зубах придушенную горлинку. Может и не котяра. Может совсем наоборот, кошечка. Может не горлинку. Может воробья. Мне, почему-то, подумалось — кот. И горлинку. Пусть так и будет. Кот и горлинка. Тем более, что и рассказ так называется. Надо же! Как удачно всё совпало! Неужели случайно? (Юморю. Больше не буду. Простите).
Так вот. Тащит, значит, кот горлинку в слуховое окно в подвале. То ли котят кормить, то ли перед кошкой хвастаться. А может в склад какой потайной сложить, в резерв на чёрный день. Смотрю на его довольную морду. Понимаю: удачно поохотился. И вот ещё что думаю: с точки зрения кота данная ситуация — успех, победа, благословение. С точки зрения горлинки — провал, поражение, проклятие. «Благодарю, Тебя, Кормилец, за хлеб насущный!» — это кот. А горлинка: «За что прогневался на меня, Боже?»
А если бы было наоборот? Если бы горлинка упорхнула? «Славлю Тебя, Господи, что защитил меня от врагов и спас меня из пасти льва рыкающего!» — это горлинка. А кот: «Боже мой, Боже мой, зачем Ты покинул меня и оставил потомство моё голодным?»
Как же сильно разнятся наши реакции на одно и то же событие в зависимости от того, кто мы — кот или горлинка! Потеряли ли мы золотую цепочку или же наоборот — нашли. Продали ли мы выгодно квартиру или же наоборот — купили. Удалось ли нам на церковном празднике схватить последний кусок торта или же нас опередил сосед. Как же противоположно-контрастно разнится оценка «благословение» или «проклятие» с нашей точки зрения! А вот как с точки зрения Бога? Вот как?
P.S.
Ах, да! Надо же какой-нибудь стих из Библии добавить! Для весомости. Может этот?
«… неужели доброе мы будем принимать от Бога, а злого не будем принимать? Во всем этом не согрешил Иов устами своими» (Иов.2:10).
3. Репейник
Уродливой колючей башней,
Как бы зловещим замком Черномора,
Над клеверной лужайкой гордо возвышался
Не то репейник, а не то — чертополох.
(Прошу прощенья, дорогой читатель,
Слуга твой слаб в естественных науках
И перепутать мог не то чтоб эти виды,
Но даже флору с фауной не покраснев).
Превыше шишковатых медоносов,
Превыше розовой толпы однообразной
Торчал шипастый, злой и одинокий
Сорняк негодный…
Хотелось написать как-то так, но понял: поэзия — не моё. Зачем же мучить и себя и вас? Дальше прозой)))))
Итак. Лужайка, поросшая клевером. Посреди клевера гордо и одиноко возвышается колючий репейник. Возвышается, привлекая к себе внимание. «Посмотри на меня! Разве я не лучше клевера? Не красивее его?» Может быть и вправду, цветы, украшающие колючую головку репейника хороши. Но в целом — колючка есть колючка. Никакого эстетического наслаждения, одни проблемы. Однако, что я вижу? На эту колючку садится пчела и собирает нектар. Уродливая и опасная колючка обеспечивает трудягу-пчелу сырьём для производства душистого и полезного мёда! Выходит, и от бесполезного репейника есть польза! Выходит и для колючего репейника найдётся тот, кто сможет с ним сотрудничать! Выходит, среди сотворённого Богом, нет ничего абсолютно ненужного и бесполезного!
«Как многочисленны дела Твои, Господи! Всё соделал Ты премудро; земля полна произведений Твоих» (Пс.103:24).
4. Одуванчик и дёрн
Любой уважающий себя дачник или садовод знает своего главного врага. Имя ему — одуванчик. Он портит «идеальный газон». Он лезет везде. Его наглые жёлтые головки нарушают эстетическую гармонию клумбы, а пушистые парашютики разлетаются по всему участку с провокационной беспечностью. С ними ведут беспощадную войну: их выпалывают, травят химией, вырезают с корнем, пропалывают снова. Они — символ хаоса в мире порядка.
Но спросите любого грамотного агронома или пермакультурщика, и он улыбнётся. Одуванчик — это растение-пионер. У него мощный стержневой корень, который уходит на метр вглубь и разбивает спрессованную, мёртвую, утоптанную почву. Он делает то, чего никогда не смогут нежные культурные розы или капризная газонная трава. Он разрушает земную твердь. А когда он отцветает и перегнивает, он оставляет после себя рыхлую, обогащённую минералами землю, в которую наконец-то могут пустить корни другие, более требовательные растения.
В наших церковных и околоцерковных сообществах тоже полно своих «одуванчиков». Это люди неформатные, громкие, неуклюжие, задающие неудобные вопросы и нарушающие наш «идеальный дёрн» благопристойности и традиций. Они не умеют красиво молчать в нужных местах. Они лезут со своими чувствами и вопросами. И первое наше желание — взять тяпку и аккуратно, по-христиански, их «выполоть». Чтобы было красиво. Чтобы было «благопристойно и чинно».
Но что если именно их Бог посылает на наш участок? Что если наша община настолько спрессовалась в своей гордыне, традиционализме и самодовольстве, что для нового движения Духа просто нет места? Может быть, Бог использует этих неуклюжих «одуванчиков», чтобы разбить нашу мёртвую корку? Чтобы их корни пробили брешь в нашей чёрствости, а их последующее смирение (или даже уход) удобрили почву для чего-то по-настоящему живого?
«Но Бог избрал немудрое мира, чтобы посрамить мудрых, и немощное мира избрал Бог, чтобы посрамить сильное» (1 Кор. 1:27). Не спешите с тяпкой. Возможно, это Бог уже работает под землёй?
5. Есть пути, которые КАЖУТСЯ человеку прямыми…
Маленький Давидик очень любил эту фразу. Слова звучали для него, как сказка на ночь, как колыбельная. Он не вполне понимал смысл этих слов, их значение, ведь ему было всего восемь. Всякий раз, как Давидик слышал эту цитату из книги Притч Соломона, его детское воображение рисовало яркую солнечную картинку золотистого вызревшего хлебного поля и телеги с запряжённой в неё кобылой, неторопливо катящейся по кочковатой грунтовой дороге. Кобыла лениво отмахивалась от назойливых мух, телега поскрипывала несмазанными колёсами, дорога прямой бесконечной линией убегала вслед за закатывающимся солнцем за горизонт, вдоль дороги слева-справа росли мелкие полевые ромашки и щебетали мелкие птахи. Идиллия! Не хватало лишь метровых и полутораметровых роз, как в папином магазине. Но такие розы не растут в полях. И восьмилетний горожанин хорошо это знал.
Почему детская фантазия подсказывала восьмилетнему Давидику, жителю небольшого европейского асфальто-бетонного городка, никуда дальше городского сквера не выезжавшего, а всё знакомство с природой которого ограничивалось разглядыванием овечек в детской Библии, почему на его внутреннем холсте рисовалась именно эта пастораль? Ну вы спросили! Разве вы не помните, что «голова — предмет тёмный и исследованию не подлежит»? Может быть, причиной было слово «кажутся», включавшее детское воображение подобно тому, как нажатие кнопки включало ночник у кровати Давидика? И Давидику начинали казаться и кобыла, и телега, и злачные пажити? Или же мальчонку будоражило слово «пути», звучавшее в детском сердечке как призыв к путешествию, наполненному приключений и побед над опасностями? Да так, чтобы с принцессой в конце героической одиссеи? А может такой эффект производило слово «прямыми»? Ух, какое слово! Как полёт игрушечной пластиковой стрелы, выпущенной из игрушечного же лука! Как взмах картонного меча, вырезанного из коробки от телевизора и раскрашенного вручную! Как слово чести, брошенное в лицо подлецу и негодяю! Такое рыцарское слово, мушкетёрское, робингудовское! Давидику очень хотелось вырасти человеком прямым, несгибаемым, без кривизны в душе и путанностей в мыслях. Прямым в речах и поступках. Без двойного дна. Без фальши. Одним словом — как его отец, хозяин местного цветочного магазина и дьякон местной церкви по совместительству.
Давидику очень нравился этот стих из Библии: есть пути, которые кажутся человеку прямыми. Вернее, половина стиха. Первая половина. Потому что вторая его часть, где говорится что-то непонятное и неприятное про смерть в конце пути, Давидику совсем не нравилась. И когда она, эта пресловутая вторая половина, начинала звучать, экран телевизора внутри Давидика выключался, колёса телеги переставали скрипеть, а ромашки — рассыпа́лись в пыль. И Давидик возвращался на кухню своего многоквартирного дома, где за столом сидели его отец и пастор церкви, в которую по воскресеньям водили Давидика на детское служение. Сидели, и в очередной раз спорили о значении Соломоновой притчи, чья первая половина так полюбилась восьмилетнему Давидику.
«Читай, как написано, Карл», — басил отец, глядя в глаза пастору, — «что бы ты ни делал, к чему бы ни стремился, тебе не избежать общего для всех конца — смерти. Поэтому, всё суета сует. И нет нужды понапрасну тратить время и душевные силы на погоню за чем-то бо́льшим чем то, что у тебя есть. Есть пути, которые могут выглядеть для нас более привлекательными, выглядеть прямыми, но и их конец тот же самый, что и конец любых других путей. Поэтому, будем довольны тем, что имеем. Как и Павел говорил: „Ибо мы ничего не принесли в мир; явно, что ничего не можем и вынести [из него]. Имея пропитание и одежду, будем довольны тем“ (1Тим.6:7,8). Так?»
«Что же ты такое говоришь, Эзра?» — отвечал пастор Карл, — «Здесь же совсем о другом говорится! О спасении, о вечности, о Христе! Людям свойственно придумывать свои собственные пути к спасению для вечности. Есть пути, которые кажутся людям правильными. Достаточно посмотреть на изобилие уже существующих религий. Но этого мало. Каждый день люди придумывают новую религию, находят нового „мессию“. Но это самообман. Конец таких путей, таких учений, таких религий — вечная смерть! Только Христос, только Церковь делают спасение возможным. Надо тебе в семинарию идти учиться, тогда бы ты таких ошибок в толковании не допускал».
«Да поздно мне уже учиться, пастор».
«Учиться никогда не поздно, брат Эзра! Вот Моисей, например, только в восемьдесят к активному служению приступил. А тебе сколько? Сорок два? Самое время».
«А кто будет семейный бизнес поддерживать? Ладно, Карл, вот вырастет Давидик, магазин ему передам в управление, вот тогда и про семинарию подумаю».
«Ловлю на слове, Эзра, ловлю на слове», — едва скрывал довольную на пол-лица улыбку в бороде во всё лицо пастор.
А Давидик, сидя на табуретке, думал про себя: «Вот, вы оба ошибаетесь. Здесь ни про семинарию, ни про цветочный магазин ни слова. Здесь же про лошадь и про телегу! Эй! Это же так просто!» Но Давидик был восьми лет и потому его во взрослые споры не приглашали и мнения его не спрашивали. (А зря).
Шли годы. Пастор Карл и дьякон Эзра выпили уже целую цистерну чая. Кухонный табурет в силу своей изношенности сменился кухонным стулом. Давидик превратился в Давида. А согласия в отношении любимой притчи Соломона так и не прибавилось.
«Читай, как написано», — басил отец.
«Что же ты такое говоришь?» — отвечал пастор.
«Вы оба ошибаетесь», — думал Давид. Думал и продолжал про себя: «Есть пути, которые кажутся человеку прямыми, потому что люди склонны к самообману. И чтобы избежать пути к символической смерти, чтобы дела людей не оказывались безрезультатными, бесплодными, суетными, мёртвыми людям нужно откровение, озарение, ви́дение от Бога! И тогда только мы сможем делать то, что от нас ожидает Бог, а не то, что хочется нам самим. Пути, которые кажутся прямыми — это замыслы людей без Бога. Конец человеческих путей — нулевой результат. Это же так просто!»
Давидик превратился в Давида и мог бы уже принять участие в многолетней беседе двух старых друзей. И поделиться своим мнением. И никто бы ему не запретил. Но он не хотел печалить и расстраивать ни своего отца, ни своего пастора тем, что его понимание, его ви́дение на свою жизнь не совпадает с их ви́дением на его жизнь. С ИХ видением на ЕГО жизнь. Давид за многие годы понял и выучил наизусть желание своего отца. Ви́дение Эзры состояло в том, что Давид станет наследником и продолжателем семейного бизнеса. На том же уровне. На уровне цветочного магазина небольшого европейского города. Скромно и по-библейски. Ви́дение Карла — Давид — успешный миссионер, основатель новых церквей, церквей-дочек, в которые стареющий Карл мог бы приезжать раз в год как духовник основателя-миссионера. Дерзновенно и по-библейски. А сам же Давид видел себя в своих мечтах и фантазиях, нет, не пассажиром скрипучей телеги, неторопливо катящейся по кочковатой грунтовой дороге посреди золотистого вызревшего хлебного поля, нет. Не видел себя Давид ни миссионером, ни скромным владельцем цветочной лавки. Мечтал Давид о целой сети огромных теплиц, рынков, логистических центров, о миллионах роз и тюльпанов, рассылаемых от Французской Бретани до Российской Камчатки, о доступных орхидеях на Таймыре и в Оймяконе.
В своих мечтах видел себя Давид не кем иным, как мировым гвоздично-хризантемовым императором. Не по-библейски? Вот и Давид сомневался, угодно ли такое желание Богу, отцу и пастору? Умные книжки маститых христианских литераторов говорили одни одно, другие другое. «Держись своей мечты» и «мечтательность от дьявола», «у большого Бога и мечта большая» и «скромность — основная добродетель добродетельного юноши», «лучше меньше да лучше» и «расширь свои пределы»… Совсем запутался бедный Давид и понял: не отцу, а ему срочно требуется христианское образование, чтобы всё по полочкам, чтобы не свихнуться, чтобы сон вернулся и аппетит.
Пастор Карл обрадовался такому решению Давида, поскольку посчитал его, это решение, большим шагом по пути воплощения в жизнь миссионерского видения. Отец Давида тоже обрадовался такому решению, поскольку знал, что в здешней семинарии неплохой курс по менеджменту времени и финансов, а на этом-то курсе, по мнению Эзры, Давида непременно направят по пути воплощения в жизнь магазинного видения. Так и оказался Давид в учебном заведении с громким названием «Всеевропейский Центр Тренинговых и Консалтинговых программ для многоуровневой подготовки поместных слуг Христа Спасителя», сокращённо PECTCPMLTLSCS. (Мдя, сокращённо не получилось, извините).
Так и оказался Давид в PECTC… Фу ты, язык сломаешь! Назовём просто — Центр. Оказался Давид в Центре. Не в центре внимания, не в центре событий, в подготовительном Центре. Не один, конечно же, оказался. Ещё пара десятков таких же бедолаг, отчаянно ищущих воли Божьей на свою жизнь, воли космических масштабов непременно, пара десятков студентов сидели с Давидом в одной аудитории. И научили Давида в этом самом Центре, что для любого масштабного служения необходимы крепкие и прочные тылы, в виде жены-помощницы. Ведь ни для кого же не секрет, что за каждым успешным мужчиной обязательно стоит женщина, которая привела его к успеху? За каждым миллионером, за каждым политиком, за каждым чемпионом. И начал Давид вокруг осматриваться: кто же приведёт его к исполнению его желаний? Кому может он доверить свой евроазиатский бизнес с перспективой выхода за океан? Была у них в группе одна. Ну так ничего себе. Косички. Глазки. Губки. Маникюр. Макияж. Ну и смотрела в сторону Давида так как-то, особенно. Не с нежностью пока ещё, но с необъяснимым блеском. Это потом уже Давид понял, что блеск от линз был от контактных. И ещё одна была. Тоже так ничего. И тоже смотрела на Давида как-то так необычно. Это потом уже Давид узнал, что у неё было лёгкое косоглазие и от этого взгляд казался необычным. И не только Давиду казался, но и остальным одногруппникам. (Казался… Опять это любимое слово из детства… про прямые пути, про кобылу, про ромашки, про спелую пшеницу… ах…)
И вот тут Давид вспомнил, как ещё в юности пришёл к выводу, что человеческие пути приведут к нулевому результату, какими бы прямыми они ни казались. И взмолился Давид, как легендарный тёзка его взмолился: Господи, открой, Господи, споспешествуй. Если бы знал наш Давид, что такое умим и турим, нет, уретрим и недоумим, да нет же, урим и туммим, да, да, конечно, именно так, если бы знал Давид, что такое урим и туммим, то бросил бы, честное слово, бросил бы. Вот как хотелось ему знать волю Божью на его будущий брак. Но не знал Давид, что, куда и с какой силой надо бросать, поэтому просто молился. И тут, представляете, Бог ответил! Представляете? Оказывается так бывает! Оказывается Бог может говорить! Ответил Бог Давиду и сказал: нет. Что такое «нет», Господи? «Не из них будет тебе жена». А… Не успел Давид спросить. «У вас в Центре уборщица по вечерам полы моет, с двумя высшими образованиями, с докторской степенью в области религиоведения, с больной дочкой и без мужа». А.. И опять Давид не успел спросить. «Не она, а дочка её. Дочку возьми в жёны», — сказал и дальше пошёл.
Вот задачка, так задачка. Но не будешь же с Богом спорить? Он же лучше знает кому и что? Долго ли коротко ли, как уж там точно, не то воду набирать помогал, не то, напротив, выливать грязную воду — не знаю, я не был непосредственным свидетелем всех этих событий, но познакомился Давид с уборщицей. Узнал, что дочка у неё родилась с пороком сердца, требовала постоянного медицинского наблюдения, внимания, расходов, лечения, поездок в санатории, а муж — испугался, бросил, когда Талье, так звали дочку, был годик всего, но она на него не в обиде, понимает, что своей жизнью, молодостью, мечтами, перспективами нельзя человека жертвовать заставить, это его свободное решение должно быть. Узнал Давид, что Талья, хотя и в кресле инвалидном перемещается, но это не мешает ей цветы рисовать: розы, гладиолусы, хризантемы, красивые очень цветы. Что любит она цветы сильно-пресильно. Ну и рисовать тоже любит. Ну и маму свою. И Бога. Хотя нет, Бога на первом месте. Ну и напросился, однажды, Давид к Талье в гости. Чтобы картины её будто бы посмотреть. А как пришёл, как в квартиру вошёл, так и остолбенел. (Или оцепенел. Или в ступор впал. Вам что больше нравится? Мне — «остолбенел». Так что пусть так и будет: вошёл Давид и остолбенел). Перед картиной остолбенел. А что на картине? Угадаете? А на картине — золотистые колосья хлеба, рассечённые пополам прямой, как полёт пули, кочковатой грунтовой доро́гой, по которой ковыляет старая лошадёнка, запряжённая в телегу. И ромашки слева-справа. А вы бы не остолбенели от такого? Так и женился Давид на Талье. Не в тот же день, конечно, но женился. И всю свою жизнь служению ей, любимой, посвятил. Вот такие вот «прямые пути».
Видение Давида — успешный глава трансмировой корпорации. Видение отца — владелец семейного бизнеса. Видение пастора — успешный миссионер-основатель новых церквей.
Видение Бога — муж и слуга инвалидки.
Что бы выбрали вы?
«Много замыслов в сердце человека, но состоится только определенное Господом» (Прит.19:21).
Часть II. Анатомия «шипов». О наших трещинах и чужих ранах
У розы — шипы. У пчелы — жало. У гвоздя — шляпка. У тебя — то, за что тебе стыдно. А что, если это — не брак? А что, если это — подпись Художника?
Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.