Бесплатный фрагмент - Из подклети

ИЗ ПОДКЛЕТИ

Часть I. Шах

Глава 1. Соль и пепел

Борис прибыл в Астрахань на исходе сентября, когда солнце ещё жгло, но по утрам с Волги тянуло сыростью, и в этой сырости чудился запах гнили — не то рыбьей, не то человеческой.

Он сошёл с торгового струга на пристань и сразу почувствовал, как ноги вязнут в чём-то мягком. Глянул вниз — ил. Чёрный, жирный, перемешанный с рыбьей чешуёй и битой скорлупой. Воняло так, что слезились глаза.

— Эй, московский! — окликнул его старик в рваном зипуне, сидевший на перевёрнутой лодке. — Держи шапку крепче. Тут народ лихой.

Борис не ответил. Поправил котомку на плече — в ней было всё его имение: две рубахи, порты, кафтан с чужого плеча, да грамота от дьяка Посольского приказа, что отпущен он из Москвы по своей воле и без государева гнева.

Грамота была липовая. Но об этом знал только он.

Шёл по берегу, смотрел. Астрахань открывалась ему медленно, как женщина, что не спешит показать лицо. Сначала — пристань с десятками стругов и лодок, где сновали грузчики в холщовых рубахах, мокрых от пота. Потом — рыбные склады, длинные, приземистые, с крышами, покрытыми дёрном. Вокруг них кружили чайки, кричали дурными голосами, дрались за отбросы.

Дальше — стена. Белокаменная, с бойницами, она опоясывала город, как удавка. Над воротами — образ Спаса, потемневший от времени и копоти. Возле ворот — стрельцы. Человек десять. Сидели на скамьях, играли в зернь. Один, молодой, с белым лицом, глянул на Бориса, но не окликнул. Лень.

Борис прошёл в ворота и оказался в другом мире.

Улицы здесь были кривые, узкие, мощённые битым кирпичом. Дома — кто во что горазд: боярские хоромы с резными наличниками, купеческие палаты с толстыми стенами, мазанки посадских, крытые соломой. И над всем этим — духота. Густая, как кисель. Она давила на плечи, забивалась в нос, в горло. Пахло нечистотами, которые выливали прямо на улицу, рыбой, перцем, чесноком, дымом от кизяка.

Борис шёл и считал шаги. Привычка, оставшаяся с Москвы. Там он служил подьячим в Разбойном приказе — писал, подшивал, подслушивал. Потом попал под раздачу: кто-то донёс, что он знает лишнее. Пришлось уехать. Не бежать — уехать. Так спокойнее.

В Астрахани его никто не ждал. Ни родни, ни друзей, а только имя — Борис Тимофеев, сын купца, разорившегося на соляном промысле. И надежда, что здесь, на краю царства, можно начать с чистого листа.

Он остановился у колодца, достал воды. Тёплая, с привкусом соли. Пил долго, жадно. Рядом баба в понёве полоскала бельё, глянула на него исподлобья.

— Пришлый? — спросила.

— Пришлый.

— К кому?

— Ни к кому. Сам по себе.

Баба усмехнулась, выкрутила рубаху.

— Сам по себе тут только блохи живут. Ищи хозяина. А то пропадёшь.

Она ушла, оставив его одного. Борис сел на лавку у колодца, огляделся. Напротив — приказная изба. Двухэтажная, с высоким крыльцом, с решётками на окнах. Возле неё сновали люди, кланялись, что-то передавали друг другу. Дьяки, подьячие, челобитчики. Кто-то плакал, кто-то ругался.

А в окне второго этажа — женщина. Немолодая, в тёмном сарафане, с повойником на голове. Сидела неподвижно, смотрела вниз. Лицо — как маска. Ни злобы, ни печали. Ни какого-то интереса. Но что-то всё же отличало её от других. Борис не сразу понял что. Потом понял: расчёт. Она смотрела на людей, как купец на товар. Оценивала.

Он отвёл взгляд. Такие часто встречались ему в Москве. Женщины, оставшиеся без мужей, но не сломавшиеся.

Борис встал, поправил котомку. Надо было искать ночлег. Но ноги не шли. Он снова глянул на окно. Женщина уже отвернулась. В глубине комнаты мелькнула фигурка — худенькая, в холщовой рубахе. Девушка, скорее всего, служанка. Мелькнула и пропала.

Борис вздохнул и пошёл прочь. Улица вела к базару. Там было людно, шумно. Продавали рыбу, соль, ткани, посуду. Кто-то торговал живым товаром — пленными разбойниками. Они сидели на земле, связанные, смотрели в никуда. Борис отвернулся.

Он нашёл постоялый двор у самой стены. Хозяин, толстый армянин в халате, взял с него две деньги за угол. В углу пахло мышами и старой соломой. Борис лёг, закрыл глаза. Но, несмотря на усталость. сон не шёл.

В голове крутилось одно: зачем он здесь? Что ищет? В Москве у него была служба, пусть и опасная. Была крыша над головой. Была… надежда, какое-ни то будущее.

А теперь — только духота, вонь и чувство, что он опоздал. Куда-то. К чему-то. Кто-то уже занял его место.

Он встал, вышел во двор. Небо было красным. Не от заката — от пожара. Горело где-то далеко, за Волгой. Дым стелился по воде, и в этом дыму чудились тени. Всадники. Много всадников.

Борис вернулся в угол, лёг. И только тогда понял, что видел в окне приказной избы. Не девочку. Не служанку. Предвестника чьей-то судьбы. Или человека, которого ещё нет. Но который скоро будет.

Он уснул. А над Астраханью вставала луна. Красная, как кровь. И где-то на юге, в степях, уже скрипели телеги. Уже шли люди. Шли к городу. Шли за Разиным.

Глава 2. Аннушка — девочка для битья

Аннушка проснулась до петухов. Не потому, что выспалась, — просто привыкла. Тело само поднималось, как на верёвочке. Сначала ноги, потом руки, потом голова. Глаза открывать не хотелось. За окном ещё черно, только Волга светится — тускло, как рыбья чешуя.

Она лежала на лавке в сенях, укрытая рогожей. Рогожа кололась, пахла пылью и мышами. Под головой — узел с тряпьём вместо подушки. Аннушка полежала ещё чуть-чуть, слушая, как храпит дворовая собака под крыльцом, как скребётся мышь за печкой. Потом встала.

Первое дело — печь. Хозяйка Марфа Елизаровна не терпела, когда печь холодная. Говорила: «Дом без огня — что баба без мужа. Ни то ни другое не живёт».

Аннушка натаскала воды из колодца во дворе. На дворе стояла духота, несмотря на ранний час. А вода была холодная, что ломило пальцы. Она дышала на руки, но это не помогало. Потом наколола лучины, разожгла огонь. Дрова шипели, плевались искрами. В подклети пахло сыростью, плесенью, старой золой.

Пока печь разгоралась, Аннушка пересчитала вчерашнюю выручку. Хозяйка велела запоминать всё, что продано и что куплено. У Аннушки память была цепкая, как репей. Она помнила долги покойного купца — все до единой полушки. Кому сколько, когда, за что. Многие уже умерли, а долги остались. Мёртвые не платят, но им всё одно не прощают.

Аннушка знала это лучше многих. Она сама была долгом. Хозяйка купила её три года назад на базаре — худую, вшивую, с обмороженными пальцами. Дали две деньги и краюху хлеба. С тех пор Аннушка жила в приказной избе, спала в сенях, ела что дадут. Любая еда была в радость.

Она не жаловалась. Жаловаться — грех. Так учила мать, пока была жива. А потом мать умерла, и Аннушка осталась одна. Сначала у нищего, потом у другого, потом у третьего. Пока не попала сюда.

Здесь было тихо. Сыты, не сыты, но тихо. Хозяйка била редко — больше пугала. Замахивалась, но не ударяла. Только смотрела так, что хотелось съёжиться, стать меньше мыши.

Аннушка разожгла печь, поставила вариться кашу. Крупа была старая, с червоточиной. Она выбрала жучков, ссыпала в горшок. Добавила соли — щепоть, не больше. Соль дорогая, хозяйка считала её пуще золота.

Потом пошла будить холопов. Те спали в людской — мужики и бабы вповалку, на соломе. Храп, вонь, бормотание. Аннушка толкнула одного в бок:

— Вставай. Хозяйка гневаться будет.

Мужик, бородатый, с красными глазами, заворчал, но встал. За ним — другие. Медленно, как мухи зимой.

Аннушка вышла во двор. По улице уже шли люди — кто с ведром, кто с топором, кто просто так. Астрахань просыпалась неохотно, как старик с похмелья.

Она села на крыльцо, стала чистить рыбу. Рыба была, уже с душком. Но есть можно. Аннушка отрезала головы, выпотрошила, промыла в колодезной воде. Руки онемели от холода, но она не обращала внимания.

Мысли текли медленно, как вода в затоне. Думалось о том, что скоро зима. О том, что холопы опять начнут красть. О том, что хозяйка сегодня опять будет пересчитывать чётки — привычка у неё такая. Перед сном, всегда. Сидит у свечи, перебирает бусины, шепчет что-то. Молится или считает — Аннушка не знала. Но каждый вечер одно и то же.

Аннушка подметила это давно. Как и то, что хозяйка прячет ключи под подушкой. Как и то, что по ночам она иногда встаёт и ходит по дому — тихо, босиком, как кошка. Аннушка не спала в такие ночи. Лежала, смотрела в темноту, слушала.

Она многому научилась, живя у Марфы Елизаровны. Главное — молчать. Молчать и смотреть. Слова — как деньги: если попусту тратить, потом не вернуть. А глаза — как сеть: чем шире раскинешь, тем больше поймаешь.

Холопы не любили Аннушку. Считали её хозяйкиной подлизой. Она не спорила. Спорить — себе дороже. Просто делала своё дело и молчала.

Сегодня хозяйка была особенно мрачной. Спустилась к завтраку — прямая, как палка, в тёмно-синем сарафане с серебряными пуговицами. Волосы убраны под повойник, лицо набелено, брови насурьмлены. Красилась она даже дома. Аннушка не понимала зачем. Может, перед собой.

— Что нового? — спросила хозяйка, садясь за стол.

— Каша готова. Рыба почищена. Холопы встали.

— Это я вижу. Что нового на улице?

Аннушка замялась. Говорить о том, что слышала утром, не хотелось. Но хозяйка ждала.

— Люди говорят… — начала Аннушка. — Говорят, Разин близко. За Волгой уже казаков видели.

Хозяйка не дрогнула. Только пальцы, державшие ложку, побелели.

— Кто говорит?

— Все говорят. Стрельцы на стене шепчутся. Бабы на базаре…

— Бабы всегда шепчутся, — оборвала хозяйка. — А стрельцы — пьяницы. Им бы только языком трепать.

Она зачерпнула кашу, поднесла ко рту. Ела медленно, как всегда. Аннушка стояла у стены, руки сложены под фартуком. Смотрела в пол.

— Что ещё? — спросила хозяйка, прожевав.

— Ещё… — Аннушка замялась. — Дьяк Пётр приходил вчера. Пока вас не было. Спрашивал про сундуки.

Хозяйка отставила ложку. Глянула на Аннушку в упор.

— Какие сундуки?

— В подклети. Те, что с замками. Он хотел посмотреть, но я не пустила. Сказала, что ключ у вас.

Хозяйка долго и внимательно смотрела на девушку. Аннушка видела, как под набелёнными щеками ходят желваки. Потом хозяйка улыбнулась одними губами. Глаза так и остались строгими.

— Хвалю, — сказала она. — Гораздо сделала, что не пустила.

Аннушка поклонилась.

— Иди. Работай.

Аннушка вышла во двор. Сердце стучало часто-часто. Она не сказала всей правды. Дьяк Пётр не просто спрашивал про сундуки. Он подходил к ним ночью. Аннушка видела. Видела, как он стоял у двери в подклеть, как трогал замки, как завязывал на поясе какой-то узел. Непонятный узел. Странный.

Она могла сказать об этом хозяйке. Но не сказала. Зачем? Пусть сама разбирается. А она, Аннушка, посмотрит. Ей торопиться некуда.

Она вернулась к рыбе. На этот раз свежей. Её надо было очистить и засолить. Нож скользил по чешуе, снимал серебряный слой. Рыба пахла рекой и тиной. Аннушка работала и думала. О том, что скоро всё изменится. Она не знала как, но чувствовала. Как чувствовала запах дыма, когда где-то далеко горело.

А вечером, когда хозяйка ушла молиться, Аннушка нашла у двери в подклеть ключ. Маленький, железный, на верёвочке. Оброненный. Она подняла его, повертела в руках. Потом положила на подоконник. Не украла. Просто оставила. Пусть лежит. Может, пригодится.

Она вернулась в сени, легла на лавку, укрылась рогожей. За стеной хозяйка пересчитывала чётки. Раз, два, три… Аннушка считала вместе с ней. Досчитала до ста и сбилась.

***

Марфа Елизаровна сидела у окна. Не молилась. Не считала. Просто сидела и смотрела то ли во двор, то ли на своё отражение в слюдяном, ломаном стекле. Свеча горела. Тени дрожали.

Она смотрела на кольцо. Серебряное. Простое. На безымянном пальце.

Муж надел его двадцать лет назад на правую. Тогда она была — не она. Молодая. Худая. С руками в мозолях. Дочь рыбака. Никто. Он пришёл. Старый. Богатый. Сказал: «Пойдёшь за меня?» Она сказала: «Пойду». Не по любви. По голоду. По холоду. По страху.

Он был не злой. Просто — чужой. Как дом. Как вещи. Как жизнь. Он делал своё дело. Она — своё. Спала с ним. Рожала. Хоронила. Мальчика и девочку. Оба — в младенчестве. Он не плакал. Она — тоже. Только не при нём. Ночью в одиночестве. В подушку.

Когда он умер — она не заплакала. Стояла у гроба. Прямая. Спокойная. Люди говорили: «Крепкая баба. Не убивается». А она думала: «Наконец». Наконец — одна. Наконец — своё. Наконец — не надо.

Кольцо переместила с правой руки на левую. Может, на память. Может, по привычке. Может, что-то ещё. Что-то, чему не было имени.

Она покрутила его на пальце. Медленно, монотонно. Потом — опустила руку. За окном было уже темно. Внизу виден пустой двор. Крепкий забор. Бочка с водой. Длинная верёвка с бельём.

Она встала. Пошла к образам. Зажгла лампаду. Встала на колени. Сложила руки.

— Господи, — прошептала. — Прости меня. За всё. За него. За них. За себя.

Она давно не плакала. Разучилась. Но что-то внутри неожиданно дрогнуло, дало слабину. Как тонкий лёд по весне. Как первая трещина.

Она перекрестилась. Встала. Погасила лампаду. Пошла спать.

За окном, где-то далеко, за Волгой, горели огни. Много огней. Ближе, чем вчера.

Глава 3. Письмена мёртвых

Борис нашёл работу не сразу, а лишь на третий день. Не потому, что не старался, не искал. Он просто сидел на базаре, ел пирог с требухой, когда к нему подошёл человек в тёмном кафтане и спросил:

— Грамоте разумеешь?

Человек был не из простых. Смотрел прямо, не мигая. От него пахло воском и чернилами.

— Разумею, — ответил Борис.

— Считаешь?

— Считаю.

— Пойдём.

Человек не назвал себя. Борис не спросил. Все последние дни в голове возникало слишком много беспорядочных мыслей, которые улетучивались в никуда. От этого настроение было легким и бестолковым.

Они шли по улицам, которые Борис уже начал запоминать. Мимо рыбных складов, мимо церкви Николы Мокрого, мимо длинного забора, за которым лаяли собаки. Свернули в переулок — узкий, тенистый, с лужами, в которых плавали дохлые крысы. Остановились у ворот с резными столбами.

— Жди, — сказал человек и толкнул калитку.

Борис остался на улице. Солнце палило. Он снял шапку, вытер лоб. В животе урчало. Пирог был маленький, а голод — большой.

Через некоторое время калитка открылась снова.

— Заходи.

Двор был большой, но запущенный. Трава не кошена, дорожки заросли. У крыльца — бочка с дождевой водой, в ней плавали листья. На верёвке сушилось бельё — простое, холщовое. Никакого богатства. Только дом — крепкий, двухэтажный, с толстыми стенами. И окна с решётками.

В сенях пахло ладаном и сушёной рыбой. Человек провёл Бориса в горницу. Там, у окна, сидела женщина. Та, которую он видел в окне приказной избы.

Вблизи она была старше, чем казалась. Лет сорока, а может, больше. Лицо гладкое, набелённое, но под белилами — сетка морщин. Глаза серые, как волжская вода в пасмурный день. Смотрели спокойно, без любопытства.

— Борис Тимофеев, — сказала она. Не спросила — утвердила.

Борис поклонился.

— Откуда знаете?

— Знаю, что из Москвы. Что служил в Разбойном приказе. Что уехал не по своей воле. — Она помолчала. — Мне всё равно, за что. Мне нужно, чтобы ты считал и писал.

Борис молчал.

— Плата — жильё и харчи. Плюс две деньги в месяц. Будешь жить во флигеле. Работать с бумагами покойного мужа. Никому не говорить, что видишь и слышишь. Условия ясны?

— Ясны.

— Тогда садись. Есть будешь?

Борис сел. Есть хотел так, что кружилась голова. Хозяйка позвала:

— Аннушка!

Вошла девушка. Лет двадцати, может, больше. Худенькая, в холщовой рубахе, босая. Волосы цвета пакли, заплетены в одну косу. Глаза — большие, серые, как у хозяйки, но не такие холодные. Скорее настороженные. Как у зверька, что ждёт — погладят или ударят.

Она принесла миску с похлёбкой и краюху хлеба. Поставила перед Борисом, поклонилась, вышла. Не сказала ни слова.

Борис ел молча. Похлёбка была жидкая, но горячая. Хлеб — чёрствый, но ароматный. Он жевал и смотрел в стол. Хозяйка тоже молчала. Сидела, перебирала что-то в руках — мелкое, блестящее. Чётки.

— Как звать вас? — спросил Борис, дожевав.

— Марфа Елизаровна. Муж мой, купец Матвей Прокофьевич, помер два года назад. Царствие ему небесное. — Она перекрестилась двумя перстами. — Оставил дела. Я в них не смыслю. Ты будешь смыслить.

— А дьяк? У вас есть дьяк?

Марфа Елизаровна усмехнулась.

— Дьяк Пётр — не мой. Он государев. Приставлен смотреть, чтобы я не утаила чего. — Хозяйка помолчала. — Или чтобы утаила. Кто их разберёт.

Борис кивнул. В Москве он видел таких дьяков. Сидят, пишут, доносят. И сами не знают, кому служат — царю или своему карману.

— Думаю, мы поладим, — сказала хозяйка. — Ступай, Аннушка покажет флигель. С утра начнёшь.

***

Флигель стоял в глубине двора. Маленький, с одним окном, с земляным полом. Внутри — лавка, стол, сундук. На столе — свеча в глиняном подсвечнике. На сундуке — ворох бумаг. Много. Очень много.

Борис сел на лавку, взял верхний лист. Бумага была серая, грубая. Чернила выцвели. Он поднёс лист к окну. Прочитал:

«…отдано в рост под заклад двора на Рыбной улице. Срок — 1 год. Проценты — три с четвертью. Закладчик — посадский человек Федька Кривов…»

Он взял следующий лист. Ещё один. Ещё. Всё то же. Долговые расписки, закладные, купчие. Имена, суммы, сроки. Борис читал и чувствовал, как в голове начинает складываться картина. Покойный купец был не просто торговцем. Он давал деньги в рост. Много денег. Под большие проценты. И, получалось, что многие в Астрахани были у него в долгу.

Борис отложил бумаги, потёр глаза. За окном темнело. Он не заметил, как пролетел первый день.

Во дворе кто-то ходил. Борис выглянул. Аннушка. Она несла ведро с водой, шла медленно, наклоняясь набок. Ведро было тяжёлое, а девушка совсем худенькая. Борис вышел.

— Давай помогу.

Аннушка остановилась. Посмотрела на него. Без страха, но и без доверия.

— Сама донесу.

— Не донесёшь.

Он взял ведро. Девушка не сопротивлялась, но и не поблагодарила. Просто пошла рядом. Опустив голову.

— Тебя как звать? — спросил Борис.

— Аннушка.

— Давно здесь?

— Три года.

— Родня есть?

— Нет.

Она отвечала коротко, как отрубала. Борис не обижался. Понимал. Он тоже не любил болтать с чужими.

Дошли до крыльца, и Борис поставил ведро на верхнюю ступеньку. Аннушка взяла его за ручку, но не ушла. Постояла, глядя в землю.

— Ты… — начала она. — Ты бумаги читаешь?

— Читаю.

— Что там?

Борис пожал плечами.

— Долги. Много долгов.

Аннушка кивнула. И вдруг сказала:

— Там в углу, под лавкой, ещё сундук. Хозяйка про него не знает.

Борис замер.

— Почему не знает?

— Потому что муж её туда спрятал. Перед смертью. Я сама видела.

Она сказала это тихо, без нажима. Как будто говорила о погоде. Потом подхватила ведро и ушла в дом.

Борис вернулся во флигель. Посмотрел под лавку. Там, в тени, стоял сундук. Маленький, окованный железом. Замок был сломан. Борис открыл крышку.

Сверху лежали грамоты. Не долговые. Какие-то другие. Он взял верхнюю, развернул. Прочитал первые строки. И почувствовал, как по спине пополз холод.

Это была не расписка. Это было письмо. От человека, которого в Астрахани, да и не только, боялись все.

От Степана Разина.

Глава 4. Укус змеи

Письмо было короткое. Борис перечитал его трижды, но смысл не становился яснее. Почерк — корявый, торопливый. Чернила — бурые, будто разбавленные водой. Или кровью.

«Матвею Прокофьичу. Челом бью. Дело твоё памятую. Как сговаривались, так и будет. Жди гостей к Покрову. Люди мои придут не с пустыми руками. А ты держи, что обещал. В противном случае — сам себя виновать.

Степанъ».

Ни титулов, ни печатей. Просто «Степан». Борис сидел на полу, скрестив ноги, и смотрел на лист. В голове было пусто и гулко, как в колоколе.

Он знал, кто такой Степан. Знал, что за человек. В Москве о нём говорили шёпотом, оглядываясь. Разбил воеводу Лопатина под Царицыном. Взял Камышин. Идёт вниз по Волге. Астрахань — следующая.

И вот теперь выходило, что покойный купец Мотвей Прокофьевич был с ним в сговоре. Обещал что-то. Ждал гостей.

Борис сложил письмо, спрятал под рубаху. Руки дрожали. Не от страха — от холода. Ночью в Астрахани стало свежо. Он лёг на лавку, укрылся кафтаном. Сон не шёл. В голове крутились имена, суммы, даты. Всё смешалось.

Утром, не успело солнце встать, он вышел во двор. Небо было серое, низкое. Пахло дымом — где-то жгли старую листву. Аннушка уже полоскала бельё в глубоком корыте. Увидев Бориса, кивнула. Он подошёл.

— Ты знала про письмо?

Аннушка не перестала полоскать. Руки красные от холодной воды.

— Знала, что лежит. Не знала, что внутри.

Борис помолчал.

— Хозяйка знает?

Аннушка впервые подняла на него глаза. Серые, спокойные.

— А ты как думаешь?

Она выкрутила тряпицу, бросила в корзину. Взяла следующую.

— Хозяйка много чего знает, — сказала она тихо. — Только виду не подаёт. Она как паук. Сидит в углу, ниточки тянет. А ты думаешь, что сам ходишь.

Борис ничего не ответил. Пошёл во флигель. Сел за стол. Разложил бумаги. Но работать не мог. Мысли разбегались.

***

Аннушка шла через сени. Босые ноги ступали тихо, совсем бесшумно. Дверь в горницу была приоткрыта. Из узкой щели вместе с дрожащим свечным лучом доносился слабый шелест. Хозяйка сидела на полу у сундука. Маленького, кожаного, с медными шляпками гвоздиков.

Небольшая крышка была открыта. Марфа Елизаровна осторожно, как будто боясь чего-то, достала из него фигурку. Тряпичную, старую, с нарисованным лицом. Глаза — стёрлись. Рот — размазался. Это была детская кукла.

Хозяйка держала её на ладонях. Как будто живую. Как будто ребёнка. Смотрела внимательно и долго. Потом прижала к груди. Качнулась. Вперёд-назад. Словно убаюкивая.

Аннушка замерла. Не дышала. Только смотрела в щель. Как хозяйка баюкает куклу. Как покачивается. Без слов и без звука. Неуловимо напевая только губами. Только дыханием.

Потом хозяйка положила куклу обратно. Закрыла сундук. Заперла. Спрятала ключ на груди. Встала и отряхнула платье. Лицо вновь стало маской. Белой. Невозмутимой. С немигающими серыми глазами.

Аннушка серой мышкой тихо отступила в тень. Как будто ничего не видела. Как будто ничего не было.

***

К обеду пришёл дьяк Пётр. Борис видел его впервые. Сухой, высокий, с длинной бородой и бегающими глазами. Одет чисто, но бедно. Кафтан поношенный, сапоги стоптанные. Пришёл будто по делу — проверить, как идут записи. Но Борис заметил: дьяк то и дело поглядывал на дверь в подклеть.

— Новенький? — спросил дьяк, усаживаясь на лавку.

— Новый.

— Из Москвы?

— Из Москвы.

— Что там? Правда, что бояре друг друга едят?

Борис усмехнулся.

— Правда.

Дьяк хохотнул. Потом наклонился ближе.

— А ты, часом, не слыхал, что Разин уже под Царицыном?

— Слыхал.

— И что думаешь?

Борис пожал плечами.

— Думаю, что Царицын далеко. От Астрахани далеко.

Дьяк откинулся, погладил бороду.

— Умный. Ну-ну. Умных тут не любят. Как и везде, так сказать.

Он встал, прошёлся по горнице. У двери в подклеть задержался. Борис смотрел в бумаги, но краем глаза видел: дьяк тронул замок. Потом оглянулся.

— А хозяйка где?

— У себя.

— Хорошо. Ты это… работай. Я зайду ещё.

Дьяк как пришёл невесть зачем, так и удалился. Оставил после себя какое-то скверное недоумение. Борис выждал немного, потом вышел во двор. Аннушка сидела на крыльце, чинила что-то. Он сел рядом.

— Дьяк приходил.

— Знаю.

— Он в подклеть что ли метит?

Аннушка не оторвалась от шитья.

— К сундукам подбирается. Давно уж.

— А хозяйка?

— Известно то хозяйке. Она всё видит.

— И что?