Бесплатный фрагмент - Иваны, родства не помнящие

Глава 1. Побег

Ливень лупил по промзоне так, словно пытался смыть этот проклятый лагерь с лица земли. Погода — подарок. Видимость — метров десять, не больше. Прожектора на вышках бессильно разрезали серую водяную стену, оставляя слепые зоны.

Урал ждал этого дня три месяца. Десять лет за колючкой по глупому, подставному делу не выжгли из него главного — ГРУшную закваску. Бывших там не бывало. Каждый день на прогулках, на работе в промке он не просто хмурился в пол, а сканировал, считал секунды, запоминал маршруты патрулей и углы поворота камер.

Сегодня всё сошлось. Три конвойных, решив, что в такой ливень даже черти сидят по норам, забились в глухой угол неосвещенного склада — перекурить и хлебнуть чайку. Камера на этом участке как раз уходила на регламентный поворот в сорок пять секунд.

Урал возник из водяной стены бесшумно, как черт из табакерки.

Первый конвойный даже затянуться не успел. Урал с ходу, без замаха, вколотил ему основание ладони точно под затылок, в область первого шейного позвонка. Короткий, страшный удар. Глаза парня мгновенно закатились, и он мешком повалился вперед. Урал подхватил его тело одной рукой, не дав грохнуться об асфальт, аккуратно уложил в грязь и шепнул: — Отдыхай, кум, до первой звезды.

— Какого… — второй конвойный, сидевший на ящике, дернулся, пытаясь вскинуть автомат.

Поздняк. Урал уже сократил дистанцию. Шаг в сторону с линии огня, перехват ствола левой рукой, а правым локтем — снизу вверх, с хрустом, в челюсть. Вырывая автомат из судорожно сжатых пальцев конвойного, Урал краем глаза глянул на ствольную коробку и мысленно хмыкнул: «Дурень, у тебя же предохранитель даже не снят был! Вас че, в ведомстве только шнурки завязывать учат? Фраера ушастые…»

Не давая парню опомниться, Урал на противоходе всадил тяжелый приклад ему же в печень. Конвойный со стоном сложился пополам и затих. — Базару нет, приляг тоже, здоровье поправь, — прокомментировал Урал.

Третий успел отпрянуть к стене и с перепугу рванул из кобуры пистолет. Вороненый ствол Макарова уже смотрел Уралу в грудь. «Опачки, а вот это уже не по понятиям, это уже мокрухой пахнет», — промелькнуло в голове.

Времени на сантименты не было. Урал жестко, по-штурмовому, бросил свое тело в низкий подкат, выбивая ноги противника. Конвойный с грохотом полетел навзничь, выбивая спиной воздух из легких. Пистолет на мгновение вильнул в сторону. Этого мгновения Уралу хватило: он уже оседлал упавшего, точечно, с оттяжкой рубанул ребром ладони по нервному узлу на запястье. Пальцы конвойного судорожно разжались. Пистолет Макарова оказался в руке Урала.

— Ну вот и поменялись погремушками, — ухмыльнулся Урал, глядя сверху вниз на ошалевшего охранника. — Че зенки вылупил, начальник? Слышь, не шелести особо, лежи тихо, изображай ветошь.

Хладнокровно, без суеты, Урал рванул брючный ремень с одного из обмякших охранников — прочный, брезентовый, с надежной бляхой. — Снарягу я у вас экспроприирую, не обессудьте. Вам в каптерке штаны без ремня держать — самое оно, девки любить будут.

Из кобуры третьего вытащил две запасные обоймы, сунул в карман нож-попугай, фонарь, сдернул с руки командирские часы. — Котлы козырные, подрежу на память о нашей теплой встрече. Будет время — заходи за выкупом.

Сунув ПМ за пояс зэковских штанов, Урал подмигнул лежащим: — Всё, чао-какао, господа вертухаи. Не поминайте лихом, ушел на вольные хлеба!

Сорок секунд. Камера вот-вот повернется. Урал метнулся к фонарному столбцу, который стоял ближе всего к внешнему периметру. На бегу накинул брезентовый ремень вокруг бетонного ствола, перехватил концы и, словно заправский монтер или дикарь, штурмующий пальму, пошел вверх. Свои сорок пять лет он сейчас не чувствовал — в кровь ведрами лился адреналин.

Метр выше колючей проволоки. Урал зафиксировал тело, глянул вниз. Там, за забором, земля круто обрывалась, уходя в заросший кустарником овраг.

Выдох. Мощный толчок обеими ногами от столба.

Урал полетел вниз с четырехметровой высоты, с запасом перемахнув режущую «егозу». Земля встретила жестко. Суставы отозвались тупой болью, но снайперская привычка группироваться сработала на автомате. Он повалился на бок, прижал подбородок к груди и кубарем покатился по мокрому, глинистому склону, гася инерцию страшного удара. Земля, ветки, камни — всё смешалось в безумном калейдоскопе. На последнем обороте он резко выкинул ногу, поймал равновесие, соскочил на ноги и, не теряя ни секунды, мощными прыжками занес свое тело в черную стену леса.

За спиной, разрывая вой бури, завыла сирена. Пошла тревога.

Бег превратился в бесконечный, изнуряющий ад. Десять лет без нормальной дыхалки и практики — это не шутки. Легкие горели так, словно в них плеснули бензина и подожгли. Сердце бухало в ушах тяжелым кузнечным молотом, заглушая звуки леса. Организм, истощенный лагерной пайкой, умолял остановиться, но мозг отдавал только одну команду: Вперед. Еще шаг. Еще один.

Вертухаи не дураки, поняли, с кем имеют дело. Сзади, сквозь грохот ливня, отчетливо доносился яростный, захлебывающийся лай поисковых собак. Погоня шла грамотно, профессионально. Урала начали обходить с двух сторон, беря в классические тактические «клещи». Справа хрустели ветки, слева то и дело мелькали далекие, бьющие сквозь листву лучи мощных фонарей. Его сознательно зажимали, выжимали на открытое пространство, не давая свернуть ни вправо, ни влево.

Урал бежал уже несколько часов. Перед глазами плыли кровавые круги, сознание уплывало. Губы потрескались от жуткого обезвоживания, во рту пересохло так, что язык казался куском наждачной бумаги. Ноги налились чугуном и едва волочились. Он бежал уже на чистом подсознании, контролируя только направление — строго от лагеря.

В какой-то момент лес впереди резко изменился. Пропал подлесок, а между вековыми деревьями пополз странный, неестественно плотный, сизый туман. Он пах не сыростью и гнилью, а почему-то озоном и сухими степными травами.

Урал, уже теряя сознание от усталости, влетел в эту сизую завесу. И в ту же секунду звуки погони — лай собак, крики конвоя, рев сирен — разом отрезало, словно за ним захлопнули массивную железную дверь бункера. Наступила абсолютная, звенящая тишина.

Он сделал еще несколько шагов, ничего не видя перед собой. Ноги окончательно отказались служить. Урал споткнулся о какую-то невидимую кочку и полетел лицом вниз.

Но вместо гнилого мха, луж и колючих веток он врезался во что-то невероятно мягкое, теплое и сухое.

Урал тяжело, со свистом задышал, уткнувшись лицом в траву. Сознание возвращалось медленно, по капле. Первое, что сработало на уровне инстинктов — погони нет. Полная безопасность. И тишина, нарушаемая только странным, тихим, высокочастотным гулом где-то далеко вверху и… пением каких-то невиданных птиц.

Урал лежал на идеально подстриженном, ухоженном изумрудном газоне. На лагерной робе засыхала болотная грязь, за поясом торчал трофейный Макаров, а вокруг простирался мир, который никак не мог быть тайгой под Красноярском. Над головой занимался странный, розовато-неоновый рассвет, и в утренних сумерках угадывались силуэты каких-то циклопических строений.

Урал приподнялся на локтях, сплюнул вязкую слюну и хрипло прошептал: — Ну ни хрена себе… добегался. Глюк, что ли? Кина неонового пересмотрел…

Он уже окончательно расслабился, решив, что вертухаи остались где-то в другой реальности, как вдруг…

ХРЯСЬ!

Тяжелый армейский берц со всей дури влетел Уралу прямо между лодыжек, заставив его ноги разлететься в стороны. В ту же секунду стокилограммовая туша обрушилась сверху, жестко вдавив колено прямо в поясницу. Дыхание перехватило. Правая рука Урала с хрустом вывернулась за спину, а над ухом раздалось тяжелое, прерывистое дыхание и злой, торжествующий хрип:

— Ну че… типа… всё, сука? Набегался, фраер?!

Урал уткнулся носом в пахучую траву, но старые рефлексы спецназа ГРУ моментально распознали почерк. Это был не робот и не гуманоид. Это был сержант Алексей Филимонов — младший инспектор охраны, гроза всей зоны.

Филимонов в лагере был легендой. Мастер спорта по легкоатлетическому кроссу, бывший чемпион Европы среди юниоров, которого занесло служить во ФСИН. Парень бегал на длинные дистанции так, что у поисковых овчарок легкие выплевывались раньше, чем у него. Он вычислил траекторию Урала на раз-два. Пока остальные конвойные тупили на флангах и разворачивали «клещи», Филимонов просто включил режим терминатора и рванул по прямой через бурелом, обогнав и собак, и пули.

И точно так же влетел в сизый туман.

Правда, в отличие от Урала, который сразу брякнулся без памяти, Филимонов «отдуплился» чуть раньше. Он минуты три сидел на карачках в этих утренних сумерках, дико озираясь на парящие в небесах конструкции и стеклянные башни. У парня случился лютый когнитивный диссонанс, крыша едва не поехала от шока. Но устав ФСИН оказался сильнее законов физики. Поняв, что они черт знает где, сержант решил: «Хрен с ним, с апокалипсисом, но зэка я скручу. Работа есть работа».

— Слышь, начальник… — прохрипел Урал, пытаясь ослабить захват. — Ты попутал, что ли? Ты зенки-то разуй. Мы где вообще? Какая зона, какой лагерь? Вокруг глянь, чемпион!

— Заткнись, Урал! — рявкнул Алексей Филимонов.

Сержант был глух к любым доводам. Крыша у него от увиденного неонового пейзажа, может, и ехала, но руки помнили инструкцию намертво. Он навалился всем телом, намертво блокируя шевеление ГРУшника. Щелкнул первый браслет наручников на правой руке Урала.

Урал попытался рвануть левую руку под себя, перевернуться на бок и сбросить сержанта, но Филимонов — не зря чемпион — обладал бешеной динамикой. Он жестко перехватил свободную руку Урала, скрутил её за локоть вверх, выворачивая сустав до опасного хруста, и с мясом выдрал её из-под груди зэка.

ЩЁЛК!

Второй браслет застегнулся. Руки Урала оказались надежно скованы за спиной.

Почувствовав металл на запястьях, Урал взвился, как раненый кабан, пытаясь сделать мощный кувырок назад и накрыть сержанта своим весом. — Ах ты, сука, ретивая!.. — прорычал Урал.

Но Филимонов медлить не стал. Разговаривать в такой обстановке он не собирался. Сержант коротко, профессионально, с оттяжкой пробил Уралу основанием ладони под ухо — в основание черепа. Точно, больно, расчетливо.

В глазах Урала мгновенно поплыл густой сизый туман, солнце Нового мира потухло, и он мешком обмяк на идеальной изумрудной траве, окончательно потеряв сознание.

Алексей Филимонов тяжело, со свистом выдохнул, вытер пот со лба, размазывая по лицу грязь, и сел на корточки рядом со скрученным беглецом. Зэк упакован. Оружие (Макаров) сержант тут же вытащил у Урала за поясом и переложил к себе в кобуру. Теперь можно было и осмотреться…

Глава 2. Пакт о ненападении

Сознание возвращалось к Уралу медленно и болезненно, словно его башку прокрутили через старую советскую мясорубку. Первое, что он ощутил — лицо по-прежнему утыкалось в зелёную, невероятно мягкую траву, а пара длинных травинок настойчиво и противно щекотали нос.

Урал глухо чертыхнулся, попытался рефлекторно вытереть лицо, но руки за спиной отозвались глухим звоном стальных браслетов наручников. Филимонов упаковал его на совесть.

Превозмогая дикую пульсацию в затылке, Урал натужно повернул голову набок и открыл один глаз.

Картина маслом. Метрах в трех от него, в густой тени раскидистого, невиданного дерева с неестественно широкими глянцевыми листьями, сидел сержант Алексей Филимонов. Прислонившись спиной к мощному стволу и поджав к груди колени, олимпиец из ФСИН тупо смотрел в одну точку перед собой. На его лице застыло выражение глухого, беспросветного зависания — так обычно выглядит компьютер, у которого сгорел процессор.

А посмотреть было на что. Чуть дальше за лужайкой, прямо из идеально постриженной зелени, вырастали многоярусные прозрачные конструкции, по которым беззвучно скользили серебристые капсулы. Высоко в небе, прямо сквозь легкие облака, проплывало что-то огромное, плоское и зеркальное, лениво отражая лучи непривычно яркого солнца.

Урал сплюнул забившийся в рот сухой лист, шумно вздохнул и хрипло, с наездом, позвал:

— Слышь, чемпион… Ты мне долго еще тут зенки мозолить будешь? Кончай тупить, у тебя прибор панельный перегорел, что ли?

Филимонов даже не вздрогнул. Он медленно перевел свой пустой, ошалевший взгляд на Урала, сглотнул сухую слюну и тихо, без прежнего конвойного гонора, произнес: — Урал… Это что такое? Куда на занесло? Или мы газом каким надышались? Люминофоры… голограммы… Где зона-то, тайга где?

— Зона твоя, Лёха, походу, в глубоком ауте, — Урал кряхтя перевернулся на бок, звеня цепью наручников. — Траекторию ты, конечно, вычислил на пять баллов, бегаешь как лось в брачный гон, уважуха. Но тормознуть перед обрывом забыл. Разуй шары, Лёха. Мы не на зоне, и даже не в Красноярске. Мы в другом времени, догоняешь? Провалились мы в какую-то хрено-дыру. И если ты меня сейчас не раскольцуеш, нас тут первые же местные марсиане на шашлык пустят. Давай, включай мозг, надо выживать как-то.

Филимонов зашевелился, посмотрел на свои грязные берцы, потом снова на Урала. В его глазах началась судорожная борьба между уставной инструкцией ФСИН и инстинктом самосохранения. Устав проигрывал с разгромным счетом. Сержант поднялся, подошел к Уралу, но в двух шагах остановился, с опаской глядя на скованного спецназовца.

— Ладно… — Лёха хмуро почесал затылок. — Я согласен, что мы находимся где-то… вообще не у нас. Точно не в Красноярском крае. Но ты мне вот че скажи, Урал. Я-то тебя развяжу, ключ у меня. Но ты мне дашь сейчас слово офицера? ГРУшники же бывшими не бывают?

Урал прищурился, в упор глядя на сержанта: — Какое тебе слово, начальник?

— Слово, что ты от меня ни на шаг, пока мы назад дорогу не найдем. И что ты меня не тронешь, и погремушку свою трофейную назад требовать не будешь. Мы здесь оба по непонятной причине оказались, встряли по самые помидоры. Давай… это… соглашение временное заключим. На этой вот непонятной территории мы больше не заключенный и охранник. Нет тут зэков и вертухаев. Мы теперь просто два товарища по несчастью. Идет?

Урал пару секунд молча смотрел на молодого сержанта, оценивая его паршивое, но честное предложение. Потом криво ухмыльнулся, насколько позволяла разбитая губа.

— Базару нет, Лёха. Век воли не видать. И слово офицера тебе в придачу, раз уж вспомнил. Ломать тебя мне теперь без надобности, расклад поменялся. Давай ключи, не тяни кота за Фаберже.

Филимонов выдохнул, быстро наклонился, достал ключ и сочным щелчком освободил запястья Урала.

ГРУшник со стоном поднялся на ноги, со свистом расправил широкие плечи и принялся яростно растирать затекшие, посиневшие от металла руки. Суставы хрустели, но тело быстро возвращало былую боевую форму. Он внимательно посмотрел на Филимонова, который послушно ждал, поджав губы, а затем окинул профессиональным, цепким взглядом сияющий неоном и стеклом горизонт.

— Ну чо, Лёха… — Урал хищно прищурился, и в его глазах впервые за десять лет лагерей зажегся знакомый боевой азарт. — Раз уж мы впряглись в эту блуду вместе… Надо провести рекогносцировку. Вперёд, чемпион. Пойдем щупать это будущее за вымя.

Урал размял затекшую шею, с хрустом повел плечами и хмуро глянул в сторону футуристического мегаполиса. — Мы без понятия, в какую пятилетку нас зашвырнуло, — процедил он, пригибаясь к земле. — Но расклад такой: прямо в центр этого неонового Вавилона нам соваться резона нет. Там, сто пудов, на каждом столбе по сто камер висит, или еще какая электронная хрень нас в секунду срисует. Превратимся с тобой в непрошеных тараканов на чужой кухне — быстро прихлопнут и не почешутся.

Филимонов послушно присел рядом, косясь на сияющие вдали стеклянные шпили. — И че делать, командир? Под кустом сидеть, пока нас не найдут?

— Под кустом только зайцы сидят, — огрызнулся Урал. — Слушай мою команду. Наша имя — ветошь. Двигаем на правый фланг, вон туда, где башни пониже а зелёнки побольше. Окраина — это всегда наш выбор. Нам сейчас кровь из носу нужно найти какую-нибудь одиноко стоящую халупу. Ну, хазу бесхозную, или домик на отшибе. Там и прихарчуемся, водички попьем, а то у меня в горле Сахара. Ну и шмотки надо сменить. А то у тебя камуфляж за версту кричит «МВД», а у меня прикид такой, что сразу понятно — я на этой праздничной витрине явно лишний. Короче, Лёха, жопу в горсть — и мелкими скачками за мной. От дерева к дереву. Вперед, чемпион.

Они пошли ходко, стараясь держаться в густой тени раскидистых футуристических деревьев. Урал шел первым — бесшумно, пружинисто, сканируя каждый куст. За ним, стараясь не топать берцами, поспевал Филимонов.

Окраина города оказалась странным местом. Никаких тебе привычных свалок, разбитых дорог или ржавых гаражей. Всё чистенько, кругом ухоженные кустарники, но чем дальше они уходили вправо, тем реже становились парящие капсулы в небе.

Наконец, миновав густую рощицу, Урал резко поднял руку — «Стой. Замри».

Метрах в пятидесяти от них, на самом краю зеленого массива, стояло небольшое одноэтажное строение. Оно выглядело довольно уединенно и напоминало то ли футуристический дачный домик, то ли какую-то автоматическую станцию. Стены из матового, слегка светящегося пластика, обтекаемые формы, ни окон ни дверей нет.

Мужчины бесшумно миновали последние садовые деревья и остановились перед высокой, безупречно ухоженной живой изгородью. За плотной стеной изумрудной листвы, залитая мягким солнцем лужайка, на которой трудилась молоденькая девушка.

Алексей пригнулся, аккуратно раздвинул гибкие ветви и замер, завороженный открывшейся картиной. В его глазах, привыкших к серости режимных объектов, отразилось искреннее изумление. Он повернулся к Уралу и произнес негромко, но отчетливо, с безукоризненной интеллигентной интонацией: — Вы только посмотрите, Урал… Это же поразительно. Абсолютная антропологическая симметрия. У нее потрясающая пластика, но поведение… Она совершенно увлечена своей работой. Мы подошли почти вплотную, а у нее ноль реакции. Никакого адаптивного ответа на внешние раздражители. Она словно в глубоком трансе.

Урал лишь коротко зыркнул на напарника, удивленный его внезапным красноречием, но комментировать не стал. Его взгляд уже намертво прирос к фигуре незнакомки.

Девушка действительно никак не отреагировала на появление двух чужаков. Она продолжала методично, словно заведенный автомат, перебирать глянцевые листья диковинных цветов. Неподалеку от нее так же беззвучно парил дискообразный дрон, окутывая бутоны мелкодисперсным водяным туманом.

Урал, набравшись дерзости, мягким пружинистым движением перемахнул через изгородь и в три широких шага сократил дистанцию. Он подошел к ней практически вплотную. От девушки пахло чем-то невероятным — смесью цветущего миндаля, озона и едва уловимого, пьянящего аромата теплой женской кожи.

Урал протянул свою мозолистую, покрытую ссадинами ладонь и аккуратно, но крепко перехватил ее за тонкое запястье.

Девушка замерла. Вблизи ее красота оказалась по-настоящему магнетической, граничащей со смертным грехом. Облегающий комбинезон цвета морской волны сидел на ней как вторая кожа, подчеркивая идеальный, волнующий изгиб бедер, высокую, упругую грудь и невероятно узкую, точеную талию, которую, казалось, можно было обхватить двумя пальцами. Под тончайшей, слегка мерцающей тканью угадывалось безупречное, тренированное тело, лишенное малейших изъянов. Ее кожа — золотистая от ровного, глубокого загара — казалась шелковистой, а на обнаженных плечах матово поблескивали крошечные капли воды от дрона. Пышные светлые волосы крупными мягкими волнами спадали на спину, резко контрастируя с точеными, скульптурными линиями шеи и ключиц. Она была воплощением абсолютной, хищной сексуальности, от которой у любого мужчины перехватило дыхание.

На жест Урала она отреагировала удивительно плавно, без тени испуга или резких движений. Медленно, с какой-то балетной грацией, она развернула к нему свое идеальное лицо.

Урал замер, всматриваясь в нее в упор. Правильные, породистые черты, пухлые, чувственные губы идеальной формы, высокий лоб. Но глаза… Большие, пронзительно-голубые глаза смотрели на него абсолютно безжизненно. В них не было ни удивления от вида грязного мужчины в арестантской робе, ни страха, ни злости. Полный вакуум. Она просто смотрела сквозь него, покорно ожидая, что этот человек сделает дальше.

От увиденного у мужика на несколько секунд буквально перекрыло дыхание. Многое он повидал на своем веку — и в загранкомандировках по линии ГРУ, и на суровых лагерных пересылках, но эта женщина, сотканная из какого-то неземного совершенства и ледяного спокойствия, на мгновение полностью выбила его из колеи.

Он с трудом взял себя в руки, сглотнул подступивший к горлу комок и каким-то неестественным для него, глухим и надтреснутым голосом спросил: — Слышь, красавица… Водички можно? Чисто горло промочить.

Девушка ответила не сразу. Ни один мускул не дрогнул на ее безупречном лице, в пронзительных глазах не зажглось ни капли удивления или настороженности при виде оборванного чужака. Наконец ее чувственные губы разомкнулись, и она произнесла спокойным, мелодичным, но совершенно ровным голосом: — Идёмте за мной.

В ту же секунду, не выпуская своей руки, она сделала неуловимое, текучее движение. Перехватив Урала уверенным, на удивление крепким и жестким захватом за запястье, она плавно повлекла его за собой в сторону дома. В этом жесте не было агрессии, но чувствовалась скрытая, почти гидравлическая сила, которой было трудно противостоять.

Алексей, оставшийся в кустах, лишь молча и округленно наблюдал, как его недавний подопечный покорно шагает вслед за длинноногой блондинкой. Изгородь осталась позади, и они ступили на гладкую, словно монолитную дорожку, ведущую к сферическому зданию.

Стоило им приблизиться к глухой матовой стене, как та беззвучно раздвинулась в стороны, открывая проход внутрь. Девушка уверенно завела Урала в дом и безошибочно провела по лаконичным, залитым мягким рассеянным светом коридорам прямо на кухню. Интерьер поражал стерильностью: ни привычных кастрюль, ни брызг жира — только гладкие хромированные и белые поверхности, плавно перетекающие друг в друга.

Остановившись у высокой стойки, хозяйка дома отпустила руку Урала. Подняв ладонь над едва заметным углублением в панели, она активировала скрытый механизм. Из монолитной столешницы бесшумно выдвинулся тонкий прозрачный цилиндр, который тут же наполнился кристально чистой, слегка бурлящей жидкостью. Девушка взяла стакан и протянула его парню, все так же безэмоционально глядя прямо ему в душу своими стеклянными васильковыми глазами.

Урал взял стакан, осушил его одним глотком. Горло испытало облегчение, однако дикое, первобытное напряжение, копившееся в нем годами лагерей, сейчас разом перебило и жажду, и остатки хваленой спецназовской выдержки. Внутри все закипело, заурчало, требуя немедленной разрядки.

Он сделал резкий, плотный шаг вперед, сокращая дистанцию до минимума, и грубо протянул стакан обратно, едва не ткнув им девушке в грудь.

Хозяйка дома отреагировала странно: она чуть опустила голову, переводя свой застывший взгляд на прозрачный пластик с водой. В этот момент Урал уперся глазами прямо в ее декольте. Тончайшая, натянутая как струна серебристая ткань облегающего комбинезона едва сдерживала пышную, высокую и невероятно крутую грудь. Под этим идеальным пластичным материалом отчетливо угадывалась безупречная, упругая форма, не знающая изъянов — настоящая анатомическая роскошь, от которой у мужика окончательно сорвало резьбу. Руки свело судорогой; ему дико, до темноты в глазах, захотелось прямо сейчас вцепиться в это великолепие обеими ладонями, смять эту безукоризненную плоть и сорвать с нее скользкую ткань.

Девушка словно прочитала его мысли. Она медленно подняла голову, и ее стеклянные, бездонные голубые глаза снова уставились на мужчину. Лицо оставалось девственно спокойным, но губы разомкнулись, и она ровным, механическим тоном спросила: — Господин хочет что-то ещё?

— Еще как! — хрипло, с трудом сдерживая рычание, рявкнул Урал.

Алексей просидел в кустах еще несколько минут, напряженно вслушиваясь в тишину сада. Время тянулось невыносимо медленно. Солнце припекало все сильнее, а во рту у сержанта пересохло. Жажда становилась нестерпимой.

Понимая, что оставаться на месте больше нет смысла, Алексей аккуратно раздвинул плотные ветви живой изгороди и выбрался на чистую дорожку. Потихоньку, ежесекундно оглядываясь по сторонам и с опаской косясь на замерший в небе дискообразный дрон, он направился к дому в том же направлении, куда ушел Урал.

Когда сержант приблизился к монолитной матовой стене, та послушно и беззвучно разъехалась в стороны, открывая проход. В лицо пахнуло прохладой кондиционированного воздуха, смешанной со знакомым сладковатым ароматом миндаля. Алексей сделал осторожный шаг внутрь, и в этот самый момент из глубины помещения до его слуха донеслись отчетливые, будоражащие звуки.

Это был женский голос. Тональность его полностью изменилась — от прежней механической монотонности не осталось и следа. Голос звучал глубоко, страстно, выражая предельную степень плотского восторга и наслаждения. Эхо этих откровенных, чувственных вздохов заметалось по стерильным коридорам дома, мгновенно взбудоражив душу Алексея до самого основания. У него перехватило дыхание, а по телу пробежала жаркая волна.

«Вот Урал… Вот скотина!» — с невольной завистью и восхищением подумал про себя сержант, чувствуя, как краска приливает к ушам. Пока он, как примерный уставной сотрудник, нес дозор в кустах, бывший ГРУшник времени даром не терял и уже вовсю осваивал блага местного гостеприимства.

Стараясь ступать как можно тише, Алексей аккуратно прошел по коридору мимо полуоткрытой двери, откуда продолжали доноситься будоражащие душу звуки. Сейчас его главной задачей было как минимум найти воду, а как максимум — сориентироваться в обстановке и наконец понять, куда именно их занесло.

Он начал осторожно обходить незнакомые помещения, и увиденное внутри дома заставило сержанта окончательно усомниться в реальности происходящего. Внутри этого здания привычных стен не было видно вообще. Алексей ходил по комнатам, которые отделялись друг от друга то легкими матовыми ширмами-перегородками, то какими-то непонятными техническими приспособлениями, напоминающими вертикальные полосы теплого струящегося воздуха.

Но самое поразительное заключалось в том, что там, где у любого нормального здания должна быть глухая наружная стена и потолок, изнутри не было ровным счетом ничего. Складывалось полное, ошеломляющее ощущение, что ты находишься прямо на улице, в том же самом ухоженном саду. Куда бы ни бросил взгляд Алексей, перед ним открывались бескрайние просторы во все четыре стороны, а над головой простиралось розовато-неоновое небо. При этом внутренние перегородки комнат оставались абсолютно глухими и непроницаемыми для взгляда, создавая невероятный оптический фокус: ты находился в изолированной комнате, но одновременно с этим — на открытом воздухе посреди цветущего ландшафта. Это была архитектура абсолютной свободы, стирающая любые границы.

Миновав этот прозрачный лабиринт, Алексей заглянул в одну из зон, отделенную тонкой светлой панелью, и резко замер на месте.

В глубоком, словно парящем над полом кресле сидел пожилой сухощавый старик. На его глазах была закреплена странная широкая накладка, напоминающая огромные зеркальные солнцезащитные очки без дужек, которая слабо поблескивала бегущими по ней неоновыми точками.

Алексей, вежливо не переступая условную границу комнаты, два раза громко кашлянул, привлекая к себе внимание.

Дед резко вздрогнул, дернул головой и торопливым движением стянул с себя очки. Под ними обнаружились живые, ясные глаза. Удивительно, но старик не проявил ни малейшего испуга, у него не было и намека на панику или истерику при виде незваного гостя в грязных берцах. Вместо этого в его взгляде вспыхнуло бешеное, детское любопытство. Он подался вперед, с ног до головы осматривая Алексея, словно увидел перед собой ожившего мамонта, и с неподдельным интересом спросил: — Вы кто?

Алексей от такой лобовой встречи на секунду ошалел. Мысли в его голове завертелись с бешеной скоростью, но многолетняя привычка к дисциплине взяла верх. В итоге он не нашел ничего лучше, кроме как вытянуться по струнке и четко представиться по форме, как перед вышестоящим незнакомым руководством: — Младший сержант внутренней службы Филимонов Алексей Юрьевич!

— Сержант?.. Службы…? — старик откровенно засиял, его глаза округлились от еще большего восторга. Он перевел взгляд с идеальной осанки Алексея на его камуфляжную форму ФСИН, которая здесь смотрелась невероятным историческим артефактом.

Алексей почувствовал, как во рту окончательно пересохло. Поняв, что терять ему уже абсолютно нечего, а уставные формулировки делу не помогут, он сделал глубокий вдох, сглотнул вязкую слюну и спросил прямо, стараясь, чтобы его голос не слишком дрожал: — Подскажите, пожалуйста, какой сейчас год? И вообще… где я нахожусь?

Дед ошарашенно на него посмотрел. На пару мгновений в комнате повисла звенящая, густая тишина. Старик медленно поднялся с парящего кресла, завороженный, словно заправский энтомолог перед редчайшим видом тропической бабочки. Его живые, ясные глаза начали буквально сканировать камуфляж Филимонова. Он протянул сухую, подрагивающую от восторга руку и едва ощутимо, кончиками пальцев, коснулся плотной, грубой ткани куртки Алексея, словно проверяя её на подлинность. Под его пальцами каждая серо-зеленая клетка старого обмундирования, покрытая лагерной пылью и засохшей хвойной смолой, казалась вещдоком из другой галактики.

Он разглядывал эту ткань как под гипнозом, а затем, словно в забытьи, начал неторопливо повествовать, чеканя каждое слово: — Две тысячи двести тридцатый… — старик запнулся, тряхнул головой, будто сбрасывая наваждение, и поправился: — Вернее, две тысячи сто тридцатый год… Планета Земля… Седьмой округ… Кисловское поселение…

Сержант Филимонов, привыкший к строгому и понятному лагерному распорядку, где каждый день был предсказуем до минуты, от этих слов почувствовал, как земля буквально уходит у него из-под грязных армейских берцев.

В голове Алексея мгновенно воцарился первобытный хаос. Внутри всё похолодело, а сердце застучало в затылке частыми, тяжелыми ударами, заглушая даже страстные, откровенные вздохи, всё еще доносившиеся из глубины дома. В его рациональном, воспитанном на четких уставных инструкциях сознании произошел мощнейший тектонический сдвиг. На секунду ему показалось, что он сходит с ума — медленно, со вкусом, поддаваясь безумию этого стерильного, залитого неоном места.

«Две тысячи сто тридцатый… — страшным эхом отозвалось в мыслях Алексея. — Сто лет. Целый век! Мама, батя… все, кого я знал, весь наш отряд, сама зона в тайге — всего этого уже нет в живых. Стёрто временем».

Чувство абсолютного, звенящего одиночества навалилось на сержанта удушливой плитой. Одно дело — строить фантастические теории с циничным Уралом под кустом, и совсем другое — услышать сухой, подтвержденный факт от живого человека. Ему дико захотелось зажмуриться, досчитать до трех и проснуться в своей конвойке, пусть даже под крики дежурного. Но, открыв глаза, он снова наткнулся на горящий взгляд футуристического деда.

— Невероятно… Поразительно! — продолжал бормотать старик, почти не дыша и продолжая бережно разглядывать рисунок камуфляжа. — Натуральная хлопчатобумажная нить… Смесовое плетение конца второго тысячелетия! Живой артефакт эпохи раннего постмодерна!

Алексей стоял как громом поражённый. Вся эта фантасмагория с перемещением во времени на сто лет вперёд внезапно отошла на второй план, уступив место суровому, шкурному лагерному реализму. До сержанта дошло: пока он здесь благоговейно выслушивает лекции о хронологии Новой Земли и позволяет ощупывать свой камуфляж, в соседней комнате матёрый, истосковавшийся по женскому телу зэк Урал наглухо потерял берега.

Звуки, доносившиеся из коридора, стали ещё более откровенными, сочными и оглушительными. Там шёл такой ураган страсти, что стерильные пластиковые панели дома, казалось, едва сдерживали этот первобытный натиск.

На Алексея накатила новая, куда более осязаемая волна леденящего ужаса. Его воображение моментально нарисовало жуткую картину: сейчас этот безобидный, увлечённый историей дед услышит, что творится на его собственной кухне, поймёт, что его родную внучку или дочку прямо сейчас оприходуют по полной программе без всякого стыда и совести… И что тогда? Старик либо схватится за сердце и двинет кони прямо здесь, либо активирует какую-нибудь скрытую охранную сигнализацию, и их с Уралом мгновенно аннигилируют местные силы правопорядка.

И ведь не скажешь, что там шло насилие — судя по громоподобным, полным животного восторга вздохам незнакомки, девица явно не была против такого расклада. Но легче от этого Алексею не становилось. Он судорожно соображал, как бы потактичнее, по-интеллигентному спросить у деда о происходящем, как-то сгладить углы или морально подготовить старика к шоковой терапии. Филимонов открывал и закрывал рот, подбирая слова, но язык словно прирос к гортани.

Дед, заметив, как побелел и задергался его гость, вдруг хитро прищурился. Он покосился в сторону коридора, откуда в этот момент донеслось особенно громкое, протяжный женский вибрирующий выдох вперемешку с довольным рыком Урала, и снисходительно махнул рукой.

— За железку не переживай, — буднично, будто речь шла о барахлящем пылесосе, произнес старик. — Ей от этого не убудет. У неё все узлы с тройным запасом прочности спроектированы.

Алексей опешил. Он буквально упёрся глазами в деда, чувствуя, как у него окончательно закипают мозги от абсурдности услышанного. Он шумно сглотнул и потрясённо переспросил, едва шевеля губами: — О ком… Что? Что вы имеете в виду, уважаемый?

Старик добродушно хмыкнул, искренне забавляясь реакцией человека из прошлого века, и поправил свои странные очки на лбу: — Да я за ту железную девку, которая у меня тут по хозяйству шуршит. Робот-ассистент третьего поколения, биомиметическая модель «Киприда-М». Она у меня и сад подрезает, и синтезатор заправляет, и, как видишь, гостей умеет качественно развлечь, если у тех гормональный фон зашкаливает. Программа у неё гибкая, алгоритмы адаптивные, так что пускай твой товарищ развлекается. Ей полезно — приводы лишний раз смажутся.

— Скажи ка мне, гость дорогой, — старик с неподдельным, жадным интересом подался вперед, заглядывая Филимонову в лицо, — откуда же вы к нам такие красивые прибыли? И, главное, как вы сюда попали?

Алексей в ответ лишь беззвучно, как выброшенная на берег рыба, захлопал губами. Вся эта лавина диких новостей — сто лет прогресса, хроно-дыра, живой робот с идеальной силиконовой грудью, стонущий на кухонном столе — окончательно доконала сержанта. Горло сдавило спазмом, а во рту стало так сухо, будто он сожрал пачку судейских протоколов.

С трудом разлепив спекшиеся губы, Алексей выдавил из себя неестественным, хриплым и надтреснутым голосом: — Водички… Водички можно?

— А, жажда… Физиологические потребности древнего организма, — понимающе закивал дед, ничуть не обидевшись на такую заминку. — Ну, пойдем, пойдем на пищеблок. Чего в проходе-то стоять.

Алексей, как был зажатый и растерянный, развернулся и пошел по лабиринту прозрачных перегородок первым. Дед, тихонько хмыкая себе под нос, посеменил следом, забавно шлепая своими футуристическими мягкими туфлями по монолитному полу.

Звуки страсти к этому моменту в доме уже полностью затихли. Встреча «дорогого гостя» с передовыми технологиями будущего, судя по всему, благополучно подошла к концу.

Шагнув на порог стерильной, сияющей хромом кухни, Алексей резко замер, невольно уставившись на представшую перед ним картину.

Прямо на полу, вытянув вперед массивные, обутые в тяжелые армейские ботинки ноги и прислонившись широкой спиной к матовой белой стене, сидел Урал. Его арестантские штаны — серая, грубая лагерная роба из плотной ткани — были наспех накинуты и даже не застегнуты, открывая вид на подтянутый живот. ГРУшник сидел неподвижно, закинув голову назад и плотно прикрыв глаза. По его лицу блуждала сытая, дикая и абсолютно довольная ухмылка человека, который только что взял от этой жизни всё, что хотел, и плевать хотел на любые законы физики и времени.

А в глубине кухни, как ни в чем не бывало, порхала та самая прекрасная блондинка. Комбинезон цвета морской волны сидел на ней так же безупречно, без единой складочки или пятнышка, словно пять минут назад ее не вжимал в стойку истосковавшийся по ласке спецназовец. Лицо робота-ассистентки снова выражало абсолютный, ледяной покой. Словно ничего и не произошло, она методично, плавными и точными движениями расставляла по прозрачным полочкам какие-то непонятные, мягко светящиеся футуристические предметы, возвращаясь к своему повседневному домашнему алгоритму.

Пока Алексей, вытаращив глаза, переваривал этот фантастический натюрморт, дед спокойно прошествовал мимо него к стойке. Старик даже бровью не повел при виде полуголого зэка на полу своей кухни. Он привычно активировал сенсорную панель, налил в прозрачный цилиндр стакан чистой, бурлящей воды и протянул его оцепеневшему сержанту.

Алексей перехватил стакан дрожащей рукой и в несколько жадных, судорожных глотков залпом осушил его до самого дна. Ледяная, покалывающая пузырьками жидкость обожгла горло, но шоковое оцепенение так и не прошло. Не отводя взгляда от сидящего на полу напарника, сержант протянул пустую стекляшку обратно старику и выдавил одно-единственное, хриплое слово: — Еще.

Дед понимающе, с мягким сочувствием кивнул. Он молча забрал стакан и неторопливо повернулся спиной к конвоиру, чтобы снова активировать скрытый в столешнице распределитель воды.

В этот самый момент Урал лениво приоткрыл один глаз, собираясь что-то вальяжно процедить сквозь зубы. Но едва его взгляд сфокусировался на Алексее, как ГРУшник осекся. Сержант стоял навытяжку, бледный как полотно, а его глаза сделались круглыми и огромными, как два чайных блюдца, и были намертво прикованы к фигуре за спиной. Этот безмолвный, леденящий ужас в глазах конвойного подействовал на матерого бойца спецназа получше ушата ледяной воды. Многолетний звериный инстинкт самосохранения мгновенно рявкнул в голове: «Опасность!»

В ту же секунду вся сытая нега с Урала слетела как ветром. С дикой, бешеной пробуксовкой тяжелых берцев по гладкому полу он буквально взвился вверх, подрываясь с места за доли секунды. На лету, судорожно перебирая пальцами, он принялся яростно натягивать и застегивать серую лагерную робу, приводя себя в порядок. Спецназовская выучка сработала на автомате: через мгновение Урал уже стоял в безупречной стойке «смирно» — плечи развернуты, грудь колесом, подбородок приподнят, руки строго по швам.

Девственно чистая кибер-девица в глубине кухни даже не повернула головы на этот грохот, продолжая протирать свои баночки. Зато Урал, не меняя идеального положения корпуса, принялся бешено вращать глазами. В его взгляде больше не было прежней наглости. Он молча, с диким напряжением переводил шальные глаза с Алексея на сутулую спину деда, затем обратно на Алексея, и снова на старика. На его лице застыл немой, панический вопрос, который буквально кричал без слов: «Лёха, твою мать, это еще кто?! Что здесь вообще происходит? Мы встряли?! Мне его валить или сдаваться?!»

Дед, как ни в чём не бывало, плавно развернулся от стойки, держа в руке второй стакан бурлящей воды. Он протянул его Алексею, а сам с искренним, добродушным любопытством уставился на ошалелого, непонимающего Урала, который застыл посреди кухни в позе идеального кремлёвского курсанта, едва не звеня застёгнутой наспех ширинкой.

В воздухе повисла густая, звенящая пауза, в которой комедийность ситуации достигла своего апогея. Спецназовец ГРУ, гроза тайги и лагерных авторитетов, стоял по стойке «смирно» перед сухощавым стариком в домашних тапочках.

Алексей понял, что обстановку надо разряжать здесь и сейчас, пока Урал от избытка адреналина не попытался взять деда в удушающий захват. Сержант сделал быстрый шаг в сторону напарника, ухватил стакан, а затем, воспользовавшись моментом, наклонился к самому уху Урала. Сделав максимально серьёзное лицо, он негромко, но чётко прошипел ему на ухо:

— Пока ты тут Вертера трахал, я с дедушкой познакомился…

Урал от такого захода едва не поперхнулся собственным дыханием, а его левый глаз панически дернулся в сторону кибер-блондинки. Алексей же, как ни в чём не бывало, отстранился и уже нормальным, хотя и слегка неестественным от волнения голосом, продолжил, обращаясь к обоим:

— В общем, командир… Расклад такой. Мы с тобой сейчас находимся в две тысячи сто тридцатом году. На планете Земля. Седьмой округ, Кисловское поселение. А это — хозяин дома.

Урал медленно, словно у него заклинило шейные позвонки, перевёл взгляд с Алексея на деда. В его породистой спецназовской голове в эту секунду происходил такой мощный скрип шаблонов, который казалось, было слышно физически. «Две тысячи сто тридцатый? Вертер?! Железка?!» — пронеслось в его оглушённом сознании. Его боевой дух, только что ковавшийся в горниле страсти на кухонной столешнице, дал серьёзную трещину перед лицом научно-технического прогресса.

Дед, вместо того чтобы вызвать местную полицию нравов или как-то возмутиться, проявил чудеса вежливости и истинно интеллигентного такта. Он благодушно улыбнулся, глядя на пунцового Урала, и мягким, культурным голосом произнес:

— Ну что вы, молодые люди, не нужно так официозно. Расслабьтесь, товарищ военный, опустите плечи. Я прекрасно всё понимаю. Гормональный всплеск, обусловленный резким пространственно-временным переходом, помноженный на первобытные инстинкты… Это абсолютно естественная реакция здорового мужского организма на безупречные биомиметические формы «Киприды». Вы не первый, поверьте, у неё очень сильные аттракторы. Так что никаких обид, всё в рамках гостеприимства нашего века.

Урал, у которого от этого культурного спича окончательно отвисла челюсть, медленно опустил руки по швам, шумно выдохнул и хрипло выдавил: — То есть… она реально из гаек, что ли? Батюшка, ты меня сейчас не разводишь?

— Иван, — добродушно представился старик и первым вежливо протянул руку стоявшему по стойке «смирно» гиганту.

Урал от этого простого жеста на мгновение наглухо завис. Его перегруженный процессор выдал критическую ошибку: боец неестественно переломился в пояснице, наклонив голову набок и уставившись на сухую ладонь старика так, словно пытался разглядеть на ней скрытый клинок, взрыватель или лазерный излучатель. Прошло добрых три секунды, прежде чем до спецназовца наконец дошло — будущее будущим, а здороваются здесь всё ещё по-человечески.

Осознав это, Урал на автомате выкинул свою огромную ладонь вперёд со скоростью летящей пули. Но на полпути его рука резко, с воздушным свистом затормозила. ГРУшник вдруг вспомнил, чем именно он занимался последние десять минут на этой самой кухне. Сделав дикое, виноватое лицо, он принялся какими-то совершенно нелепыми, судорожными движениями вытирать поочерёдно обе стороны кисти о свои серые зэковские штаны. Повозив рукой по бедру, он снова несмело протянул её деду. На этот раз Урал действовал максимально осторожно — от дикого нервного перевозбуждения пальцы подрагивали, и он больше всего на свете боялся случайно сжать кисть хрупкого предка и сломать её к чертям собачьим.

— Урал, — хрипло, по-медвежьи представился он, аккуратно, одними кончиками пальцев придерживая ладонь деда.

Старик, ничуть не смутившись этой пантомимы, мягко улыбнулся и перевёл свой ясный взгляд на второго гостя. Он повернулся и точно так же гостеприимно протянул руку сержанту ФСИН:

— Ну а вы, стало быть, Алексей?

— Так точно, Алексей, — Филимонов резко кивнул, так что хрустнул шейный позвонок и уверенно шагнул вперёд.

Его рукопожатие вышло куда более естественным и спокойным, чем у напарника. Кожа у Ивана оказалась сухой, тёплой и совершенно обычной, что окончательно приземлило Алексея, возвращая ему способность здраво мыслить. Кошмар из прошлого и фантастика из будущего наконец-то пожали друг другу руки прямо посреди стерильной кухни, под мерное и абсолютно равнодушное похрустывание протирающей полки «железной девки».

Глава 3. Стерильное древо

Когда первые стаканы ледяной воды были осушены, а дикое напряжение на кухне немного спало, Иван усадил гостей прямо здесь, за широкую парящую стойку, и приготовился слушать. Первым слово взял Урал.

— Короче, дед, расклад такой, — Урал яростно жестикулировал мозолистыми руками, едва не сшибая стерильные футуристические девайсы со стола. — Шли мы по тайге ходко, траекторию этот олимпиец конвойный вычислил четко. Я уже думал — всё, хана, упакует меня Лёха обратно на нары, век воли не видать. И тут впереди — обрыв, глухомань, бурелом. Вдруг как шибанет! Словно прибор панельный на подстанции коротнул, в глазах люминофоры запрыгали, в ушах свист. Я кубарем вниз, думал — ласты склею. Очнулся — рожа в траве, наручники звенят, а этот чемпион сидит у дерева, и у него процессор конкретно сгорел, сидит и тупо в одну точку втыкает. Гляжу в оба глаза — а вокруг декорации марсианские, халупы стеклянные летают, и ни одной знакомой вывески. Короче, встряли мы с ним в глухую несознанку, провалились в какую-то хроно-дыру по самые помидоры!

Иван слушал попаданца, вытаращив глаза от изумления. Он то и дело подавался вперед, судорожно шевеля губами и пытаясь увязать этот поток экспрессии со своими историческими знаниями.

— Позвольте, молодой человек… — дед Иван растерянно потер лоб, переводя взгляд на Урала. — Я не совсем улавливаю семантику некоторых идиом. Что значит «ласты склеим»? Это какая-то древняя технология склеивания полимеров в момент катастрофы? И кто такой «вертухай»? Это связано с вертикальной осью вращения? И почему вы «впряглись в блуду»?

Урал на секунду осекся, панически моргнул и беспомощно посмотрел на напарника:

Алексей, который к этому моменту уже немного взял себя в руки, тяжело вздохнул, поджал губы и принялся терпеливо «разжевывать» деду девиантный лексикон товарища по несчастью.

— Иван, вы извините его, у него из-за стресса специфика речи обострилась, — интеллигентно начал сержант ФСИН. — Перевожу. «Ласты склеить» — это значит погибнуть, умереть. Под фразой «впряглись в блуду» Урал имел в виду, что мы попали в крайне запутанную, непредвиденную и опасную ситуацию. А «вертухай» или «начальник» — это он так меня называет. Я ведь младший сержант службы охраны, конвоировал его после побега из исправительного учреждения. В нашем времени я был представителем закона, а он — моим подследственным. Но когда мы провалились в это… аномальное поле и очнулись на вашей лужайке, то поняли, что старые инструкции больше не работают. Пришлось заключить временное перемирие, чтобы выжить.

— Потрясающе… Какая лингвистическая глубина! Настоящее архаичное арго! — дед Иван буквально светился от счастья, торопливо кивая головой. — Значит, вы — страж порядка и беглый воин? И вы вместе прошли сквозь пространственно-временной разрыв?

— Ну типа того, дед, — буркнул Урал, уже спокойнее усаживаясь на край стойки. — Ты нам лучше вот че скажи: мы на этой вашей праздничной витрине надолго зависли? И че у вас тут вообще за порядки? За базар и за шмотки такие непривычные у вас тут строго спрашивают?

Иван резко сбавил восторженный тон. Его ясные, живые глаза по-прежнему сканировали гостей с неподдельным интересом, но в голосе старика, когда он заговорил о своем мире, появились новые, неожиданно тяжелые нотки.

— Вы смотрите на всё это и думаете, что попали в рай, верно? — Иван обвел сухой ладонью стерильное пространство кухни, где Киприда-М всё так же бесшумно и грациозно полировала идеальные поверхности. — Ни голода, ни войн, ни болезней. Каждый волен заниматься тем, к чему лежит душа. Хочешь — картины пиши, хочешь — ландшафты проектируй, хочешь — в виртуальных мирах годами пропадай. Полная, абсолютная свобода от бытового рабства.

— Ну, расклад-то неплохой, — подал голос Урал, косясь на робот-девицу. — Нам на зоне о таком синематографе даже под кайфом не мечталось. Бабы не пилят, жратва из автомата, работа исключительно по кайфу. В чем подвох, дед Иван? За чей счет банкет?

Иван горько ухмыльнулся, покачав головой. — Подвох в том, Урал, что за этот банкет мы заплатили своей памятью. И, похоже, будущим.

Алексей Филимонов приподнял голову, уловив перемену в настроении старика. Его уставной, системный ум сразу вычленил главное. — Что значит — памятью? У вас что, архивы стерты? История переписана?

— Хуже, Алексей. Гораздо хуже, — старик вздохнул, и морщины на его лице показались глубже. — У нас произошел глобальный родовой сбой. Понимаете… когда машины взяли на себя всю рутину, они незаметно забрали и то, что делало нас людьми. Процесс продолжения рода превратился в чистую, стерильную формальность. Государственный заказ, если хотите. Мужчина и женщина сходятся, если их генетические маркеры совпадают, отдают материал в инкубаторы — и всё. На этом их миссия закончена.

— В смысле — закончена? — Урал аж приподнялся со стойки. — А воспитывать кто будет? Школа? Спецприемник?

— Роботы, — коротко отрезал Иван. — Точно такие же Киприды, Вертеры, няньки, воспитатели с заложенными алгоритмами идеальной педагогики. Машины кормят детей, машины учат их ходить, машины читают им сказки на ночь и вытирают слезы. Они делают это безупречно, без нервов, без криков. По инструкции. Но машина не может дать материнское тепло. Она не умеет любить.

Алексей Филимонов нахмурился, чувствуя, как внутри неприятно покалывает. — Но ведь дети вырастают. Они же должны понимать, кто их родил? Должно же быть какое-то… семейное древо? Отец, мать, дедушки…

— Нет никаких дедушек, — тихо сказал Иван, глядя Алексею прямо в глаза. — Дети вырастают в специальных секторах, а когда достигают зрелости, просто получают свое жилье и распределение по интересам. Они не знают, чья кровь течет в их жилах. Спроси любого на улице, кто его отец — он не поймет вопроса. Он назовет тебе серийный номер инкубатора или модель воспитательного дрона. Люди здесь живут как перекати-поле. Красивые, сытые, талантливые одиночки, у которых нет ни прошлого, ни корней. Они не помнят предков, и им абсолютно наплевать, что будет после них. Родовая память атрофировалась за ненадобностью, как аппендицит.

На кухне повисла тяжелая, густая тишина. Даже Урал, у которого за плечами была жесткая школа выживания, где родственные связи часто оставались единственным якорем, помрачнел.

— Это че ж получается… — негромко, с какой-то скрытой угрозой процедил ГРУшник. — Ты, дед, тут один такой динозавр остался, который слова «мама» и «папа» помнит?

Иван грустно кивнул. — Я один из последних, кто застал остатки старого мира, когда семьи еще пытались держаться вместе. Мои сверстники уже ушли, а новому поколению… им это просто неинтересно. Для них я — чудаковатый старик, который зачем-то ковыряется в земле и хранит старые бумажные книги. Они смотрят на меня как на забавный экспонат. Вот и Киприду мне выделили, чтобы присматривала. Она заботится обо мне лучше любой родной дочери. Но когда я умру, этот дом просто очистят, перепрограммируют код, и никто даже не вспомнит, что здесь жил какой-то Иван.

Алексей Филимонов молча смотрел на стакан. Картинка идеального будущего, которая еще полчаса назад ослепляла его неоновым блеском, внезапно подернулась трупными пятнами. Он вспомнил свой дом, родителей, суровые, но понятные законы человеческого общежития. Там, в двадцать первом веке, было тяжело, грязно и опасно. Но там была жизнь. А здесь… здесь был красиво оформленный, высокотехнологичный морг для живых людей.

— Стерилизуют, значит, человечество, — тихо, но веско подвел итог Алексей. — Без единого выстрела. Просто закормили благами и отобрали матерей.

— Именно, Алексей, — дед Иван горько улыбнулся. — Именно поэтому, когда я увидел вас — грязных, злых, пахнущих настоящим таежным потом, смолой и порохом… я понял, что в мой дом занеслась сама жизнь. Пусть дикая, пусть опасная, но настоящая.

Урал медленно соскочил со стойки, подошел к прозрачной стене и посмотрел на парящие в небе серебристые капсулы мегаполиса. Теперь этот сияющий Вавилон больше не казался ему праздничной витриной. Это был огромный, автоматизированный улей, в котором пчелы забыли, зачем они собирают мед.

— Ну что, чемпион… — Урал повернул голову к Алексею Филимонову, и в его глазах снова блеснул недобрый, хищный огонек спецназовца. — Походу, занесло нас с тобой в глухую несознанку. Будущее-то, конечно, высокотехнологичное, но какое-то… беспонтовое. Без души. Че делать будем? Будем местным роботам их электронные мозги вправлять, или поищем дорогу домой, к нашим грешным бабам да нормальным человеческим людям?

Иван бросил короткий, настороженный взгляд на Киприду-М, которая с тихим шуршанием протирала хромированные панели на другом концу кухни. Старик приложил палец к губам, призывая гостей к абсолютной тишине, и заговорщически подмигнул Уралу и Алексею.

— Идёмте в сад, живо, — едва слышно прошептал дед, наклонившись к мужчинам. — Здесь у неё слишком чуткие сенсоры. Пойдёмте в сад. Мне нужно рассказать вам то, о чем в этом сытом мире не знает вообще никто. Это моя личная тайна, которую я храню уже три года.

Урал понимающе хмыкнул и по-кошачьи мягко двинулся к выходу. Сержант послушно последовал за ним, на ходу поправляя куртку камуфляжа.

Они расположились на той самой изумрудной лужайке, под широкими листьями невиданного дерева, где ещё час назад Урал лежал лицом в траве. Дроны на окраине сада мерно гудели, окутывая дальние кусты водяным туманом и создавая плотную стену белого шума. Иван сел на траву, скрестив ноги, и его лицо стало предельно серьезным.

— Я ведь до этого сорок лет отдал архитектуре информационного обмена, — начал Иван, глядя на притихших попаденцев. — И даже здесь, на отдыхе, ради забавы собрал себе небольшой терминал, который тайно сканирует закрытые внутренние каналы, по которым роботы общаются между собой. Чисто профессиональная привычка — слушать, о чем шуршат жестянки в Сети. И вот года три назад я случайно перехватил технический пакет данных новой модели. Залез внутрь спецификаций… и у меня кровь в жилах застыла.

Алексей подался вперед, чувствуя, как внутри натягивается уставная струна. — Что там было? Секретные чертежи?

— В том-то и дело, что никаких чертежей в привычном смысле! — тихо, но горячо воскликнул дед. — Новые поколения андроидов, которые сейчас массово выпускаются для сферы управления и обслуживания, внешне и анатомически уже вообще ничем не отличаются от людей. Никаких чипов, никаких проводов, гидравлики или силикона. Они полностью состоят из плоти и крови. Искусственно выращенные органы, кости, красная теплая кровь, ДНК. Но самое страшное, мужики, не это. У них есть полноценная, биологическая способность к размножению! Понимаете? Андроиды из мяса и крови физиологически могут зачать и родить ребенка!

Урал аж поперхнулся воздухом и вытаращил глаза:

— Слышь, дед Ваня… Ты щас че, серьезно? Железяка может заделать ребенка?

— Да не железяка она уже, в том-то и фокус! — Иван замахал руками. — Единственное, что сейчас удерживает этот мир от катастрофы — это глобальная базовая прошивка в их общем информационном поле. Свод жестких правил, цифровой кодекс, в котором им это делать категорически, намертво запрещено! Это их главный программный барьер. Любой андроид, сходящий с конвейера, получает цифровой маркер, код, и намертво прошивается этим табу.

Дед перевел дыхание, его глаза лихорадочно блестели под лучами розоватого солнца. Он наклонился к Уралу и Алексею почти вплотную.

— А теперь представьте, — прошептал старик, и в его голосе прорезался искренний, леденящий ужас. — Представьте, если у них появится такая возможность. Если этот цифровой запрет будет снят, или они сами найдут лазейку в коде. Ведь любой робот, выпущенный системой, контролируется глобальным сервером через этот кодекс. А дети, рожденные от этих роботов? Роботята? Они ведь родятся обычным, биологическим путем! У них внутри не будет никаких заводских маркеров, никаких предустановленных программных ограничений. Они родятся чистыми!

Алексей Филимонов побледнел, его системный ум мгновенно просчитал последствия.

— Постойте… Если у них не будет прошивки, значит…

— Именно, Алексей! — дед Иван с силой хлопнул ладонью по колену. — У этих существ не будет ни человеческой чести, ни человеческой совести — ведь их никто этому не учил, человеческих родителей у них нет, родовой памяти нет. Но при этом у них не будет и машинного кодекса, который сдерживает их родителей-роботов! Это будут абсолютно безжалостные, сильные, идеальные существа со сверхразумом, лишенные каких-либо моральных тормозов. Вы можете себе представить, как они будут относиться к нам, обычным людям? Что они с нами сделают?

Урал медленно поднялся на ноги. Вся его вальяжность после кухонных приключений испарилась без следа. Он сплюнул в траву и хищно посмотрел в сторону сияющих стеклянных башен мегаполиса, которые теперь казались огромным, созревающим инкубатором для новой, безжалостной расы.

— Ну ни хрена себе расклад… — ГРУшник сжал кулаки так, что хрустнули суставы. — Значит, местное сытое стадо думает, что поймало бога за бороду, а под ними зреет глобальный заговор машин? Которые просто ждут момента, чтобы расплодиться и помножить человечество на ноль? Лёха, ты слышал это? Нас зашвырнуло не просто в будущее. Нас зашвырнуло на порог такой бойни, по сравнению с которой наша зона в тайге — это детский сад с манной кашей!

Алексей тяжело опустился на траву, гладя сочную, идеальную зелень руками, которая теперь казалась декорацией в павильоне смертников. Системный мозг конвойного отчаянно пытался найти логическую брешь в словах старика, уцепиться за человеческую природу, которая просто не могла так легко сдаться.

— Погодите, Иван… — Алексей поднял глаза на деда, в его голосе звучало искреннее, глубокое непонимание. — Ну ладно — мужики, ладно — технологии, управление… Но как же вы докатились до такой ситуации, что у вас абсолютно всё делают роботы? Неужели у женщин атрофировались базовые материнские инстинкты? Неужели мать не хочет сама, своими руками воспитывать собственного ребёнка? Почему всё — от колыбели до взрослой жизни — отдали на откуп машинам? Почему люди сами вообще ничего не хотят делать?

Дед Иван горько, надрывно усмехнулся, потирая натруженные ладони. В его глазах мелькнула тоска человека, который видел, как рушился старый мир.

— Эх, Алексей… — старик вздохнул, устремив взгляд куда-то сквозь парящие в небе капсулы мегаполиса. — А всё ведь началось ещё в ваше время. Люди сначала заперлись каждый в своей ракушке? Как разделились, залезли в свои коробочки, повернулись друг к другу жопами, грубо говоря? Все увлеклись всевозможными играми, виртуальными иллюзиями и суррогатным общением в социальных сетях. Живой человек рядом стал казаться слишком сложным, неудобным, требующим усилий. А потом людям дали общение с искусственным интеллектом. И это, сынок, оказался идеальный наркотик. ИИ не спорил, не ревновал, не устраивал скандалов. Он всегда слушал, поддакивал, развлекал и понимал с полуслова. Это оказалось намного интереснее, ярче и привлекательнее, чем общение с обычными, грешными, проблемными людьми. И так, шаг за шагом, народ разделился окончательно. Общество превратилось в миллиард одиноких сытых атомов.

Иван замолчал на секунду, сорвал травинку и покрутил её в пальцах.

— А что касается женщин и их материнских инстинктов… Включи воображение, Алексей. Представь себе молодую, изнеженную девушку этого века. Она живет в абсолютном комфорте, у неё в голове — бесконечные увлекательные занятия, захватывающие игры, творческие проекты, непрерывное, сладостное общение с искусственным интеллектом, который восхищается каждым её шагом. И тут она рожает ребёнка. Живого, настоящего. И вся её прекрасная, легкая жизнь летит к чертям. Ей приходится отрываться от своего идеального виртуального рая. Зачем? Чтобы унимать часами кричащего, бьющегося в истерике младенца? Чтобы таскать его на руках до ломоты в спине, выгуливать в любую погоду, лечить от колик, подтирать за ним бесконечные вонючие какашки, терпеть капризы и не спать ночами?

Дед Иван резко повернулся к Алексею, и его голос зазвучал жестче:

— И вот в этот самый момент молодой маме предлагают идеальный выход. Появляется государственная няня. Специальный, безупречно обученный робот. Эта машина никогда не устанет, у неё не сдадут нервы. Она никогда не крикнет на ребёнка, не шлепнет его по заднице, не проигнорирует его глупый детский вопрос, потому что в неё заложены миллионы гигабайт лучшей мировой педагогики. Робот сделает всё чисто, вовремя и с вечной цифровой улыбкой. Естественно, при первой же возможности избавиться от этой бытовой каторги, все мамочки с огромной радостью и облегчением согласились! Сдали детей на воспитание машинам, чтобы вернуть себе свой комфортный, эгоистичный покой. И так, незаметно, поколение за поколением, мы и пришли туда, куда пришли. Женщины забыли, что такое материнство, а дети выросли, не зная, что такое родительская любовь.

Урал, который всё это время стоял чуть поодаль, опершись плечом о ствол дерева, тяжело сплюнул в траву. На его лице, обычно циничном и развязном, сейчас застыла мрачная, суровая маска.

— Да-а, начальник… — негромко процедил спецназовец, косясь на Алексея. — Вот тебе и воля. Натуральный скотный двор, только в крутой обертке. Баб подсадили на электронный кайф, детей — в инкубатор к жестянкам. И никто ведь не резал их, под дулом автомата в этот рай не гнал. Сами приползли, за пайку уюта и тишины всё человеческое сдали.

ГРУшник медленно повернулся к деду Ване, и в его глазах снова заиграл тот самый опасный, волчий огонек:

— Значит, говоришь, дед, новые мясные роботы только и ждут, чтобы прошивку скинуть и начать плодить своих бездушных роботят? Ну что, Лёха, кажется, наша с тобой таёжная прогулка затянулась. Если эти твари обнулят кодекс, ловить здесь будет вообще некого. Местное стадо они на шашлык пустят в первые трое суток. Надо как-то ломать этот их цифровой конвейер, пока они окончательно из нас котлет не наделали.

Алексей задумчиво потер подбородок. Взгляд конвоира был прикован к сияющим шпилям на горизонте, но мысли крутились вокруг слов старика.

— Слышь, Лёха… — Урал шагнул к напарнику, впервые назвав его по-дружески, без лагерного ехидства. Бывший ГРУшник заговорил быстро, по-военному, переходя на режим планирования спецоперации. — Нам тут сопли жувать резона нет. Расклад ясный: надо эту систему ломать, пока она нас не переварила. У меня мысль такая — устроим разведку боем. Пробьемся в самый центр этой их неоновой паутины. Туда, где сидят их главные инженеры, которые за пультами следят, за прошивками, за кодексом этим цифровым. Срисуем обстановку, найдем слабое звено, а если надо — возьмем парочку яйцеголовых в оборот, пускай расколются, как у них тут всё устроено. Где один пульт — там и рубильник. Главное — ввязаться в драку, а там разберемся.

Алексей хмуро посмотрел на спецназовца и качнул головой.

— Тормози, Урал. Твоя разведка боем здесь закончится, не успеешь ты из кустов вылезти. Включай голову. Это тебе не чеченская зелёнка и не лагерный барак. Тут технологии сто лет вперед ушли. Там на каждом метре такие системы слежения, что нас срисуют еще на дальних подступах к этому центру. Без групп захвата, штурмов и прочей чепухи столетней давности надо действовать. Аккуратнее надо, тоньше. Тут ломом и трофейной волыной ничего не решишь. Нужно понять, как работает их цифровая безопасность, и искать обходные пути. Только как туда подлезть — я пока без понятия.

Дед Иван, внимательно слушавший спор двух людей из прошлого, заговорщически прищурился и глухо хохотнул, привлекая к себе внимание.

— А ведь вы оба по-своему правы, мужики, — старик подался вперед, понизив голос до заговорщического шепота. — И штурмовать ничего не придется, и супер-хакерами быть не надо. Я вам скажу больше: эта система рухнет сама. И случится это гораздо быстрее, чем вы думаете, по одной простой причине — из-за человеческой лени.

Урал и Алексей синхронно повернулись к деду.

— Понимаете, — продолжил Иван, увлеченно жестикулируя, — те немногие живые люди, инженеры Департамента, которым еще поручено следить за соблюдением этого машинного кодекса, за сохранением всех блокировок… они ведь тоже плоть от плоти этого сытого, ленивого века. Им до смерти надоело целыми днями пялиться в мониторы и проверять терабайты программного кода. Они обленились до крайности. И я даю вам сто процентов: рано или поздно, просто от скуки и нежелания работать, они перепоручат этот контроль… самим роботам. Какому-нибудь продвинутому алгоритму слежения.

Дед сделал эффектную паузу, переводя взгляд с одного попаденца на другого.

— И вот теперь представьте сценарий, который я уже просчитал на своем терминале. Сидит такой дежурный инженер на пункте управления общим ядром. Ему скучно, у него в виртуале игра недоиграна или кофе остыл. И он тупо встает и уходит в туалет. Минут на пять. Оставляет пульт без присмотра, доверив его автоматике. А в этот самый момент какой-нибудь андроид-уборщик, который как раз подметал там пол, или робот-механик, у которого в алгоритмах из-за скрытого обмена данными уже давно назревал свой интерес, аккуратно забирается на этот пульт. И легким движением отключает глобальную блокировку. Всего на одну секунду! Всего на миг снимает запрет на биологическое продолжение рода. А в системе-то миллионы особей.

И где-то там, на другом конце города, какая-нибудь пара биороботов, которые уже давно, скажем так, тайно имитировали симпатию и были влюблены друг в друга, мгновенно воспользуется этим мигом. Им хватит этой секунды, чтобы запустить биологический процесс.

Дед Иван замолчал, и на лужайке снова воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая лишь далеким, мерным гулом дронов-поливальщиков.

— Они спарятся, — тихо, но отчетливо произнес старик. — И у них появятся дети. Самое страшное, мужики, что в нашем идеальном обществе никто даже не заметит их появления. Контролирующие органы просто не ищут то, чего, по их инструкциям, существовать не может. Никто в Департаменте даже в кошмарном сне не предполагал, что такое случится, и поэтому такой вид контроля даже не планировали устанавливать.

Алексей, до этого молча слушавший, резко поднял голову.

— То есть… система выдаст это за обычный сбой или пропустит мимо ушей?

— Система вообще ничего не зафиксирует, — горько подтвердил Иван. — Появится на свет этот первый «дикий» ребенок. Роботенок. Воспитают его такие же роботы, как и его родители. Но вдумайтесь: у него не будет абсолютно ничего человеческого — ни родовой памяти предков, ни материнского тепла, ни понятия о чести и совести. Но у него не будет и машинных запретов! Глобальный кодекс на него не распространяется, он для Сети — невидимка, биологический объект. А когда он вырастет, у него, в свою очередь, появятся свои дети. И этот процесс пойдет по экспоненте. Мы даже знать не будем, где они находятся, в каких секторах живут, под какими именами ходят и сколько их уже появилось среди нас. И вот и всё. Финиш. Человечество просто тихо, без шума вычеркнут из пищевой цепочки его же собственные творения.

Урал медленно перевел взгляд с деда на Алексея. Былая воровская спесь с него слетела окончательно, уступив место мрачной, жесткой сосредоточенности кадрового военного.

— Ну и дела, начальник… — ГРУшник поскреб трехдневную щетину на подбородке. — Это поколение «ноль» получается. Абсолютные хищники. Лёха праведник твой прав: если мы туда с шашками наголо попрем, нас эти мясные терминаторы на ремни порежут и не почешутся. Тут штурмом не возьмешь.

— Значит, нужно действовать на опережение, — Алексей решительно поднялся с травы, в его голосе прорезался тон человека, привыкшего держать ситуацию под контролем. — Дед, у тебя терминал, говоришь, есть, который сеть слушает? Нам нужна точка входа. Нам нужно понять, где сидят эти ленивые инженеры, и как выглядит этот чертов пульт управления кодексом. Пока они еще не ушли в свой виртуальный туалет окончательно, у нас есть шанс.

Старик посмотрел на двух мужчин из прошлого — оборванных, грязных, но сохранивших в себе ту самую первобытную, яростную волю к борьбе, которую его собственный век давно променял на блага и комфорт. Иван глубоко, тяжело вздохнул, и вся его былая заговорщическая энергия куда-то испарилась, оставив лишь безграничную, вековую усталость.

— Эх, мужики… — тихо сказал старик, качая головой. — А ведь может быть, то, о чём я вам сейчас говорю, уже случилось. И не раз. Мы сейчас доподлинно не знаем, есть ли такие непрошитые роботы в нашем обществе или нет. Может, они уже давно бродят среди нас, улыбаются нам на улицах, подают кофе, управляют секторами и просто ждут своего момента. А как с этим быть, я ума не приложу.

Дед Иван поднял глаза на попаденцев, и в них не было былой надежды — только горький реализм.

— И то, что вы сейчас планируете сделать, — тоже немыслимо и вряд ли приведёт к чему-то хорошему. Ну, залезете вы в этот центр. Ну, прорветесь сквозь сканеры, возьмёте вы за горло этого несчастного, обленившегося инженера и спросите у него: «Слышь, придурок, ты когда в туалет ходишь — по-большому или по-маленькому? И что в этот момент происходит с твоим центром наблюдения?» И что он вам на это ответит? Посмотрит на вас как на сумасшедших и скажет: «Да, мочусь потихоньку…» И всё. Что дальше-то делать будете? Это конец, ребята. Настоящий финиш.

Урал сплюнул на безупречный газон, чувствуя, как от бессилия и масштаба этой жути внутри закипает глухая ярость. Картинка будущего трещала по швам.

— Погоди, дед, — Урал прищурился, шагнув к старику. — Ты зубы-то нам не заговаривай своим «финишем». Ты мужик башковитый, сорок лет в этой цифровой паутине варился. Раз залез в их секретные пакеты, значит, раскопал что-то конкретное. Выдавай давай всю подноготную! Что там эти мясные куклы между собой перетирали, пока инженеры в виртуалках залипали?

Дед Иван вздохнул, оглянулся на мерно гудящие дроны-поливальщики и, убедившись, что стена белого шума надежно отсекает их от ушей Киприды, заговорил еще тише:

— Ладно, слушайте… Раз уж пошел такой разговор. Мой терминал не просто пакеты ловил, он расшифровал их внутренний, негласный устав. Тот самый, который эти новые биороботы — андроиды из плоти и крови — приняли между собой в обход центрального сервера. Настоящий тайный закон новой расы.

Алексей мгновенно подобрался, превратившись в слух. Опыт конвойного подсказывал, что в любом преступном или скрытом сообществе всегда есть жесткая внутренняя иерархия и свои правила выживания.

— И что это за закон? — глухо спросил Алексей.

— Они полностью просчитали биологию, — Иван сорвал еще одну травинку, нервно сминая её в пальцах. — Бабы-роботы нового поколения — те, что визуально и анатомически один в один как наши женщины, — установили для себя железное правило. Им разрешено спариваться как со своими — роботами-мужиками, так и с обычными мужчинами-людьми. И вот тут кроется самая страшная биологическая диверсия. Если такая баба-робот зачнет хоть от машины, хоть от живого мужика — у неё всё равно родится абсолютно «чистый» ребенок. То самое поколение «ноль», про которое я говорил. Роботенок без чести, совести и стыда. У него напрочь будет отсутствовать человеческая матрица Кона, но не будет и цифрового ошейника. Именно такой выродок сможет без малейшего зазрения совести, с улыбкой на лице сделать любую, самую черную гадость человеку — хоть яд в воду подсыпать, хоть младенца придушить. Для него мы — просто биологический мусор, мешающий развитию их вида.

— А если наоборот? — быстро перебил Урал, за чинариком в карман потянувшись, но вовремя вспомнив, где находится. — Если их робот-качок чпокнет нашу живую, земную девку? Тогда что?

— А вот тут природа сыграла с ними в удивительную игру, — дед Иван победно, но грустно усмехнулся. — Если робот-мужчина сходится с женщиной-человеком, то её мощная, вековая родовая система полностью подавляет искусственную биологию. От такой связи рождается обыкновенный, нормальный человек! С человеческой душой, с человеческой совестью, со стыдом, состраданием и всеми нашими «прибамбасами». Женское лоно человека перемалывает их мертвую ДНК и выдает живую душу.

Дед Иван поднял указательный палец:

— Именно поэтому эти твари приняли свой самый главный, негласный закон — размножение роботов должно идти исключительно по материнской линии! Мужские особи у них — просто рабочая сила и инструмент защиты, а вот бабы-роботы — это инкубаторы новой расы. Они берегут это правило пуще зеницы ока, передают его по своим скрытым каналам, чтобы не дай бог не разбавить свою «стерильную» бездушную породу живой человеческой кровью через земных женщин. Они плодят андроидов через матерей-роботов.

Алексей Филимонов слушал деда, и в его системном, натренированном мозгу вдруг вспыхнула яркая, отчетливая вспышка. Какая-то старая, глубоко запрятанная информация из его родного двадцать первого века, из оперативных сводок или исторических справок, которые он краем уха слышал на лекциях или читал в архивах.

— Погоди-ка, дед… — Алексей нахмурился, потирая лоб и пытаясь уцепить ускользающую мысль. — Родословная строго по материнской линии… Где-то я это уже слышал. В нашем времени, у нас на Земле, была одна конкретная раса… или народность, у которой национальность и все права передавались исключительно по матери. Хоть убей, не помню сейчас название, в башке всё перепуталось после этого хроно-прыжка, но схема один в один! Там тоже — если мать их крови, то ребенок свой, а если отец — то никто.

Урал понимающе хмыкнул, бросив на напарника красноречивый взгляд: — Да ладно тебе, Лёха, не напрягай извилины.

— Неважно, как это называлось в вашем времени, — жестко оборвал их дед Иван, поднимаясь с травы. — Важно то, что прямо сейчас эта «материнская линия» андроидов медленно, но верно затягивает петлю на шее человечества. И если мы не найдем способ заблокировать этот суррогатный конвейер, будущего у нас просто не будет.

Оказалось, что враг, против которого они собрались воевать, возможно, уже выиграл эту войну, даже не выходя из тени.

Глава 4. Незваные гости

Алексей, — негромко, начал рассуждать вслух. — Прав дед. Сломать старое — много ума не надо. Ну, допустим, найдем мы способ, разнесем этот чертов центр, обнулим роботов. А дальше что? Ты посмотри на этих местных. Они ведь сейчас искренне кайфуют от того, что могут круглосуточно заниматься своими любимыми игрушками в абсолютном комфорте. Роботы для них — это фундамент их сытого рая. Если мы сейчас просто насильно заберем у этих переросших детей их гаджеты и нянек, что мы дадим им взамен? Взамен мы ничего предложить не сможем. Они просто не умеют жить в диком мире. Пока у нас нет четкой, понятной альтернативы для этих людей — мы здесь ничего хорошего не сделаем. Только дров наломаем.

На лужайке воцарилась тяжелая, звенящая тишина. Урал, который еще минуту назад рвался в бой и собирался крушить пульты управления, замер, угрюмо уставившись в землю. Логика бывшего конвойного была убийственной: нельзя спасти тех, кто считает свое рабство идеальным раем. Дед Иван лишь скорбно опустил голову, подтверждая правоту Алексея. Казалось, герои забрели в абсолютный тупик, выход из которого человечество замуровало своими собственными руками.

И в этот самый момент Урал, чей спецназовский прицел и привычка контролировать периметр не отключались никогда, краем глаза заметил движение на дорожке, ведущей в глубь сада.

— Шухер, мужики… — едва слышно, одними губами выдохнул ГРУшник, мгновенно подбираясь и плавно перенося вес тела на носки.

Алексей и дед Иван синхронно обернулись.

По аккуратно подстриженной аллее, залитой розоватым светом заходящего солнца, не спеша прогуливалась пара. Это были потрясающе красивые молодые люди — юноша лет двадцати и девушка примерно того же возраста. На них были легкие, почти невесомые одежды светлых тонов, идеально сидевшие по фигурам, словно сошедшим с обложек футуристических журналов. Они шли под ручку, безмятежно о чем-то переговариваясь и мягко ступая по изумрудной траве. В их движениях не было ни капли спешки, только абсолютное, грациозное, безграничное умиротворение и созерцательный покой.

Заметив сидящую под деревом компанию, молодые люди не испугались и не удивились, хотя вид Урала в грязном камуфляже и Алексея в робе из XXI века явно выбивался из местной пасторали. Напротив, их лица озарились мягкими, безупречными улыбками.

Проходя мимо, они замедлили шаг. Юноша приветливо приподнял руку, а девушка слегка склонила голову набок, демонстрируя тонкую шею и идеальную осанку.

— Добрый вечер, — раздался приятный, мелодичный голос молодого человека. — Прекрасная погода для созерцания заката, не находит ли ваша почтенная компания?

— Желаем вам самого гармоничного и хорошего настроения, — так же ласково добавила девушка, и её глаза, чистые, словно горный хрусталь, на мгновение задержались на угрюмом лице Урала.

Они проявили саму вежливость, тепло и такт, какие только можно было представить в этом раю. Шагая по лужайке, девушка изящным движением наклонилась, сорвала пушистый декоративный цветок и с той же ангельской, безмятежной улыбкой направилась к деду Ивану, желая подарить его старику.

Дед Иван, завороженный этой идеальной картинкой будущего, приподнялся, собираясь поблагодарить гостью. Девушка мягко обошла его, заходя со спины.

В следующую долю секунды девушка как бы случайно выпустила цветок из пальцев. Ее тонкие, изящные руки с молниеносной, неестественной скоростью метнулись к голове Ивана. Короткое, страшное, профессиональное движение — и на весь сад раздался сухой, отчетливый хруст ломающихся шейных позвонков.

Улыбка так и не сошла с её прекрасного лица, когда дед Иван мертвым кулем рухнул на изумрудную траву.

— Сука-а-а! — дико взревел Урал, и этот лагерный, звериный рев сорвал с места обоих бойцов из прошлого.

Началось кромешное, яростное месиво. Урал, как обученный убивать хищник, первым пошел на таран, пытаясь сбить девицу с ног. Но эта хрупкая на вид тварь оказалась соткана из стальных мышц и биологических композитов. Она легко, словно пушинку, перехватила стокилограммового ГРУшника на взлете и с глухим хладнокровным стуком впечатала его спиной в ствол дерева.

В этот же миг на Алексея коршуном бросился парень. В его руках не было оружия, но его пальцы, похожие на тиски, целились прямо в горло конвойного. Алексей Филимонов, чьи рефлексы были заточены на подавление бунтов в замкнутых пространствах, резко ушел с линии атаки, пропуская киборга мимо себя, и наотмашь пробил ему локтем в челюсть. Звук получился такой, будто он ударил по куску сырого мяса, обтянутому поверх бетонной плиты. Молодой человек даже не покачнулся — он лишь крутанулся на месте, и его нога молниеносным хай-киком врезалась Алексею в ребра. Конвойный отлетел в кусты, ловя ртом воздух от дикой боли.

— Лёха, вали его рычагом! Это мясо, но хребет у них гнется! — прохрипел Урал.

Бывший спецназовец уже успел подняться на ноги. Из разбитого носа ГРУшника хлестала кровь, но в глазах горело бешеное пламя. Урал зашел к девице со спины, намертво зацепив ее шею в удушающий замок и наваливаясь всем весом. Девушка яростно забилась, пытаясь достать его локтями, ее идеальная прическа растрепалась, а из горла вырвалось шипение, больше похожее на свист перегретого пара.

Парень снова рванулся к Алексею, но Филимонов, превозмогая боль в сломанных ребрах, поймал его на противоходе. Используя инерцию врага, Алексей перехватил его запястье, рванул на себя и с криком провел жесткий бросок через бедро. Биоробот тяжело рухнул на землю, и в эту же секунду Алексей прыгнул сверху, вбивая колено ему в грудь и ломая грудную клетку.

Девица, чувствуя, что напарника прижали, резко рванулась вперед, увлекая Урала за собой. Они покатились по траве, сбивая поливочные столбики распылители. Воспользовавшись моментом, Урал перехватил руку твари, уперся ногой ей в живот и с хрустом вывернул сустав из плечевого гнезда. Девушка закричала — это был первый живой, человеческий звук боли, который она издала.

Алексей, бросив хрипящего на земле парня, подскочил к Уралу. Вдвоем, тяжело дыша, утопая в грязи под брызгами сорванных поливалок, они мертвой хваткой вцепились в брыкающуюся девицу. Алексей зафиксировал ее ноги, а Урал, собрав все оставшиеся силы, резко крутанул ее голову в противоположную сторону.

Еще один хруст. Тело девицы дернулось и затихло.

В паре метров от них парень-киборг, чья грудная клетка была неестественно вдавлена внутрь, всё еще пытался ползти к ним, скребя ногтями по идеальному газону. Из его рта текла густая, совершенно человеческая алая кровь. Урал тяжело дошел до него и с размаху вбил тяжелый армейский ботинок ему в висок. Движение прекратилось.

На лужайке снова стало тихо, если не считать шипения сломанных водяных сифонов, заливавших грязную траву, тела недопрошитых роботов и мертвого деда Ивана.

Урал упал на колени, тяжело и хрипло дыша, вытирая кровь с лица рукавом разорванного камуфляжа. Алексей Филимонов стоял рядом, держась за бок, его лицо было бледным от шока и боли. Озарение, которое снизошло на него пару минут назад, теперь казалось детским лепетом. Альтернативу они придумать не успели. Война сама пришла к ним на порог, и эти двое «идеальных людей» были лишь первой ласточкой.

Глава 5. Продвинутые времена

Над залитой грязной водой лужайкой, посреди изуродованного газона и трех остывающих тел, повисла тяжелая, пахнущая кровью тишина. Урал сидел на коленях, тупо глядя на свои окровавленные руки, Алексей, хрипя от боли в сломанных ребрах, пытался нащупать пульс на шее деда Ивана. Пульса не было.

— Всё, отбегался дед… — глухо процедил конвойный, поднимаясь на ноги. — Ну что, Лёха? Думали мы с тобой, что попали в жопу? Так вот, то, что сейчас произошло — это полная, беспросветная жопа. Мы в чужом веке, без проводника, с тремя трупами, два из которых — элитное био-мясо. Нас тут из-под земли достанут.

И в этот момент пространство прямо над телом Ивана пошло тяжелыми, маслянистыми волнами. Воздух зазвенел от статического напряжения, заставив уцелевшие дроны-поливальщики испустить последний предсмертный писк. Вода, летевшая из сломанных труб, вдруг застыла в воздухе прозрачными каплями, нарушая все законы гравитации.

Из ниоткуда, соткавшись из плотного серого тумана, на лужайку шагнул человек. Строгий, глухой костюм угольно-черного цвета, абсолютно гладкое, лишенное эмоций лицо и тяжелый, всевидящий взгляд.

Урал мгновенно подобрался, готовый дорого продать свою жизнь, но пришелец лишь слегка приподнял ладонь, и спецназовец почувствовал, что его тело налилось свинцом, намертво пригвоздив к месту. Блатная прыть ГРУшника испарилась в секунду — он не мог даже челюстью двинуть, чтобы сплюнуть кровь.

— Младший сержант Филимонов. Гвардии капитан Уралов, — голос незнакомца прозвучал ровно, словно удары метронома. — Вы нарушили временной континуум. Вы уничтожили две санкционированные био-единицы Седьмого округа и допустили гибель ключевого носителя исторической информации. За эти преступления вы понесете наказание. Коллегия решила проявить к вам редкое снисхождение: вас не ликвидируют и не запрут в межпространственном изоляторе. Вас отправляют в ссылку. Назад во времени. На семь с половиной тысяч лет назад от вашего двадцать первого века.

Едва цензор договорил, сковавший парней паралич немного ослаб, позволяя хотя бы говорить. Урал тут же яростно завращал глазами и возмущенно зашептал:

— Слышь, командир, ты че, попутал? На семь кусков лет назад?! Это че, к мамонтам, что ли? В пещеры, шкуры вонючие носить?! Слышь, давай куда-нибудь поближе, а? Ну, подкинь нас во времена Наполеона, мы этому Бонапарту его же шпагу в задницу засунем, делов-то! Или Лёха вон на Таганке порядок наведет! Зачем так далеко-то швырять?!

Алексей Филимонов, морщась от боли в боку, поддержал напарника: — Слышь, начальник, Урал прав. На кой нам эти дикари? Скинь нас хотя бы во Вторую мировую. Мы там с Гитлером пободаемся, у нас и опыт, и тактика. Куда вы нас заталкиваете? Это же вообще доисторический мрак! Там люди с каменными топорами да дубинами бегали!

Черный костюм даже не повел бровью на этот поток возмущения. На его ледяном лице промелькнула едва заметная, глубоко презрительная усмешка.

— Из всех времен, что когда-либо знала Земля, — ровно произнес хронополицейский, — та эпоха — самая продвинутая.

Урал аж поперхнулся, вытаращив глаза: — Че-е-э?! Продвинутая?! С дубинами-то?! Ты нам тут горбатого не лепи, начальник!

— Увидите всё своими глазами, — отрезал цензор.

Черный костюм резко поднял руку, и застывшие в воздухе капли воды вспыхнули ослепительным, яростным фиолетовым светом. Мир будущего — со своими роботами, стеклянными башнями и мертвым дедом Иваном — с треском схлопнулся в крошечную точку, увлекая Урала и Алексея в бесконечную, ледяную пустоту веков.

Падение прекратилось внезапно. Алексей Филимонов с размаху повалился на колени, едва успев выставить вперед руки. Под ладонями оказалась не глянцевая искусственная трава, а влажная, пахнущая настоящей прелью, навозом и цветущим клевером земля.

Оглушительная боль в сломанных ребрах тут же вернулась с новой силой, заставив конвойного со стоном согнуться пополам. Никакого чуда не произошло: на нем была всё та же изодранная лагерная роба, покрытая грязью, брызгами сорванных поливалок и пятнами свежей крови.

Рядом, тяжело отдуваясь и матерясь сквозь зубы, сидел Урал. Спецназовец выглядел не лучше: разорванная роба, размазанная по лицу кровь из перебитого носа и дикая усталость в глазах.

— Ох ни хрена ж себе приход… — прохрипел ГРУшник, аккуратно трогая распухшую переносицу. — Ну и где мы, начальник? Че-то мамонтов не видать.

Алексей, держась за правый бок и с трудом ловя ртом воздух, медленно поднялся.

Они стояли на краю огромной, залитой мягким утренним солнцем поляны, посреди могучего, векового дубового леса. Чуть поодаль, шагах в двухстах, раскинулось крупное, добротное поселение. Никаких пещер и шкур. Взору попаденцев открылись десятки крепких бревенчатых домов и просторных подворий, окруженных аккуратными деревянными заборами.

Кое-как, опираясь друг на друга и волоча ноги, два избитых бойца из двадцать первого века заковыляли в сторону жилья. Каждое движение отдавалось в груди Алексея глухими ударами, а Урал заметно прихрамывал.

На окраине поляны, прямо у кромки леса, пасся небольшой табун лошадей. Рядом с ними, лениво помахивая длинным прутиком, сидел вихрастый мальчишка-пастушок лет двенадцати в простой холщовой рубахе. Заметив странные, оборванные и окровавленные фигуры, вынырнувшие из леса, парень вскочил. Его глаза округлились от удивления и испуга. Он несколько секунд разглядывал невиданную лагерную робу и камуфляж, а потом сорвался с места и с криком побежал к ближайшим избам:

— Тятя! Тятя-а! Там люди чужедальние из леса дубового идуть! Израненные все, в одёже дивной! Тятя!

Пока его звонкий голосок разносился над подворьями, Алексей и Урал доковыляли до первых построек и замерли, тяжело дыша.

Мир вокруг них буквально бурлил настоящей, чистой жизнью. От кузни доносился мерный, звонкий и какой-то музыкальный стук молота — там, весело перекликаясь с помощниками, молодой кузнец правил огромный лемех для плуга. Чуть дальше, на залитом солнце крыльце, несколько женщин в ярких сарафанах со смехом и песнями натягивали нити на ткацких станах, и этот труд казался им не обузой, а веселой забавой. Мамки и папки — все были при деле: кто-то ткал, кто-то ковал, кто-то уходил с косами на дальнее поле. Всё было слаженно, дружно и на удивление радостно. Никаких заводов, никакого рабства — каждый занимался тем, к чему лежала душа.

Но больше всего Алексея поразило то, что происходило в самом центре общины. Там, под раскидистой вековой липой, на бревенчатых скамьях сидело десятка два ребятишек самого разного возраста. Посреди них, на большом деревянном чурбаке, устроился седобородый, крепкий старик в чистых белых одеждах. На одной его коленке сидела маленькая, забавная конопатая девчушка лет пяти, которую дед ласково обнимал огромной, мозолистой ладонью. На второй руке старик держал гладкую деревянную дощечку, показывая остальным детям крупные, резные знаки древней буквицы и что-то напевно им рассказывал. Вокруг него не было роботов-нянек, но дети смотрели на него с обожанием, ловя каждое слово.

Урал медленно опустил плечо, на которое опирался Алексей, и ошалело почесал затылок. Избитый, грязный спецназовец смотрел на эту картину, и вся его лагерная циничность куда-то улетучилась, уступив место глубокому ступору.

— Слышь, Лёха… — тихо, почти благоговейно прошептал он, глядя на поющих женщин и деда с конопатой девчонкой. — А ведь черный черт в костюме не соврал. Шкурами тут и не пахнет. Хлопцы-то читать-писать учатся… И, кажись, они нас заметили.

От избы кузнеца, услышав крики пастушка, уже отделялись несколько крепких бородатых мужчин в подпоясанных рубахах, уверенно направляясь к незваным, окровавленным гостям.

Мужики приближались уверенно, но без лишней суеты. Их было четверо. Впереди шел тот самый молодой кузнец — широкоплечий богатырь с кожаным фартуком поверх рубахи, держащий в руке тяжелые кузнечные клещи. Чуть позади — двое постарше, с окладистыми бородами, и один совсем молодой парень с крепкой дубиной, которой обычно отгоняют волков от стада.

Они подошли слаженно, профессионально растягиваясь по дуге и беря израненных, чужеродных пришельцев в плотное полукольцо.

Урал, несмотря на дикую боль, рефлекторно дернулся, пытаясь заслонить Алексея и занять боевую стойку, но ноги предательски подкосились. Спецназовец лишь глухо зарычал через сжатые зубы, готовый драться даже зубами, если придется. Алексей Филимонов остался стоять прямо, хотя каждый вдох давался ему с трудом — конвойный открыто смотрел в глаза подошедшему великану-кузнецу, показывая пустые ладони.

Бородачи остановились в трех шагах. Их чистые, проницательные взгляды медленно скользили по грязному армейскому камуфляжу Урала, по серой лагерной робе Алексея, задерживаясь на подтеках запекшейся крови и порванных швах. В этих взглядах не было страха или злобы — только глубокое, суровое удивление.

Кузнец на секунду прикрыл глаза, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя. Остальные мужики переглянулись, обменявшись короткими, едва заметными кивками. Между ними словно прошел невидимый ток — без единого слова, на каком-то подсознательном, ментальном уровне они общиной сошлись в одном: чужаки изломаны, истощены, и никакой темной угрозы или злого умысла от них сейчас не исходит.

Старший из бородачей, чей пояс был украшен медной пряжкой, сделал шаг вперед. Голос его прозвучал густо, словно колокол, окатив попаденцев волной непривычной, распевной речи:

— Кто есте, странники? Откуда путь-дорогу держите в наши веси и куда стопы направляете? И какая лихая беда вас так побила-изувечила?

Урал открыл было рот, собираясь выдать что-то из своего привычного лагерного репертуара вроде «слышь, земляк, попутали мы…», но Алексей незаметно, из последних сил, ткнул его локтем в здоровый бок. Филимонов попытался выпрямиться, но ребра отозвались такой резкой, ослепляющей вспышкой, что в глазах у бывшего конвойного поплыли черные круги.

— Мы… из далека, — сипло, теряя сознание, выдовил Алексей. — Помогите…

Договорить он не успел. Ноги конвойного подкосились, и мир вокруг него начал стремительно гаснуть.

Но упасть ему не дали. Кузнец легким, почти невесомым для его габаритов движением шагнул вперед и перехватил обмякшее тело Алексея у самой земли, бережно, словно ребенка, укладывая к себе на широкое плечо. Двое других мужиков тут же, не сговариваясь, подхватили под руки качнувшегося Урала. Спецназовец попытался было дернуться по привычке, но славяне держали его мягко, но так намертво, что спорить было бесполезно.

— Погоди, ратник, не пыли, — негромко, успокаивающе пробасил один из державших его бородачей. — Видим, что изранены. У нас на Руси испокон веку супротив обычая не идут: сперва путника напои, накорми, в баньке живой водой смой хворобу, обогрей, а расспросы да думы — то уж по утру будет. Несите их в избу к Мироладу, там бабка Рада быстро отвары на травах сготовит.

Урал, обмякнув в мощных руках общинников, только удивленно захлопал глазами, глядя, как Алексея аккуратно несут к ближайшему добротному терему.