Бесплатный фрагмент - История глупой малолетки

История тупой малолетки.

Или ФЕНИКС, который передумал сгорать.

Лена Варфоломеева, 2026

Здравствуйте.

Вы держите в руках (или читаете на экране) историю, которую мне было непросто написать. Возможно, вам будет непросто её читать. Это нормально.

Я написала эту книгу не для того, чтобы шокировать или обвинять. Я пишу её для той девушки, которой я была когда-то — растерянной, напуганной, замалчивающей.

И для вас, если вы узнаёте себя в этих строках.

Почему это важно?

Молчание вокруг темы травмы делает нас уязвимыми. Говорить об этом — значит возвращать себе право на голос, на жизнь, на будущее.

Как читать эту книгу безопасно для себя:

1. Разрешите себе не читать всё. Если вы чувствуете, что текст вызывает сильную тревогу, боль или непрошеные воспоминания — закройте книгу. Вернитесь к ней тогда, когда будете готовы, или не возвращайтесь вовсе. Ваше психическое здоровье важнее любой истории.

2. Это не инструкция и не приговор. Мой опыт — это только мой путь.

3. Вы не одни. Если эта книга задела болезненные струны, пожалуйста, не оставайтесь с этим наедине. В конце книги вы найдете список ресурсов и контактов, куда можно обратиться за поддержкой.

С верой в вашу силу,

Лена Варфоломеева

БЛАГОДАРНОСТИ

Благодарю мою чудесную маму и моего мужа за ваше терпение и поддержку. Моего самого понимающего сына!
Благодарю моих друзей: Кристину Прусову, Иру Троцюк, Викторию Якимову и Викторию Ильясову за то, что вы у меня есть.

Особая благодарность моему проводнику, психологу Алене Бачуриной. Ты увидела во мне искру, когда я сама была лишь кучей пепла. Спасибо за веру в мой потенциал.

Спасибо каждому, кто верил, что эта книга увидит свет.

И тем, кто не верил- спасибо! Ваша неуверенность стала моим топливом.

Это история моего пути: от раздирающего гнева и токсичного чувства вины — к тотальному принятию себя. Принятию своих «теневых сторон», которых я стыдилась 23 года.

Дорогой Мир, дорогая Вселенная, пусть эти строки станут ключом. Ключом, который поможет каждому простить себя и услышать собственный голос души.

Я хочу научить вас главному искусству — искусству любить себя. По-настоящему. Без условий и оговорок.

Потому что я Феникс.

Растерзанный. Изголодавшийся. Феникс, который собирал и продолжает собирать себя по крупицам. Через собственные боль и страх.

Я -Феникс, который передумал сгорать.

ГЛАВА 1. ХОРОШАЯ ДЕВОЧКА ЛЕНА: КОНЕЦ ИЛЛЮЗИЙ

Мама всегда говорила: «Лена, ты была идеальным ребенком».

Психологи сказали бы иначе: «Ты была удобным ребенком, Лена».

Я могла часами сидеть в углу, гипнотизируя взглядом одноглазого плюшевого мишку. Я не плакала, когда было больно. Не дралась. Не требовала игрушек в магазине. Соглашалась ехать в гости к маминым подругам. Читала книги.

Я боялась всего: грозы, птиц, громких звуков, смерти бабушки, плохой оценки, рассердить маму.

Но больше всего на свете я боялась одного: что папа снова придет домой пьяным.

Может быть, так ведут себя все себя дети алкоголиков: тревожатся, приспосабливаются и пытаются угадать чужие чувства.

Моя мама любила меня сильно. Слишком сильно. Как пустельга, бьющаяся за своих долгожданных птенцов. Она защищала меня от всего: от хулиганов со двора, от ветреной погоды, от разочарований, от пьяного папы… И даже от меня самой. Слишком сильно… Порой от этой любви нечем было дышать.

А потом мне стукнуло 14

И одна поездка на пляж с четырьмя незнакомыми парнями перевернула мою вселенную вверх дном.

После того дня «хорошая девочка Лена» умерла. Навсегда.

Мама действительно любила меня. Возможно, потому что я была единственным лучом света в её непростой жизни.

Когда годы спустя я впервые села в кресло психолога, вся в шрамах и невысказанной боли, она сказала мне фразу, которая взорвала мой мозг:

— Тебе нужно сепарироваться. Научиться слышать СЕБЯ. Взять ответственность за свою жизнь. Перестать во всем искать мамино одобрение.

Для меня тогда «сепарация» звучало как ругательство. Как предательство.

Как можно обсуждать маму? Ту, что купила пальто? Ту, что заплатила за этот прием?

Меня накрыло чувство вины. Черная дыра разверзлась в груди.

Я пришла домой в слезах и, конечно же, всё рассказала маме. В надежде на поддержку.

В ответ получила ледяной душ:

— «Детские травмы» — это бизнес для слабых. Забудь и не ходи туда больше! А психолог твой-шарлатанка. И дура.

И я послушалась. И не ходила больше к психологу. Получается, снова предала себя. Закопала желание говорить, быть услышанной, понять, что со мной не так. А точнее, что со мной ТАК!

Я осталась наедине со своим самым страшным секретом. С той болью, которая отравила мои отношения с мужчинами, с будущим мужем и, наверное, со всем миром.

Вина и стыд

Знакомые чувства?

Вина за плохую оценку. За разбитую вазу. За то, что не позвонила вовремя. За плохое поведение.
Стыд за слишком громкий смех.

Стыд просто за то, что ТЫ — это ТЫ.

А уж стыд за то, что произошло в 14 лет… Он был таким тяжелым, что я не смела даже назвать его вслух. 23 года молчания! Представляете эту тяжесть?

Я жила оглядкой. Мнение окружающих было для меня законом. Любая критика разрушала меня.

Во всех моих поступках читалось немое: «Любите меня, пожалуйста! Не бросайте!»

Это выглядело приторно. Отчаянно. Как дешевая побелка поверх гнилого забора.

Конечно, меня не выбирали. Слишком заметна была моя нуждаемость. Слишком велик был страх быть отвергнутой.

В 35 лет чаша переполнилась.

Я наелась самобичеванием до отвала. И спросила себя: «Лена, а возможно ли жить иначе?»

Люди вокруг говорили: «Мы тебя принимаем».

Но следом добавляли: «Ты слишком чувствительная», «Попей таблеточек», «Кто тебя еще выдержит с твоими тараканами».

Только вот- это совсем НЕ принятие. Это манипуляция и попытка загнать в рамки.

«Слишком чувствительная»… Сколько же раз я это слышала! Годами пыталась спорить, отрицать, ломать себя. Пока однажды не решила: хватит!

Я сама знаю уровень своей чувствительности, злости и ценности. Только я сама! И мне все это нравится! Со мной все ТАК!

Принять себя — значит перестать требовать.

Перестать обижаться, манипулировать и ждать спасения.

К 37 годам мое окружение начало меняться. Те, кто остался, до стараются понимать меня. Просто понимать: искренне и без осуждения…

Принятие.

Это стало моим условием. Обязательным взносом за вход в мою жизнь…

С кем-то пришлось поставить жесткие границы. Чем-то пожертвовать.

Но те, кто остался, приняли меня всю.

Абсолютно приняли.

Взбалмошную. Громкую. Грустную. Веселую.

Ту самую девочку, с которой случилась беда в 14 лет.

Ту, что боялась родителей. И жизни.

Я благодарна всему. Каждому шраму. Каждой слезинке. Каждой своей боли БЛАГОДАРНА! Не верится, Господи!

Я простила. Я сбросила эту неподъемную гирю с сердца.

Всё это сделало меня МНОЙ.

Сильной. Мудрой. Живой. Чувствующей.

Да, возможно, слишком чувствительной.

Но зато — абсолютно настоящей.

МОЛЧАНИЕ

23 года я молчала о том, что случилось со мной в 9-м классе.

Никто не знал.

Ни подруги. Ни родственники. Ни даже мама.

Все эти годы мне было стыдно просто смотреть на себя в зеркало.

Было мерзко. Противно до тошноты.

Страшно было произнести вслух: «Со мной случилась беда. В 9-м классе»

Страшно было услышать в ответ: «ТЫ ЖЕ САМА ВО ВСЕМ ВИНОВАТА!»

Понимаете этот страх?

Страх быть отвергнутой. Непонятой.

Выброшенной обществом. Заклейменной.

Это какая-то необъятная чернота. Пустота. Боль. Мрак.

Словно исполинский монстр, которого никогда нельзя выпускать наружу.

Чтобы самой не испугаться этого чудовища.

И самое парадоксальное: этот монстр и есть «Я»

Я сама его создала. Бережно лелеяла, утрировала и переворачивала каждый свой поступок, каждый шаг.

Почему девушки молчат? Почему не ищут справедливости? Не наказывают обидчика? Отказываются идти в милицию, писать заявления? Молчат родителям?

ПОЧЕМУ??

А потом я всё поняла.

Потому что это ОЧЕНЬ-ОЧЕНЬ СТРАШНО.

Страшно, что после такого от тебя отвернется весь мир. Отвернутся знакомые, друзья, родители.

Ведь с «хорошими девочками» такого не случается. Правда?

Все эти годы я жила с твердой уверенностью: я — мерзкая. Грязная.

Тупая. Некрасивая.

Испорченная. Недостойная.

Много лет я считала себя жалкой и опустившейся.

Душа отчаянно кричала, звала на помощь, рвала и метала изнутри.

А я изо всех сил изображала, что мне НОРМ,

Только вот всё это — НЕ НОРМ, понимаете?

Прятать свою боль за фасадом тихой аккуратности — это путь в никуда.

От этого становится только хуже. Всегда!

Раньше к психологам не ходили.

Никто не говорил, что это нормально.

«Ходишь к психологу? Значит, ты психопатка. Твое место в специализированной больнице. В рубахе с завязанными руками, под нейролептиками.

Когда я училась в 9-м классе, нам был доступен только один психолог — школьный. Для меня обсуждать проблемы с ним казалось идиотизмом. Слабостью. Полным отчаянием. Никто не ходил к школьному психологу. Особенно в подростковом возрасте.

Тогда все разбирались со своими демонами в одиночестве. Как могли. Как умели.

Иногда вообще не разбирались, потому что не знали как.

Казалось, что так проще.

Тем более, не хотелось ничего рассказывать родителям.

Потому что они могли не понять. Наказать. Обвинить. И, конечно, ударить.

А тебе и без того уже больно.

Только вот какое кому дело?

Советское детство многих ломало, нечего и говорить.

Но сейчас, в 37 лет, я уверена на все 100%: ПСИХОЛОГ — ЭТО НАСТОЯЩЕЕ ЛЕКАРСТВО!

Человек, который просто, без осуждения, тебя выслушает ти станет твоей самой настоящей скорой помощью.

Помощью от самобичевания, чувства вины, претензий к себе и миру.

Целых 23 года мои страхи были только моими.

В школе они мучили меня, доводили до истерик.

После школы — до анорексии (в 16 лет я весила 39 килограмм)

А потом… до проблем с алкоголем.

Потому что с нормальными девочками ничего подобного не случается. Так мне казалось.

Кто бы мне сказал тогда, 23 года назад, что я ВООБЩЕ НИ В ЧЕМ НЕ ВИНОВАТА!

Кто бы шепнул: с тобой ВСЁ ТАК!

Кто бы сказал, что можно позволить себе все эти слезы и всю эту боль?

Проговорить. Прожить всё это на полной громкости.

Отжалеть себя. Столько, сколько нужно.

И пойти дальше. Вперед — не оглядываясь!

Кто бы сказал тогда, что можно просто РАЗРЕШИТЬ себе идти дальше?

Разрешить и пойти!

Больше не навешивая никаких проекций. Не рассуждая. Просто идти.

Сегодня я каждый день говорю себе:

«ТЫ МОЛОДЕЦ, МОЯ ДЕВОЧКА! ТЫ СПРАВИЛАСЬ! Ты умница, и я тобой горжусь!»

Когда идея этой книги робко переходила в действия, я решила поделиться своей болью с подругой.

Впервые за столько лет.

Я рассказала ей о той трагедии. Опуская детали. Сухо. Вкратце. Не углубляясь в чувства.

Знаете, что она ответила?…

От её слов у меня до сих пор дрожь и ком в горле.

Моя подруга спросила тихо:

— Эти парни так поступили с тобой в 14? Лен, тут же ничего сверхъестественного. Такое ведь бывало… почти со всеми девочками…

Потом она замолчала и уставилась в какую-то точку на стене.

Минут пять она не говорила ни слова. Но по её глазам, полным слез, по выражению лица я всё поняла. Ей было больно. И страшно.

— Расскажи мне, пожалуйста, — попросила я.

Она отвернулась. Продолжала молчать

Выкурила подряд третью сигарету. И уехала, так и не сказав ни слова.

Хотя мы планировали провести целый вечер вместе.

«Такое бывало со всеми в 14 лет…»

Её слова сверлили мой мозг. Я не могла заснуть. Не могла успокоиться.

Как же так?

Что с тобою не так, мир?

Мы с ней больше никогда не говорили об этом. Словно этого разговора никогда и не было.

Я пишу об этом здесь, потому что считаю это критически важным!

Прости меня, милая моя, за огласку. Я не называю твоего имени и надеюсь, мои слова услышат только те, кому это действительно необходимо.

Позже, в компании девушек, мы подняли тему жестокого обращения с женщинами. Тему тяжелой травмы, когда твою волю ломают насильно.

Одна девушка вдруг сказала тихо:

— Мой первый опыт был против моей воли. Я до сих пор не могу это забыть. До сих пор так противно.

Я взяла её за руку.

— Знаешь, я обязательно попробую сделать что-нибудь, чтобы такого не случалось. Я расскажу свою историю.

Потом мы долго обнимались и плакали.

Потом разошлись по домам. Каждая со своими мыслями.

С мыслями об этом «неудобном» разговоре. Который знаком слишком большому количеству женщин.

Что я могу сделать?

Как минимум — поделиться своим путем душевного исцеления. И прощения, которое далось мне труднее всего.

СЕЙЧАС Я ЗНАЮ ТОЧНО:

Никакая короткая юбка, красная помада, топ без лифчика или слишком громкий смех НЕ МОГУТ ОПРАВДАТЬ НАСИЛИЕ!

НИКОГДА!

И если я слышу фразы типа: «Сама виновата, в таком вызывающем платье ходила, так ярко красилась» — мне хочется орать и крушить всё вокруг!

ВЫ чего, люди? Что с вами?

Кто ВАМ дал право на такие слова? На ТАКИЕ СУЖДЕНИЯ?

В нашем мире МОЖНО надевать короткие платья!

МОЖНО просто потому, что самой так нравится! Просто для себя!

Можно краситься, как угодно. Смеяться сколько угодно громко. Носить гигантские каблуки и танцевать!

НИКТО не имеет права подвергать тебя унижению. Никто не имеет права прикасаться к тебе без твоего согласия!

НИКТО!

Если вы столкнулись с насилием, пожалуйста, не повторяйте моих ошибок!

Не молчите!

Идите в терапию! Расскажите маме! Расскажите подруге!

Позвоните в службу помощи.

И, главное, ЗНАЙТЕ: С ВАМИ ВСЁ ТАК!

Вы не виноваты. Никогда.

БЫТЬ КРУТОЙ

Когда мне было 14 лет, я фанатично хотела быть крутой.

Быть крутой в 14 — значит быть взрослой.

Сидеть в компании друзей до 11 ночи.

А еще лучше — быть среди них главной. Любимой. Чтобы без меня было скучно.

Чтобы все знали: Ленка — отвал всего!

Чтобы парни бегали за мной табуном, а девочки смотрели с восхищением. Спрашивали моего совета: как строить отношения, какое платье купить и как понравиться тому самому.

Я буквально бредила этим. «БЫТЬ ЛЮБИМОЙ»

Это была та самая мечта, которой я исписала весь свой дневник в 6-м, 7-м, 8-м классах.

«Хочу быть крутой. Хочу друзей. Хочу, чтоб меня любили…»

Боже, как странно сейчас это звучит.

И где во всем этом была моя собственная любовь к СЕБЕ?

Никто такому не учил. Никто не говорит нам об этом в школе.

Жаль. Потому что это — самое главное.

Еще в моем дневнике были стихи. Про чувства, которых у меня в 14 лет еще даже не было.

По телевизору крутили фильмы про любовь. В книгах писали только об отношениях. Вся школа была помешана на этом. На взрослении. А некоторые — уже и на сексе.

В нашей школе было несколько парочек из 11-го класса, и мы, затаив дыхание, следили за их историей. Они ходили, держась за руки, целовались на переменах. И выглядели, капец, какими счастливыми!

Все девочки хотели быть такими, как они.

Это считалось крутым.

В 14 лет мне ужас как хотелось парня.

Научиться целоваться по-французски. Танцевать, обнявшись на дискотеке, чтобы все глазели. И завидовали, чтоб!

Хотелось гулять за ручку. Получать конфеты на 8 Марта. Сидеть у него на коленях, чувствуя себя защищенной.

Смотреть в глаза и видеть в них свое отражение.

Скакать под «Тополиный пух» под дождем, а потом снова много-много целоваться.

И чтобы все хотели быть такими, как МЫ.

Но больше всего на свете мне хотелось одного: чтобы меня любили!

Позже именно это мое неистовое, голодное желание любви от окружающих, от внешнего мира, стало причиной всех моих жизненных уроков. ВСЕХ!

Почему ты не любила себя САМА?

ПОЭТОМУ ПРЯМО СЕЙЧАС Я ГОВОРЮ ВАМ!

КАЖДОЙ ИЗ ВАС!

Я призываю и молю:

Любите себя! Спокойной, теплой и безусловной любовью!

Берегите себя. Заботьтесь о себе.

И всё-всё-всё остальное должно быть ПОСЛЕ.

Со здоровой любви К СЕБЕ начинается настоящая ТЫ.

Но я поняла это только в 37 лет.

Хорошо, что в 37. Хорошо, что вообще поняла!

Спасибо, Вселенная!

А вы можете понять намного раньше.

Например: прямо сейчас!

14 лет

В 14 лет у меня еще даже не начались месячные.

Мама возила меня по разным врачам. Они качали головами и говорили, что это не просто странно, а вообще-то: ненормально.

Говорили, что у меня, скорее всего, не будет детей.

Выписывали горы таблеток. От них ничего не происходило, только желудок болел.

Мама очень расстраивалась. Даже больше, чем я сама.

Однажды мама повезла меня к отцу Серафиму. Он жил в монастыре, в Хмелево.

К нему многие приезжали: чтобы он благословил, простил или просто взял за руку.

А мама привезла меня с одним вопросом: смогу ли я вообще иметь детей в будущем?

Я хорошо помню тот момент.

Отец Серафим обнял меня. Посмотрел внимательно, прямо в глаза.

И сказал своим тихим, спокойным голосом:

— Всё у тебя будет хорошо, девочка! Никого не слушай! Ты здоровая! Сына родишь!

Мама после этих слов немного успокоилась. И я тоже успокоилась именно потому, что успокоилась мама.

У Серафима были добрые морщинки возле глаз. И сами глаза — очень-очень добрые, светлые, с огоньком внутри.

Я давно заметила одну вещь: у злых людей в уголках глаз мало морщинок. А у добрых — много. Потому что они часто, искренне улыбаются.

Мне понравилась та поездка. Даже не потому, что мне предсказали сына.

А потому, что от батюшки исходила какая-то тепла, мягкая энергия. Я почувствовала её сразу.

Я долго вспоминала его глаза, эти лучики-морщинки и то чувство покоя. И сейчас прекрасно помню.

А еще, помню, что в 14 лет я попросила у мамы на день рождения куклу Барби. Ту, у которой гнутся руки и ноги. И огромный набор маркеров.

Мне было стыдно признаться, что я всё еще ребенок… В 14 лет! Что я всё еще обожаю игрушки, сладкую вату и кататься на каруселях с мамой.

Стыдно. Но Барби хотелось еще сильнее. И маркеры тоже.

В 14 мальчики мной не интересовались. Совсем.

У меня никак не росла грудь. Не было лифчиков с застежкой сзади, которую можно было бы незаметно дергать на переменах.

Не теней фирмы «Руби Роуз». И вообще не было никакой косметики, кроме гигиенической помады с запахом зеленого яблока.

Мама каждое утро заплетала мне колоски с цветными резиночками и говорила:

— Ты моя малышка! Мое сокровище!

Я ей верила. И хорошо училась.

Каждый вечер читала классическую литературу: для мамы это было очень важно.

А для меня в 14 лет было непонятно: что важно, а что — нет. И я делала так, как сказала мама.

В 14 я читала Ремарка, Достоевского, Есенина.

Не самый лучший выбор для психики подростка…

И везде, абсолютно везде, была ОНА: Любовь.

Еще я занималась в хореографической школе. Три раза в неделю по два с половиной часа.

Это было тяжело. Физически и морально. Стоять у станка и оттачивать все эти батманы тандю и деми ронды.

Порой очень хотелось плакать от обиды, когда поздно вечером, уставшая и грустная, я слышала чей-то звонкий смех во дворе.

Смех тех девочек, которые были свободны. Которые не должны были соответствовать чьим-то ожиданиям.

Которые могли просто быть собой.

А я должна была быть «хорошей». «Удобной» и, желательно, «Перспективной».

p.s А что, если я сама себе придумала все эти «должна»

КАТЯ. КОМЕТА, КОТОРАЯ СГОРЕЛА ЯРКО

Когда мне было 14, у меня неожиданно появилась подруга.

Её звали Катя. Она жила по соседству и училась со мной в одном классе.

К слову, до неё у меня почти не было подруг. Вообще.

Лена была домашней, тихой, правильной девочкой.

И я была уверена на все сто: дружить со мной — скучно. Неинтересно.

Катя пришла к нам в 9-м классе.

Из другой школы, откуда её «попросили» после серии многочисленных прогулов и проблем, которые там отказалась терпеть.

На нашей первой встрече она, недолго думая, плюхнулась за мою парту.

Высокая. Уверенная. Абсолютно не такая, как я.

На ней была короткая джинсовая юбка и топ, который скорее демонстрировал фигуру, чем скрывал её.

Яркий макияж: тени, синяя тушь, красная помада с блестками.

Она подмигнула мне и бросила:

— О, малая, сидишь одна? Супер! Теперь будем вместе!

Я онемела. Ни слова не могла вымолвить.

Почему она выбрала меня? Обычную… Тихоню?

Катя швырнула свой огромный, бесформенный рюкзак прямо на стол. Он был грязный, кое-где неуклюже зашит цветными нитками. Во всем этом была какая-то дикая и неповторимая романтика. Романтика бунта.

Шел урок географии. Учительница, чей авторитет и так давно висел на волоске, взвилась:

— Убери портфель, иначе выгоню с урока!

— Ага, щас, — фыркнула Катя.

И ничего, конечно, не убрала.

Просто жевала жвачку, смотрела в упор и нагло улыбалась.

— Нахалка! Вон отсюда! — взвизгнула географичка, теряя самообладание.

Катя даже не моргнула.

Учительница, пурпурная от злости, вылетела из класса. Вернулась уже с завучем по воспитательной работе.

В тот день Катю вызвали к директору.

В самый первый день в новой школе.

— Как дела? — спросила я её на следующее утро.

— Дела шикардос! — рассмеялась она. — Пошли курить.

— Я не курю, — прошептала я, чувствуя, как горят щеки. Мне стало стыдно за свою «правильность».

Вдруг она сейчас пересядет? Подумает, что я зануда?

— Ну пофиг, постоишь со мной. Погнали.

Я выдохнула с облегчением и побежала за ней.

Она курила одну сигарету за другой, травя байки о своих сумасшедших выходках. О том, что ей плевать на весь мир.

Я ей верила. Ей и вправду было на всё плевать.

Я смотрела на неё и восхищалась.

Так началось наше общение. Или дружба? Сейчас я уже и не знаю, как назвать тот период моей жизни.

Мы вместе шли в школу. Вместе возвращались. Я ходила с ней в курилку, слушала её истории, поддерживала во всем, как умеют девочки в 14 лет.

Хотя казалось, что поддержка ей не нужна вовсе. Она была какой-то… бронированной. Так мне тогда КАЗАЛОСЬ.

И все же: почему она выбрала меня?

Не знаю…

Может, потому что я давала списывать русский? Писала за неё сочинения? Прикрывала перед классной?

Или потому, что я была её личным преданным фан-клубом?

А может, потому что я была её полной противоположностью?

Я- ребенок, которому мама в 14 лет заплетает косички с цветными резиночками и кладет бутерброды в школу.

А может, это я сама выбрала её? Мою Катю?

С каждым днем мой восторг рос. Я смотрела на Катю глазами преданной собаки. Я верила всем ее словам. И категорически восхищалась ею.

Катя часами рассказывала о своей жизни. Жизни подростка, полной драйва, эмоций и приключений.

А я только ахала:

— Вот это ты даешь!! Офигеть!! Какая ты крутая!

Я слушала рассказы про «взрослую жизнь». Про парней, которых она держит на расстоянии.

Про то, что парням нравится, когда им позволяют лишнее.

Да, она говорила со мной про секс. Про свободу.

Про то, что родители — «тупые предки», которые вообще ничего не понимают.

Про то, как круто сделать вид, что тебе всё равно и не брать трубку, когда ОН звонит.

— Если будешь пропадать и молчать, они сами будут бегать за тобой днями напролет, — учила она. — Но это работает, только если ты уже… ну, поняла. Без этого никто и пальцем не пошевелит. Понимаешь, Лен?

Я кивала. Но внутри отказывалась понимать.

А как же фильмы? Книги про любовь? Сны, где любимые встречаются просто чтобы друг-другу улыбнуться?

У Кати были другие правила.

У неё были друзья. И парень. Даже не один.

ПАРЕНЬ!

Она была такой взрослой! Такой крутой!

Прямо как в моих дневниковых мечтах: любимица, душа компании, хулиганка.

Она была старше меня на год. В 15 у Кати уже была выразительная фигура, которая будоражила всех пацанов района. И большая грудь. И лифчики.

Она носила яркие, облегающие вещи, которые подчеркивали её взрослость.

В ней было что-то такое… отталкивающе и, вместе стем, притягательное.

В ней кипела феерическая ненависть к родителям.

Она называла их «мои недоразвитые предки».

Мне это не нравилось. Своих родителей я любила. Даже ПАПУ. Несмотря ни на что. Несмотря на то, что мой папа очень сильно пил. Несмотря на то, что он умер, когда мне было 13.

Катя была крутой. А крутым ВСЁ МОЖНО!

Можно, например, говорить что угодно. Думать о чем угодно. Одеваться, как угодно.

Она курила ядреную «Приму», которую таскала у отца. От запаха этих сигарет меня подташнивало и кружилась голова.

Катя много кашляла и её голос уже тогда сложно было назвать детским.

Однажды она закурила прямо в школьном туалете. Завуч её засекла, но Катя выкрутилась, придумала какую-то небылицу.

Смотрела завучу прямо в глаза и врала. Уверенно и смело.

— Это не я, это мальчик из 11 «Б» — сказала она завучу- Что ж, идем искать его- и завуч взяла Катю подмышку и принялась ходить с ней по всем кабинетам в поисках несуществующего мальчика из 11 «Б».

В тот день она стала для меня еще круче.

Она могла выпить стакан водки залпом. Она громко и часто ругалась матом.

Парням это нравилось. Они звали её на тусовки, дарили конфеты, и говорили слова, которые обычным девочкам (вроде меня) не говорят.

Ещё Катя воровала деньги у мамы.

— Откуда деньги? — спрашивала я.

— Не ссы, малая. Не твоё дело, — подмигивала она, улыбаясь одновременно зло и мило.

Я догадывалась. Но молчала.

Помню, как мы ходили в магазин возле школы, и она скупала горы сладостей. Я пыталась возражать:

— Нам столько не нужно!

Но Катя вспыхивала:

— Давай я сама буду решать, что мне делать, ОК?

Спорить было бесполезно.

Мы сидели на лавочке или качелях и ели эти конфеты, пока не становилось тошно от приторного вкуса.

Когда мама ловила её на воровстве, то сильно била. Запирала дома на несколько дней.

Но синяки сходили, и Катя снова принималась за своё.

— Эта старая дура мне ничего не докажет, — шипела она, имея в виду свою мать.

Ей было всё нипочём. Она была смелой. И это так привлекало таких, как я. Хороших девочек, которые зубрят алгебру и читают Толстого (не в кратком пересказе)

Однажды Катя подралась. Вырвала какой-то девчонке клок волос, разбила нос до крови.

Приходили разбираться родители той девочки. Катю оставляли после уроков.

— Разбила нос… — шептала я в ужасе.

— Я просто показала сучке, как надо себя вести, — отвечала Катя, надувая огромный пузырь из жвачки. — Пошли лучше за сметанником.

«Показала, как надо себя вести».

Эта фраза холодила кровь. Но я молчала. Было страшно. Страшно за свой нос. И за такие непонятные последствия.

Почему-то тогда я решила, что Катя неправа.

Моя Катя прогуливала школу неделями, посылала учителей куда подальше и состояла на учете в комиссии по делам несовершеннолетних.

Всё это делало её такой свободной. Восхитительно дерзкой. Взрослой!

Я смотрела, слушала и примеряла её истории, как чужие платья.

Катя была моим кумиром.

Однажды она научила меня полоскать горло марганцовкой, чтобы симулировать ангину.

Я боялась. Боялась, что врач раскусит меня все расскажет маме. И мама перестанет меня любить.

Но потерять подругу хотелось меньше всего на свете. Тем более, показаться «сцыклом» или глупой маленькой девочкой.

Поэтому в один январский понедельник я послушно прополоскала горло фиолетовой жижей. А потом, дрожащими руками, натерла градусник.

— Ого, 38,5? Через три дня зайдешь, посмотрим, — сказала медсестра.

Я ликовала! Приток адреналина был невероятным.

Мы обе получили липовые справки.

Представляете? Это сработало!

Я впервые в жизни врала! Впервые прогуливала! Была непослушной!

Была похожей на НЕЁ.

Я! Кто бы мог подумать!

Целых три дня полной свободы. Три дня секретов.

Мы тусили у неё дома, обсуждали клипы Spice Girls, играли в карты, ели конфеты.

Она наряжалась в свои странные откровенные наряды, красила глаза синим карандашом и спрашивала:

— Ну че, правда, я класс?

— Да! Ты круче всех! Ты моя лучшая подруга! Я тебя обожаю! — честно отвечала я.

Все три дня я делала вид, что иду в школу.

Собирала портфель, желала маме хорошего дня.

— В школе всё хорошо? — спрашивала мама

— Ага. Отлично. Получила девятку по истории, — врала я, придумывая детали на ходу.

Врун из меня был так себе, но мама, видимо, слишком хотела мне верить.

Уходя, я забирала бутерброды и деньги на столовую. А мы с Катей покупали на них «Юппи» и жвачки с машинками.

Каждое утро я мчалась в её квартиру №16.

К Кате.

Катины родители работали с утра до ночи.

Мама клеила обои, папа был сварщиком.

До вечера мы были одни.

Катя все курила и курила свою вонючую «Приму».

— Давай научу? — протягивала она мне сигарету.

— Нее, мама прибьет, — пятилась я.

— Эх ты, малая. Тогда на выпускном научу!

— Ну, на выпускном — окей!

Я кивала и очень ждала этот выпускной.

Иногда Катя замолкала, смотрела в окно, поправляла волосы, выпускала кольца дыма.

В эти мгновения сквозь её грубость пробивалась какая-то скрытая, тихая красота. Едва заметная, но очень милая и притягательная.

Мне нравилось смотреть на неё такую. Настоящую.

Потом мы грызли семечки, и она рассказывала про парней.

Про бывшего, который мелом написал на асфальте: «КАТЯ — МОЯ ВСЕЛЕННАЯ!».

Огромными буквами. С красным сердцем и стрелой.

Весь двор видел эту надпись. Соседи ругались, что хулиганы испортили асфальт. А девочки восхищались и мечтали о таком же сердце для себя.

Я тоже мечтала.

— Вот это да! Какая романтика! — восклицала я вслух.

У меня такого не было. Никто не рисовал для меня сердец. Никто не называл своей Вселенной.

— Я, наверное, некрасивая… — грустила я.

— Да всё будет, ты че! — успокаивала Катя.

Но в 14 лет я была уверена: никто никогда не посмотрит в мою сторону.

Бывший Кати ходил за ней хвостом, звонил, оставлял букеты под дверью.

Передавал записки. Однажды через меня.

Он мне понравился. Улыбчивый. Правда, майка грязная, зато слушал Nirvana. А в моем детстве все крутые слушали Нирвану.

— Почему вы расстались? — спрашивала я.

— Он лох. Целуется, как лох. Одевается, как лох. Лох и слабак, — отрезала Катя.

Мне хотелось защитить парня, но авторитет Кати в моей голове был несокрушим.

Я кивнула.

Целуется, как лох…

А я вообще ни разу не целовалась.

Вдруг я почувствовала огромное родство с этим парнем и покраснела.

Два лоха, получается.

Меньше всего мне хотелось быть лохом в её глазах.

Мне было стыдно, что я не в теме. Что я ничего не знаю про эту взрослую жизнь.

Я слушала, раскрыв рот, и представляла себя на её месте.

Хотела носить кружевные лифчики, курить «Приму», видеть сердца на асфальте.

Катя постоянно шутила про секс. Мне было незнакомо и пугвающе, но дико интересно.

Это была тема табу. С мамой такое не обсудить. Да и ни с кем. Никто нам ничего об этом не рассказывал.

Когда Катя игриво закатывала глаза, громко смеялась и отпускала пошлые шуточки — это выглядело вызывающе. Но мне безумно нравился этот бунт. Эта грубость и непохожесть.

Весной всё изменилось.

Мы стояли в курилке. Катя не шутила. Не улыбалась.

Вдруг посмотрела на меня внимательно. Молча.

— Что такое, Кать?

— Ты знаешь… я такая несчастная! — вдруг выдавила она. — Я такая одинокая! Я хочу быть такой, как ты! Чтобы мама заплетала мне косички…

И она вдруг очень сильно расплакалась.

Я опешила.

— Тише, ты чего! У тебя всё так классно! Ты такая крутая!! — я обнимала её, сбитая с толку.

Впервые она была слабой передо мной. И это меня испугало.

Катя рыдала:

— Как тебе повезло, Лен… Я тоже хочу, чтоб мама собирала мне бутерброды с сыром! И шила самое дурацкое платье в цветочек! И это было бы мое самое любимое платье! Понимаешь???

Я ничего не понимала.

Она рыдала минут двадцать, а потом, ничего не объяснив, убежала.

На следующий день она пришла как ни в чем не бывало. Громкая. Веселая. Рисовала пошлые картинки в моем дневнике.

— Всё хорошо? — спросила я осторожно.

— Ты о чем? — удивилась она и начала травить новую байку.

Мы больше никогда не обсуждали тот разговор.

Но я не могла забыть её слова: «Хочу, чтоб мама собирала мне бутерброды…»

Ведь повезло-то как раз ей! Большая грудь, парни, «Вселенная» на асфальте, свобода!

А у меня — мамины бутерброды и контроль до ночи.

Всю следующую неделю на душе было тревожно. Появились вопросы, на которые не было ответов.

Катя всегда была в компании пацанов. Гуляла до ночи, пила пиво, целовалась.

Я видела это из окна, сидя над домашкой по алгебре.

Она не думала про математику. Про изложения. Про будущее.

А мне в 9 вечера мама массажировала уставшие ноги, грела какао и желала добрых снов.

Мне было стыдно. Стыдно, что я ещё ребенок. Что я не крутая.

Вдруг у меня никогда не вырастет грудь? Не будет парня? Конфет? Поцелуев?

Может, я некрасивая?

У меня даже лифчика не было, только трикотажный топ в ромашку из детского отдела.

Я боялась, что однажды всё раскроется, и я стану Кате не интересна.

У меня нет историй. Нет бывшего, который не может забыть. Нет сигарет.

Я ничего не смыслю в отношениях.

Поэтому я начала фантазировать

Я придумала себе парня.

Рассказывала Кате невероятные истории о том, что мы уже целовались (по-французски, естественно!). Что ездили на дискотеки. Что я была у него дома, и его мама кормила нас картошкой с курицей и готовила пиццу.

Я сочиняла все новые и новые детали и сама почти верила в них.

Мне снился этот выдуманный образ. Его глаза, голос. В моей голове всё было так ярко, что я порой забывала: это вымысел.

Катя постоянно спрашивала:

— Ну и где он сегодня? Твой супермен?

— Сегодня поехал помогать другу чинить машину, — мямлила я, краснея.

В моих мечтах его звали Рома. Высокий, сильный. У него красная машина и папа-бизнесмен.

Рома покупал мне «Рафаэлло» и «Сникерсы» — роскошь, недоступную нам в 2000-е просто так.

Думаю, Катя всё понимала.

Я врать не умела. Краснела, чесала нос, икала.

Мечтатель из меня отменный, а врун — так себе.

— Ну и где твой Роман? — допрашивала она.

— Снова у друга… — отводила я взгляд.

— Ага, передавай привет. И еще передай привет Виктории Бэкхем из Spice Girls. Думаю, они давно знакомы, — смеялась Катя.

Потом она обнимала меня и больно щипала за бок:

— Ну и чего ты такое рассказываешь, а?

— Просто делюсь… Ты же со мной делишься? — у меня на глазах выступали слезы. Сердце колотилось.

Становилось так неловко. Хотелось провалиться сквозь землю.

Но на следующий день всё было как прежде. Легко. Просто.

Она не вспоминала выдуманно мною Рому. Не смеялась.

Мы снова ели песочное печенье в столовке и перемывали косточки одноклассницам.

Катя считала их скучными и несчастными.

— Почему? — спрашивала я.

— Неужели не видишь? Они совсем не живут! Не говорят, что хотят. Не одеваются, как хотят. Скучные до отвращения! И тупые!

Я делала вид, что понимаю.

Катя смеялась, что все выходные я сижу за уроками.

Хорошо, что она не знала, как ночами я плакала. Особенно летом, когда все гуляли, а я — нет.

Однажды утром я встретила Катю во дворе.

Она улыбнулась растерянно:

— Прикинь, малая. Я влюбилась.

— Ничего себе?! — я замерла.

— Его Леша зовут. Прикольный чел. Вчера был у меня, принес торт, шампанское.

Я впервые видела её такой. Влюбленной. Трепетной. Без сарказма.

Через пару дней она снова была взбудоражена:

— Прикинь, Леха сказал, что квартиру ищет. Будем жить вместе!

— Ого? Ты серьезно? В 9-м классе? А мама что сказала?

— Ты че, дура? Пусть она меня боится! — смеялась Катя.

Я видела этого Лешу мельком. Он приходил за ней в школу, она сбегала с уроков. На следующий день часто не возвращалась вовсе.

Директор начал вызывать её чаще. Грозил исключением.

— И тебя исключим, если будешь с ней дружить, — многозначительно посмотрела он на меня. Весь класс уставился вслед.

Я переживала. Не из-за директора. А потому что Катя исчезала.

Я звонила ей, умоляла прийти хоть на один урок.

— Похер. Я с Лехой, — отвечала она резко и бросала трубку.

Мы виделись всё реже. Я скучала по её смеху. По нашим разговорам.

Спустя месяц я увидела её на детской площадке.

Катя сидела на качеле, бессмысленно глядя в одну точку.

Она плакала.

От былой силы и независимости не осталось и следа.

Я заметила огромный синяк у неё под глазом. Осторожно подошла:

— Привет…

— Привет, малая, — пробормотала она.

— Что случилось? Где ты так ударилась? Это мама?

— Всё норм, Лен, — еле слышно прошептала она, всхлипывая. — Я была не права. Получила за дело. Я дрянь…

— Что ты такое говоришь? Ты самая крутая! Смелая! Веселая! — пыталась я утешить её.

— Ты не знаешь. Ты ничего не знаешь, — ответила она пустым, мертвым голосом. Измученным.

— Что я могу сделать?

Она не слушала. Резко сорвалась с места и побежала в подъезд.

А я осталась стоять.

Полчаса или больше. Не двигаясь. Ошарашенная.

Кто её ударил? Леха? Мама?

Я не спала несколько ночей. Прокручивала её лицо. Синяк. Этот пустой взгляд.

Мне было невыносимо жаль её. Грустно видеть её такой сломленной. Растоптанной.

И еще грустнее от осознания: я ничем не могу помочь.

Я звонила. Никто не брал трубку.

Мобильных тогда еще не было.

Через пару недель мы встретились снова. Синяки прошли. Катя выглядела нормально. Почти, как раньше. Почти прежняя

Но что-то едва уловимое выдавало взрослую боль. Отчаяние.

— Пройдемся? — предложила она.

— Конечно!

Мы пошли на школьный двор. Она забралась на турник и раскачивалась на нем, как обезьяна.

Мы молчали.

Потом она спустилась с турника, закурила «Приму» и начала рисовать что-то палкой на песке. Задумчивая.

Она вдруг спросила:

— А ты веришь в Бога?

— Конечно, верю. А что такое? — я растерялась. Мы никогда не говорили о Боге.

— Не, ничего, — отвернулась она.

Поправила прядь, подняла глаза:

— Как думаешь… за большой грех люди попадают в ад? Например, если за аборт…

— Не знаю… Почему ты спрашиваешь?

— Тоже не знаю. Просто… Забудь.

От этого разговора стало жутко. Холодно.

— Только это, между нами, ладно? — она заглянула мне в глаза.

— Ладно, конечно, — голос у меня дрожал.

Потом Кати не было в школе дня три.

Она вернулась еще более отчужденной. Молчаливой. Огрызалась.

Не ходила курить. Не смеялась. Не спрашивала, как дела.

Не обсуждала одноклассниц.

Я чувствовала: случилось что-то огромное. Что-то ужасное.

Я чувствовала, но не знала, как помочь. Не умела.

А Катя резко одергивала меня, отталкивала любые попытки сближения.

Наверное, тогда и закончилась наша дружба.

А следующие события окончательно сделали нас чужими.

Моя яркая комета сгорела, оставив после себя лишь пепел и вопросы, на которые у меня не было ответов.

ФЕНИКС

ДЕНЬ, КОТОРЫЙ РАЗДЕЛИЛ ЖИЗНЬ НА ДО И ПОСЛЕ

Помню тот день так, будто это было вчера.

День, который расколол мою жизнь на ДО и ПОСЛЕ.

12 августа.

Катя вдруг позвонила мне. Мы тогда уже почти не общались. Я даже не видела её во дворе с парнями. И этот звонок стал для меня самым радостным событием лета!

Она позвонила! Мне! На каникулах!

Моё лето проходило обычно. Правильно. Скучно.

Весь июль я читала книги, убирала в комнате, слушала старые кассеты и ездила к бабушке за самыми вкусными в мире тефтелями.

В тот день маму вызвали на работу, и я осталась одна.

Мама не боялась оставлять меня одну. Она знала: я «безопасная».

Никогда никуда не хожу. Не курю вонючую «Приму». Не ворую деньги. Не знаю ничего про «взрослую жизнь».

Как же я была счастлива от Катиного звонка! У меня буквально дрожали колени!

— Малая, хочешь поехать с нами на пляж?

— Огоо! А кто будет?

— Я, мой Леха и пара его чуваков. Пожрем чипсов, выпьем пивка. Они всё купят. Попоем песни под гитару.

— А у вас с Лешей всё хорошо? — спросила я, вспомнив тот жуткий синяк под глазом и Катину истерику.

— Всё супер, крошка!

Я очень хотела увидеть Катю. Очень-очень. Хотела на пляж.

Кроме школы и хореографии я толком нигде не бывала. Не была одна, без мамы. Только те три дня на липовой справке, когда мы сидели у Кати дома и смеялись.

А тут — поехать с ней! Да ещё с парнями!!!

— Конечно! Я еду! Сейчас только своему Роме позвоню, предупрежу, — зачем-то снова соврала я про несуществующего великолепного Рому.

— Собирайся, пацаны скоро подъедут на тачке к нашему двору, — бросила Катя и положила трубку.

Через 10 минут я уже стояла возле подъезда.

На мне было розовое платье, которое мама сшила из своей старой рубашки. Оно получилось очень красивым и модным.

Никто не знал, что оно из рубашки. Никто не знал, что его сшила мама.

Тогда это было совсем некруто — носить одежду, сшитую мамой. Зато было круто одеваться на рынке. Поэтому мама пришивала мне этикетки «Big Star» или «Mustang», отпоротые со своих старых вещей. Вот как мы тогда жили.

12 августа