Бесплатный фрагмент - История без поцелуев

А. А. Казаков
«ИСТОРИЯ БЕЗ ПОЦЕЛУЕВ»
Роман

Посвящается Нати

«…Совершенно невозможно представить себе, чтобы Бартлби с кем-либо совещался…»

Энрике Вила-Матас «Бартлби и компания»

«…Иными словами, и после этого я заткнусь, придуманные истории и романтические романы о том, что произойдет, ЕСЛИ, — для детей и взрослых кретинов, которые боятся прочесть себя в книжке ровно так же, как могут бояться смотреть в зеркало, когда болеют или ранены, или с бодуна, или с ума сошли…»

Джек Керуак «Сатори в Париже»

«… У меня ни работы, ни сбережений, ни надежд. Я — счастливейший человек в мире. Год назад, даже полгода, я думал, что я писатель. Сейчас я об этом уже не думаю, просто писатель. Всё, что было связано с литературой, отвалилось от меня. Слава богу, писать книг больше не надо…»

Генри Миллер «Тропик Рака»

«…Я находчив, — говорит Прайс. — Я личность творческая. Я молод, беспринципен, высокомотивирован и хорошо образован. В сущности, я утверждаю, что общество не может позволить себе потерять меня. Я — его актив…»

Брет Истон Эллис «Американский психопат»

На входе не спрашивают документы

Я всегда хочу обратно, но не знаю куда.

Я никогда не скучаю по тому, что было. Только по тому, чего у меня не было.

Перебирая в памяти места, где я жил, людей, с которыми общался, или вещи, которые меня окружали, я понимаю, что никогда к ним не привязывался. А к разным событиям в своей жизни я всегда относился одинаково равнодушно: как будто я находился на пересадочной станции, с которой готовился сорваться в будущую жизнь.

Но как бы там ни было, можно бесконечно долго анализировать факторы, которые предшествовали тому или иному событию, и удивляться: как легко находятся пути отхода, которых раньше почему-то было не видно. Но задним числом всё просто, не так ли? Если вдуматься, этот разговор тоже не имеет особого значения, так как является всего лишь комментарием: поменять что-либо уже нельзя. А что важнее: ни один разговор ещё никогда никому не помог. Я это точно знаю. Я тот ещё Блабл. И говорить — это мой удел.

Так меня зовут, Блабл. Точнее, так меня называли мои друзья, когда они у меня были. Вот уже два года, как мне никто не звонит, не пишет. Я не жалуюсь, просто говорю, как есть. Наверное, я сам виноват: раньше я был общительным, не то, что сейчас. Заводил друзей на каждой вечеринке, в каждом баре. Я посещал такие места в огромном количестве. Знакомился с девчонками, напивался с парнями. Это было давно, в прошлой жизни, можно сказать. Когда я пил алкоголь по выходным, курил сигареты в перерывах между занятиями в Техническом Университете и безобидно изменял своей девушке, если подворачивалась такая славная возможность. С тех пор много слёз утекло. С той девушкой я давно не общаюсь. Моя квартира, в которой я жил, заканчивая обучение, уже не принадлежит мне. А всё, во что я тогда верил — либо умерло, либо потеряло свою красоту, прежний смысл, что в принципе равносильно. Я всегда вспоминаю обо всём ушедшем с каким-то щемящим душу уколом совести, ревную прошлое к настоящему что ли. Можно сказать, что таким образом я признаюсь себе, что прежде я был глупее. Если так, то где гарантии, что в будущем я не скажу того же самого о себе сегодняшнем?

Мой отец, давая объективную оценку моей жизни, как правило, говорит такую умную, но совершенно бесполезную фразу:

— Ты часто буксуешь там, где другие проскакивают. Спотыкаешься о невидимые барьеры.

В последний раз я слышал что-то подобное от отца, когда он допытывался у меня (буквально выматывал из меня душу своими серьёзными разговорами), пытаясь узнать причину, почему я ушёл из фирмы «ПостельКа», куда меня взяли стажёром в конце осени.

Я ничего не ответил ни отцу, ни коллегам по работе. Уволился без объяснения причин. Скажу только, что я чувствовал себя более чем отвратительно в этом паршивом месте. А если честно, иногда я просто делаю то, что сам не могу объяснить. Так, например, в начале зимы, гуляя по Парку Вдохновения, я сбежал по крутому склону, навернулся и разбил себе губу. Не говоря уже о том, что заляпал чистый, девственный снег собственной кровью. Мне наложили швы — восемь штук, — которые болели, так что я не мог рта открыть, а сняли их только на новогодних каникулах. Еве, моей девушке, очень нравится шрам, который остался у меня с тех пор на память: небольшой, едва заметный над верхней губой, по форме похожий на маленькое сердечко.

Когда это произошло, Ева испугалась, но вопросами меня не донимала. Спросила только, зачем я это сделал?

Я ответил, что сам не знаю. Я сказал: захотелось.

Мы сидели в её машине на парковке перед Центром неотложной скорой помощи, где меня только что заштопали. Ждали, пока прогреется двигатель «жука». Губа саднила и чесалась. Я постоянно одёргивал руку. Мне хотелось кричать, хотя боли я не чувствовал. Во рту стоял металлический привкус крови, как будто монетку съел. Я высматривал девчонок на другой стороне улицы, но время близилось к вечеру. Смеркалось. Не разглядеть никого толком. Помню, как Ева сказала без всякого драматизма:

— Ты мог убиться. Ты ведь понимаешь?

— Конечно. Но я об этом как-то не думал.

— А о чём ты думал, можешь сказать?

— О том, как было бы круто сбежать с горы.

Где-то в то же время, когда я разбил губу, отец сказал мне:

— У тебя что ни шаг вперёд, то три назад.

Я всерьёз задумался над этими словами, не поленился и подсчитал, сколько мне полных лет в таком случае. Если мой отец прав, получается, что каждый новый год моей жизни откидывает меня на три года назад. Если так, то мне сейчас «минус сорок шесть лет». Следуя логике моего отца, я вроде как ходячий труп. Хотя для мертвеца я неплохо сохранился. Высокий, худой, бледная кожа туго обтягивает крепкие кости (я ни разу в жизни ничего себе не ломал и не собираюсь, тьфу-тьфу). Ещё у меня густые чёрные волосы, всегда хмурые брови — типа я думаю о чём-то «глубоком и важном», как говорит моя мать в шутку, а я улыбаюсь ей в ответ, но не по тому, что мне смешно, а потому что она моя мать. Меня нет и никогда не было в социальных сетях (это другой мир, я называю его Вирт или просто Сети), но я вынужден пользоваться электронной почтой, чтобы найти работу. Я ношу бороду, хотя до недавнего времени брился каждый день в течение многих лет. Я из семьи военных, родился на северо-востоке страны, в посёлке Сухое Дно: довольно невзрачном месте с богатой историей (когда-то там располагался лагерь для репрессированных). Описать этот посёлок лучше всего старой, но актуальной среди местных жителей шуткой: одна половина населения отбывает тюремный срок в исправительном учреждении, пока другая половина их охраняет. Последние семь лет (не считая армии) я живу в городе с населением в полмиллиона человек, мои родители давно вышли на пенсию и переехали сюда же в город. У меня есть законченное высшее образование, я отслужил в армии по призыву и прошёл стажировку в мебельной фирме.

На самом деле я ненавижу рассказывать о себе, но, говоря так, я, по сути, противоречу своим словам, так что будем считать это исключением. Иногда мне кажется, что даже среди исключений я сам себе исключение. Я долгое время хотел стать писателем, потом плюнул на эту затею, и в итоге стал Бартлби. Я даже собрал свою собственную коллекцию таких же неудачников, как я, но об этом позже. Знакомство с Евой обошлось мне дорого: я рассорился с лучшим другом. Ждал угрызений совести или хотя бы тоски, но не почувствовал ничего. Когда мне хорошо, я пою песни, которые сам сочиняю, и вообще поднимаю настроение всем, кто окажется рядом. Когда мне плохо, я думаю о том, как причиняю боль другим людям. Суммарно за девять месяцев я посетил более пятидесяти собеседований, а работал всего десять недель. Такой я человек.

— Как ты будешь жить? — спрашивает мать, вконец теряя терпение, когда звонит мне третий раз за неделю, чтобы узнать, как мои дела. А я просто молчу, слушаю её. — Ты собираешься как-то устраивать свою жизнь или нет?

— А я, по-твоему, чем занимаюсь? — говорю. — Хочешь сказать, я не живу? Можно подумать, я уже умер?

Мать вздыхает. «Как я могла воспитать такого идиота?», так она, наверное, думает обо мне в этот момент. Я без труда могу представить, как она задирает голову, обращая вопрошающий взгляд к небу. Но потом голос её смягчается.

— Я просто хочу, чтобы у тебя всё получилось.

— Да? Что именно?

Мать теряется с ответом.

— Ну, то, чем… вы… там… занимаетесь.

— Мы — это кто? — спрашиваю я, заинтригованный.

— Ты и твои друзья? — говорит мать, и это звучит как вопрос.

Перед тем, как отключится, мать просит сказать что-нибудь, что успокоит их с отцом. Я говорю, что иду завтра на собеседование. Мать радуется. Это звучит как план.

— Соглашайся на любую работу. Хватит копаться.

— Ага, — говорю. — Спасибо за совет, мам.

Я отключаюсь, пока она не передала телефон отцу.

Когда я прихожу на собеседование, у меня появляется чувство нереальности происходящего. Как будто я сплю, а собеседование мне снится. Менеджер по управлению персоналом или, как я называю её, Кукла, выглядит так же, как другие девушки, занимающие аналогичные должности в таких же компаниях. Они все для меня Куклы: одно лицо, одни вопросы. Вот эта конкретная Кукла, например, спрашивает, почему я считаю, что подхожу на должность «Специалист ОТК» в компанию, занимающуюся производством кукольных домиков и колыбелей — очень оригинальный вопрос, ага, как же.

Я отвечаю ей без всяких заготовок, даже не задумываясь:

— Потому что ваша компания предлагает соискателям вроде меня тридцатидневное обучение с узкой направленностью, которое, в свою очередь, оплачивается, как полноценный рабочий месяц, а я хочу обучаться новому. Более того, ваша компания с первого дня официально трудоустраивает новых сотрудников, оплачивает больничные листы и отпуска, что в принципе не так важно для меня: я совсем не болею. Но приятно осознавать, что компания заботится о своих работниках, согласитесь? Это располагает к продуктивной работе. В числе прочего, у вас действует смежная система оплаты труда. Оклад плюс премия. Больше работаю — больше зарабатываю. Такой подход сильно мотивирует. У меня имеется диплом по деревообработке. Данная вакантная должность: моя прямая специализация. Смею вас заверить, я человек порядочный. Дисциплинированность, исполнительность — вот мои сильные стороны.

И так далее. Я могу наговорить ей, что угодно. И даже больше.

Кукла кивает, повторяет стандартные «угу», «ага», пару раз изображает неубедительное удивление, и говорит что-то вроде «правда?» или «как интересно» — и всё это без всяких эмоций, как будто её только с конвейера сняли и посадили за стол. В итоге она показывает характер или проявляет профессионализм, в этом деле не всегда до конца ясно — в общем, делает то, что ей и положено делать в рамках её программы. Кукла спрашивает:

— Почему вы ушли с прежнего места работы?

Я изображаю смущение, как будто по моему самолюбию нанесли непоправимый удар. Но так, чтобы не выглядеть легко ранимым, чтобы она поняла: это личное. Как если бы я спросил её, что она использует во время месячных: прокладки или тампоны.

А отвечаю я то же, что говорю всем Куклам с тех пор, как уволился из фирмы «ПостельКа», чистую правду. Я говорю:

— Потому что захотел.

Кукла ожидает продолжения. Но его нет, и не будет.

— Хорошо. В таком случае, вопросов больше нет. Мы свяжемся с вами.

Или как-то так. Меняется только расстановка слов, их последовательность. Сами слова, интонация голоса, с которой это произносится, остаются без изменений. Всегда. Везде.

Мы прощаемся, обмениваемся дежурными улыбками. И я ухожу, зная, что она мне не перезвонит. Так как в любом деле, за какое бы я ни взялся, находится тот, кто делает это лучше меня. Более опытный. Более подходящий.

А вот то, чего не узнает ни одна Кукла.

Моё имя — Блабл. Отличительные черты: я сумасшедший. И я только что овладел этой конкретной Куклой у себя в голове.

С этими мыслями я выхожу в город.

Коридор потерянных людей

В кафе «Коридор потерянных людей», куда я захожу, чтобы пообедать после очередного собеседования, я заказываю блюдо дня и чёрный кофе, усаживаюсь за тот же столик, за который садился, когда приходил сюда в обеденный перерыв, работая в фирме «ПостельКа», и жду заказ. Факт номер один: я сумасшедший. Факт номер два: сумасшествие не имеет ничего привлекательного, кроме своей внешности. Факт номер три: в кафе заходят мои бывшие коллеги по работе. Парень и девушка. Они заказывают еду, занимают столик, оживлённо разговаривают. Потом замечают меня, изображают радость, жестом предлагают присоединиться к ним. Но я отказываюсь, качая головой, и тогда они, немного ломаясь, сами подходят ко мне. Как будто не знают, о чём со мной говорить.

Девушку я зову Симка. Она плоская, как сим-карта. Грудь отсутствует, попы тоже нет. Симка проводила со мной собеседование в фирму «ПостельКа». В общем, она — Кукла. Парень с ней — Гуру, мой наставник. По идее я должен был у него всему научиться, но Гуру постоянно пропадал на производстве. Мы с ним так и не нашли общего языка. А вот Симка, звёздочка офиса, то и дело обвивалась вокруг меня, каждый день в новом образе. Меняла духи и постоянно спрашивала: как мне этот запах, а что я скажу про этот аромат? К тому моменту, как я уволился из фирмы, все её духи слились для меня в один общий шлейф похоти: так пахнет от губ девушки, которая проглотила сперму и прополоскала рот — маскировка страсти, остаточное явление секса.

— Привет, — говорит Симка с деланным энтузиазмом, как будто очень рада меня видеть. — Ты что тут делаешь? — И хлопает длинными, наращенными ресницами.

— Здорова, пацан, — говорит Гуру без улыбки.

— Привет, ребята, — говорю, улыбаясь шире, чем следует. — Какие дела?

Мы обмениваемся рукопожатиями с Гуру. Он худой, как я. Но ладонь у него грубее, хотя руку он жмёт слабее, чем я. Это не может не радовать. Сколько мы работали вместе, он всегда называл меня «пацаном». Это бесило, и однажды я так и сказал ему. Но Гуру не воспринял мои слова всерьёз.

Неловко обнимаемся с Симкой. Я замечаю, что пахнет от неё так же сладко, как раньше. Феромонами каким-то.

Симка и Гуру переглядываются. Видно, отвыкли от меня. Хочется думать, что я тоже о них забыл. Но это вряд ли.

— Всё в порядке, вроде как, — говорит Гуру, отвечая на мой вопрос, который и не вопрос никакой. Я всегда так говорю людям при встрече, чтобы сбить их с толку.

— Нормально всё, — говорит Симка, усаживаясь за стол. Гуру топчется на месте, потом тоже садится. — Работаем, если это, конечно, можно так назвать.

Как и прежде, у меня появляется чувство, что когда-то давно Гуру пропустил урок по межличностному общению, и впоследствии так и не восполнил пробел. В их фирме была традиция отмечать дни рождения всем коллективом. Я не упустил момент и сделал подарок на день рождения Гуру. Я подарил ему книгу Дейла Карнеги «Как приобретать друзей и оказывать влияние на людей». Но он не понял намёка и вроде как обиделся на меня.

— Людей не хватает, — говорит Гуру, имея в виду производство, где каждый сотрудник работает за троих, а получает зарплату только за себя одного.

— Новых сотрудников не набираете? — спрашиваю я, обращаясь к Симке.

— Хочешь вернуться? — спрашивает она в ответ. Но шутит, конечно.

Когда я уволился, мы весь вечер катались на её машине по городу. Говорили о разном. В том числе о фирме: Симка тоже была не в восторге от работы, но это уже не важно. Интереснее то, как мы обсуждали с ней измены. Прощупывали почву, так сказать. Симка замужем, так что я не рассматривал её как потенциальный вариант. Мне нужна была девушка, у которой я мог бы жить. Я понимал в тот вечер, что могу трахнуть её прямо сейчас, достаточно нам заехать в какой-нибудь тёмный двор. Не думаю, что она стала бы особо сопротивляться. Но тогда это ничего не изменило бы. Я не стал даже пробовать.

В тот вечер Симка спросила:

«Ты любишь свою девушку?».

А я перевёл тему, отвлёк внимание какой-то ерундой или ответным вопросом, и потом, спустя время, спросил у неё то же самое: любит ли она мужа?

Помню, как Симка пожала плечами.

«Я верю, что любовь живёт три года».

«И что это значит?».

Симка посмотрела на меня и сказала с какой-то печалью:

«Моей дочери три с половиной».

— Чем занимаешься, пацан? — спрашивает Гуру.

Вопрос не застаёт меня врасплох. В последнее время я только и слышу: как дела на работе? Что у тебя с работой?

Никак. Нет работы — нет проблем.

Но сказать правду это не всегда лучший вариант.

Я говорю спокойно, как если бы это не было ложью:

— Продаю тексты к песням.

И смотрю на их реакцию.

— Серьёзно? — спрашивает Симка. Кажется, её это и правда вставляет. — Это круто. А кому?

— По-разному, — говорю. — В основном пока ещё никому неизвестным исполнителям.

— Что за жанр? — спрашивает Гуру без всякого интереса. Просто для галочки. Чтобы показать, что настоящий мужик может поддержать любую тему в разговоре.

— Рэп, трэп, поп, клуб. Всё такое. Что в моде у моего поколения.

— Мы могли слышать что-нибудь из твоего сочинения? — это Симка.

— Сомневаюсь, — отвечаю как можно прискорбнее с серьёзным видом.

Я думаю: ещё немного и я сам поверю в этот бред.

Я думаю: принесли бы уже обед.

— А зарабатываешь как? — это Гуру. — Хорошо платят?

— На жизнь хватает, вроде как.

— Да ну? — снова он, не верит мне.

— Как-то так, — говорю.

И качаю головой для достоверности.

Гуру улыбается. Как будто знает, что я вру.

Но мне это может просто казаться, верно?

— Что я могу сказать, — говорит Симка, подводя итог. — Желаю тебе успехов. Пускай у тебя всё в жизни сложится лучше, чем у нас.

Она говорит это с улыбкой, снова шутит.

Но Гуру почему-то воспринимает это на свой счёт.

— Брось, — говорит он. — У нас ещё нормально.

Симка кивает.

— Бывает и хуже, — говорит она. А потом добавляет: — Наверное. Где-то.

Нам приносят обед. Я желаю всем приятного аппетита. Они отвечают мне тем же, но с уже набитыми ртами. Позже Гуру выходит покурить на улицу и зовёт меня с собой, я отказываюсь, говоря, что бросил это дело. Но он не унимается, и я иду с ним за компанию. На улице он затягивается сигаретой и говорит в попытке вывести меня на чистую воду:

— Я так и не понял, где ты работаешь?

— Я ведь уже сказал.

— Ой, да ладно тебе, — Гуру усмехается, качает головой. Даёт понять, что не собирается играть по моим правилам. — Не хочешь, не говори. Но пиздеть не надо, пацан.

Вот он — истинный наставник. Пример для подражания.

Я вздыхаю. Думаю о том, как закуриваю, а потом тушу окурок о правый глаз Гуру.

Мне немного легчает, когда я представляю себе такое.

— Ну ладно. И как зовут тех, кто поют твои песенки? Я послушаю на досуге. — спрашивает Гуру настойчивее, как будто это мне нужно сознаться перед ним в чём-то.

— Это секретная информация, — говорю. — Я подписал бумагу о неразглашении.

— Так я и думал.

— Правда? Зачем тогда спрашиваешь?

— Только чирикать можешь.

Гуру показательно докуривает сигарету в два причмока. И возвращается в кафе, так ничего и не добившись от меня.

Я думаю о фирме «ПостельКа».

Начальник отправляет меня на производство, чтобы я помог Гуру провести инвентаризацию. Чем скорее мы закончим, тем быстрее нам выдадут зарплату. Я езжу на производство и позже, осваиваю фрезерный центр. Моя задача: разобраться в том, как в перспективе удалённо управлять этой штукой, сидя в офисе в городе. Это физически невыполнимая задача. И точно не по зубам тому, кто работает всего третий месяц стажёром. И вот я всё реже бываю в офисе, всё чаще езжу на производство. Уезжаю из города в половину седьмого утра, приезжаю обратно в восемь вечера. Людей увольняют, зарплату снова задерживают. Заказов нет. От мужиков на производстве я узнаю, что зарплату задерживают постоянно. Отпускные — по минимальной ставке. Больничные листы — тоже, как не людям. Наконец, фирма берёт крупный заказ на производство кухонь. Я снова в офисе. Занимаюсь этим проектом. Сплошные ошибки. Не успеваю в сроки. По указу директора крадём разработки у конкурентов. Меня заваливают работой. Спрос, как с опытного сотрудника. Девушки в офисе смеются надо мной: я злюсь сильнее, ругаюсь с ними. В конце рабочего дня я думаю уже только о том, как завтра, придя на работу, причиню своим коллегам много боли. Представляю эту картину в деталях. Я думаю об этом дома. Не могу избавиться от этих мыслей, когда сплю. Просыпаюсь разбитым, неудовлетворённым положением вещей. Иду на работу, и там погружаюсь в это болото с ещё большей силой. Так продолжается до тех пор, пока я не увольняюсь.

На улице холодно.

Я плюю в урну по привычке. Вытираю ноги и захожу в кафе.

Гуру уже в куртке. Он помогает Симке надеть шубу. Она держит свой латте.

— Выпью по дороге, — говорит она. — Рада была повидаться.

Мы обнимаемся на прощание. Я невольно целую Симку в щёку. Она ловит мой взгляд, улыбается уголком рта. Мне почему-то становится обидно за неё. Могла бы найти себе должность получше в фирме посолиднее. Такая девушка точно не пропадёт.

Гуру протягивает ладонь.

Процедура обмена рукопожатиями повторяется.

Я снова в выигрыше.

Хотя это, конечно, как посмотреть.

Запускаю руки в карманы куртки и провожаю их взглядом, смотрю, как они удаляются по улице, пока не скрываются за углом, параллельно нащупывая в глубине кармана нож, найденный в вещах Евы и когда-то принадлежавший её отцу.

Знакомая среда обитания

Недалеко от дома Евы есть полуразвалившийся трамплин. Среди катающихся на склоне лыжников и сноубордистов я замечаю знакомое лицо. Мой одногруппник. Его зовут Корявчик. Он отчислился, устроился в магазин спорттоваров.

Здороваемся. Корявчик говорит, что катает девчонок на склоне, учит технике спуска.

— Как дела? — спрашиваю.

— Все нормально. Сам как?

— Порядок, — говорю и улыбаюсь, как псих, потому что он, возможно, единственный, кто ещё тогда заметил, что со мной что-то не так. Он в шутку называл меня социопатом.

Он женат, есть ребёнок.

— Поздравляю, папаша, — говорю и трясу его руку, а сам думаю: ну, ты точно попал.

Он спрашивает, где я работаю.

— Мебель проектирую, — говорю.

— Доучился всё-таки. А в армию ходил?

— Лучший год в жизни.

Корявчик смотрит с недоверием.

— Ладно, — говорит. — Мне работать надо. Ты здесь живёшь что ли?

— Вроде того. Проездом.

Он возвращается на склон, а я иду на автобусную остановку, намереваясь посетить очередное собеседование, думая о том, что не виделись мы больше лет, чем вообще общались за жизнь.

…камеры повсюду на каждом углу в каждом доме в каждом кармане каждого человека это глаза которые наблюдают за тобой отовсюду в каждом автомобиле есть видеорегистратор Агенты повсюду они следят за мной во всех дворах на парковках торговых центров в общественных туалетах в небе Агенты действуют мне на нервы

я жду когда они придут за мной эти Агенты но их всё нет я жду этого ночью когда не сплю я жду этого днём а они просто говорят со мной не показываются хотят запугать меня чтобы я знал своё место а я даже не знаю где оно моё место Дух баюкает меня когда мне нехорошо чтобы я уснул но чаще мне просто плевать на всех и на Агентов и на Духа.

мчусь на автобусе рядом со мной сидит девчонка от неё пахнет мармеладками и свежевымытой вагиной меня посещает мысль покусать её за шею а ещё одолевает необъяснимое желание засунуть ей в горло несколько предметов которые никто никогда туда не засовывал это засохшие цветы костыль с которым ходит хромой а ещё перфоратор моего соседа.

Автобус набирает скорость, автобус набирает скорость, моё безумие, как автобус — тоже набирает скорость. Мы мчимся вниз с горы, мимо вывесок с названиями фирм, в которые я пытался устроиться на работу, мимо учебных заведений, где тоскуют все студенты мира, где они оставляют свои лучшие годы. Мы мчимся мимо склепов и многоэтажных высоток, в которых мне никогда не купить квартиры, потому что просто не заработать таких денег. Мы пересекаем проспекты, не тормозим на светофорах. Мы просто двинулись умом. Наш автобус зовётся «Будущее», только пишется название не совсем верно, и он разноцветный. Водитель — один из парней по Коллекции Бартлби. Кондуктор — обласканная алкоголем девушка с ромбом вместо лица. Все пассажиры смотрят на неё…

…попробуйте пройти столько собеседований, сколько прошёл я, и не сойти с ума. Интересно посмотреть, как вы воспримите свой пятидесятый отказ. Все эти упрёки и взгляды Кукол, которые, как будто говорят: какого хуя ты вообще сюда пришёл? Потому что все они думают, что ты ничтожество.

Работы проносятся мимо меня. Люди проносятся мимо меня. Таблоиды с неоновыми вывесками, новостройки и объекты, которые находятся под видеонаблюдением. Я смотрю на кондуктора, подмигиваю ей. В ответ её лицо искажается, приобретает форму сердца. Разбивается пополам, и вот оно уже напоминает стакан с коктейлем и зонтиком.

Автобус тормозит на следующей остановке и выплёвывает меня, точно разгневанное чрево зверя, на обосранный голубями тротуар. А девчонка смотрит на меня через заляпанное пальцами стекло и показывает язык. Сама улыбается. Я вздыхаю, мне хочется плакать. Так как всю прошлую неделю я просидел дома, слушая звуки ремонта. Ни одного предложения о собеседовании. Моё резюме просматривают, но не отвечают. Если я звоню сам, мне говорят: пришлите резюме на электронную почту, и всё повторяется. Замкнутый круг.

Район, в котором живёт Ева, и где вынужден жить я — дыра мира. Здесь располагается историческая часть города. Отсюда лет тридцать назад город разрастался.

Спальный район. Дом старый, многоэтажный, безликий. Внутри живут грустные люди с невесёлыми историями. Самогон есть, значит, можно жить.

Я много где жил, меня нельзя назвать притязательным. Я просто разборчив и не хочу довольствоваться малым. Я уехал из Сухого Дна не для того, чтобы жить в таком убогом месте. Тем не менее, я здесь.

И я ненавижу себя за это. Ненавижу за то, что не могу убраться отсюда, потому что у меня нет денег. А чтобы они были, нужно работать на кого-то, кто будет указывать мне. Из стен дома торчит арматура, а где-то за плинтусом прячутся Маракашки — самые трусливые твари на свете.

В Сухом Дне не было ни кинотеатра, ни кафе, ни торговых центров. Был стадион, где я занимался на турнике, а ночью трогал случайную девушку на трибунах под надкусанной луной. Был тесный тренажерный зал, куда набивались по десять парней разом. Я пил алкоголь вечерами со всеми, но так и не понял вкуса пива, зато втянулся во вкус водки. И у меня были друзья. А теперь я сижу здесь, в этой дыре, уставший, всеми покинутый, смотрю на район в окно. За окном непроглядная серость.

…конец города, край моей жизни, и вот я уже хожу здесь, гляжу себе под ноги. Нищие просят денег, алкоголики роются в мусорных корзинах. На лавках молодые матери с колясками устраивают пивные церемонии. На тротуарах серебрятся битые бутылки.

Шастая по лесам в Сухом Дне, можно было без труда наткнуться на старое заброшенное кладбище, где хоронили заключённых. Самопальные кресты попадали, могилы ушли под землю. Мы с парнями из кряк-бригады собирали черепа, отмывали в грязной реке, красили в яркие цвета. Ставили на пеньки и стреляли по ним из пневматических винтовок. Это веселее, чем бить бутылки, а больше в Сухом Дне заниматься было нечем.

И вот теперь, уже в городе, но всё ещё в лесу, я ссу жгучей струёй на прожжённую землю. Мне горько от того, что я так никем и не стал. Студентом я жил впятером в двухкомнатной квартире. В армии нас было сто двадцать парней в казарме с тремя туалетами. Я ночевал в окопах, спал на бронежилетах. Я умею выносить тяготы жизни. Но я не обязан радоваться этому.

Каждая девушка, с которой я живу в разное время своей жизни, называет меня вымышленным именем. Как правило, я предлагаю девушкам самим выбирать, как ко мне обращаться. Так им будет проще забыть обо мне. Произнесите имя любимого человека, перекатите его на языке и почувствуете вкус связанных с ним воспоминаний. Человек, у которого нет имени, покидает вашу память с меньшими эмоциональными потерями.

С Евой мы зовём друг друга так: я — Бартлби, как из моей Коллекции, а Ева — Лесли, как девчонка из фильма «Мост в Терабитию».

— Я на неё совсем не похожа, — говорит Ева. — Я старше неё лет так на пятнадцать. И я даже не блондинка.

— А я, по-твоему, похож на Бартлби?

— А как он выглядит?

— Никто не знает, — отвечаю.

— Тогда это точно про тебя.

Проведите эксперимент.

Возьмите к себе домой питомца из приюта для животных. Но с расчётом, что вернёте его обратно, скажем, через неделю. На протяжении этого времени вас не будет покидать чувство, что питомец не принадлежит вам. Животное принадлежит приюту. Сомневаюсь, что вы захотите привязываться к нему, зная, что через неделю вам придётся вернуть его обратно. Отдать другому владельцу. Зная об этом, вы не выставляете кота или собаку за дверь. Не обделяете его или её вниманием. Не морите голодом. Наоборот, вы всем сердцем хотите помочь этому несчастному созданию. Времени у вас немного, верно? Вы сделаете всё возможное, чтобы рядом с вами этот питомец чувствовал себя, как можно лучше. Вы дадите ему дом. Тепло и уют. Покой и свою заботу. Безвозмездно. Чего вы ему не дадите — так это имени. Его уже придумали за вас. И оно не имеет значения. Даже, если вам его называли в приюте, нет смысла запоминать его. Питомец вернётся обратно. Вы забудете, как его звали. Может быть, через неделю. Или через месяц. Поиграйтесь с ним и верните туда, где нашли. Дайте бедному животному немного заботы, как он, в свою очередь, даёт вам любовь, наполняет вашу жизнь смыслом. Это взаимовыгодная сделка.

Что-то подобное происходит у меня с девушками.

Они знают, что я уйду: рано или поздно.

Они узнают об этом не сразу, спустя какое-то время.

И каждая реагирует по-своему.

Если провести опрос среди моих бывших девушек, то, услышав моё имя, они непременно ответят что-то такое:

«Да, знала такого парня. Но я много кого знала, понятно?».

«Он ещё жив? Удивительно. Я думаю, что при таком отношении к жизни он должен был уже давно сдохнуть».

«Я была так молода и не знала, что творю, когда связалась с ним».

«Он был младше меня, но развитый не по годам. Так я тогда думала. Дурой была».

…сидя у Евы дома, я нахожу вещи парня, жившего в этой квартире до меня. Нахожу их случайно без всякого злого умысла. Натыкаюсь на них, когда ищу скрепки или что-то другое, чем можно соединить страницы моей работы «Комментарии без текста». Я нахожу их в шкафу, в самом углу, у дальней стенки. Или в комоде под какими-то документами, тетрадями с чьими-то записями, пожелтевшими чеками. Мужская одежда. Смятая пачка сигарет. Одеколон, израсходованный на две третьих. Раскладной нож, ручка которого имитирует кость, и который я по не до конца ясным для себя причинам кладу в свой карман. Может быть, все эти вещи принадлежали отцу Евы, думаю я. Но потом, в нижнем ящике письменного стола, на самом дне, я нахожу фотографию: зима, Ева сидит на шее у какого-то парня, тот держит её руками в варежках за ноги, лица у обоих красные, позади них лыжный склон. Это бесит меня ещё больше, потому что я знаю, что Ева терпеть не может лыжи. Я опускаюсь на пол, смотрю на свои находки. Первая мысль — сжечь их в раковине. Или в мусорном ведре. Сжечь вместе с квартирой. И соседями, которых я ненавижу. Но следом приходит вот такая мысль. Какая мне вообще разница, если я всё равно исчезну? Вопрос переворачивается. Что оставить на память о себе? Я слушаю, как сверлит сосед снизу. Я слушаю, как кричит пьяный сосед справа. Слушаю, как топают соседи сверху, ходят по моей голове, как по крышке гроба. Как будто я умер, но всё ещё чего-то жду.

Я беру телефон и звоню в похоронную службу. Я говорю им:

— Пришлите, пожалуйста, катафалк, для моих соседей снизу, их там двое, этих ремонтников, я хочу, чтобы они влезли в машину. А ещё пришлите, пожалуйста, автобус — это для моих соседей сверху, их там целая семья, им нужен простор. А для соседа-алкоголика хватит мусорного мешка — такого большого, который используют, чтобы выносить строительный мусор. Впрочем, я могу взять такой мешок у соседа снизу.

Я диктую всё это, а потом понимаю, что просто молчу.

Записанный голос в телефоне говорит мне в ответ:

— Здравствуйте. Вы позвонили в службу дезинфекции. Мы с радостью избавим вас от паразитов, очистим ваш дом, и сделаем всё это за практически символическую цену. Наши специалисты — профессионалы. Мы — лучшие в городе. Оставайтесь на линии.

После этих слов Маракашки в ужасе разбегаются по квартире.

В руке у меня зажат телефон. Голос в нём — это уже оператор, живой человек, какая-то девушка — кричит мне:

— Алло? Какая у вас проблема? Тараканы? Мухи? Моль?

Этот крик вкупе с ремонтом у меня под ногами, сотрясает стены квартиры — рушит мой мир, делает в нём дыру, которая засасывает в себя всё живое, включая меня самого.

Комментарии без текста

Если я не ищу вакансии в Сети, не рассылаю своё резюме, кому попало, не достаю Кукол звонками по поводу своей кандидатуры, не хожу по собеседованиям или просто не шатаюсь без дела — значит, я сижу дома у Евы. Предаюсь нехорошим фантазиям, погружаюсь всё глубже в пучину собственного смятения. Или работаю над книгой Янни Плака, моего бывшего лучшего друга, но на самом деле вообще-то моей книгой, так как название, идея и финал той истории, которую он написал, принадлежат мне.

Если вернуться на какое-то время назад, когда меня ещё не взяли стажёром в фирму «ПостельКа», и большую часть свободного времени я проводил, сидя в пустой квартире (когда она у меня была, моя квартира). Я читал статьи о расследовании убийств, просматривал криминальную хронику, залипал в документальные фильмы, посвящённые всё тем же темам, и вроде как собирал материал для своего собственного произведения, но по факту: впервые после возвращения из армии по-настоящему во что-то врубался. Вот тогда, где-то посреди этого полуночного безумия, мне позвонил Янни Плак, пьяный, расстроенный, может, в слезах, я не помню, но это было бы очень на него похоже.

Он позвонил мне, чтобы в очередной раз спросить совета о том, как ему быть с девчонкой, за которой он таскался в ту пору, точно собачонка. Но, как и положено любой собачонке, таскающейся за сексуальной девчонкой, у него не было права даже потрахать её ногу, не говоря уже о чём-то большем. Я слушал его, не перебивая.

— Я не знаю, что мне делать, Блабл, — говорит Янни Плак, признавая своё поражение. — Я не интересен ей, это понятно. Я не хочу быть у неё на поводу. Я вроде как забиваю на неё. Но потом скучаю. Быстро успокаиваюсь и сам выхожу на связь. А когда она объявляется, а она всегда объявляется, даже после долгого молчания, я не могу прогнать её. В общем, я совсем запутался. Потерялся где-то в себе. Не знаю, что и делать. Мы провели с ней столько времени вместе, много где были. Но я вижу, что для неё это ничего не значит. Путь в никуда, как ты говоришь. Я не интересен ей, как парень. Она не хочет быть со мной, как с мужчиной. Я для неё кто-то вроде друга. Мне начинает казаться, что она проводит со мной время не потому, что хочет этого. А потому, что не знает, с кем ещё ей пообщаться. Она нелюдимая, как ты. И ненормальная. Недавно у неё умер отец, и она совсем умом поехала. Так она говорит. Короче, я не знаю, что делать. Подскажи, Блабл.

— Как её хоть зовут? — спрашиваю я.

— Ева, — отвечает он. — Её зовут Ева.

В те времена Янни Плак мог рассказывать мне о своей жизни часами. Потому что: а) я хороший слушатель, который знает, где нужно вставлять все эти «ага», «да ну?», «что дальше?», так что вам и в голову не придёт, что вы мне неинтересны; б) по натуре своей очень сентиментальный Янни Плак видел себя главным героем собственной мелодрамы, где все остальные действующие лица-статисты по непонятным мне причинам пекутся о его счастье; в) он доверял мне, что в корне нелепо, учитывая, что я сам себе не доверяю. Скажу честно: мы были хорошими друзьями, но в тот момент судьба Янни Плака волновала меня меньше, чем когда-либо прежде. Я злился на него из-за того, что он бросил меня, когда я вернулся из армии. Янни променял наш общий интерес к тому, чтобы вырваться вперёд в жизни, на сиюминутные щенячьи бега за какой-то девчонкой. Писать, публиковаться, реализовываться — всё это отошло на второй план. А в те редкие моменты, когда Янни снисходил до того, чтобы навестить меня, то он не хотел говорить о делах, не хотел обсуждать стратегию к действию. Янни больше не хотел писать книги, как это было до армии. Не хотел работать над сценариями, которые, как мы надеялись, нам удастся продать. Теперь он хотел говорить лишь об этой девчонке.

В общем, Янни Плак, сам того не ведая, настраивал меня против себя. Спрашивая у меня совета, как понравится Еве, он вкладывал свою судьбу в мои скользкие пальцы, трясущиеся от ярости бессильные руки. Может немного, но я всё-таки завидовал ему, признаюсь.

— Ева не такая, как все, — говорит Янни Плак в другой раз. — Она особенная. Она путает слова «лестница» и «скамейка». Она носит только чёрную одежду, но при этом выглядит стильно. Она ходит в караоке, где поёт песни, которые найдёшь только на сборниках вроде «Лучшие хиты девяностых» или «Главные песни нулевых». Она ходит к психиатру, и никак не может перестать плакать после смерти отца. Она другая. Она снимает забавные ролики в Сети. Вот, посмотри, Блабл. Но Ева не поколение, чтобы ты понимал.

И Янни Плак показывает мне профиль Евы в Сети. Я листаю её фотографии с его телефона, смотрю какие-то её видеозаписи. А потом говорю:

— Быть не таким как все, и быть особенным — это две разные вещи.

— Не надо, Блабл, только не начинай.

— Не начинать — что?

— То, что ты любишь больше всего.

— И что же я так люблю, мой невнятный друг?

Янни Плак говорит осторожно:

— Ненавидеть всех? Искать изъяны? Не знаю.

Янни Плак говорит:

— Иногда мне кажется, что тебе нравится всё портить.

Я молчу.

Опомнившись, он пытается вернуть моё расположение.

— Лучше скажи, как ей понравится, — говорит он. Как будто мне это важно.

— Тогда начинай говорить по делу, — отвечаю я. Так, чтобы он понял: мне плевать на него и всех вокруг.

И потому, что Янни Плак рассказывает мне об этой девушке дальше, исходя из их переписок, которые он мне показывает, я скоро понимаю: эта девушка ему не по зубам.

…они катаются на лошадях в природном парке, а я запрягаю лошадей, помогаю Еве забраться на лошадь — так, чтобы она не упала и не свернула себе шею — усаживаю её в седло, любуясь тем, как узкие брюки цвета хаки обтягивают её ягодицы, складываются в треугольник у неё между ног. Янни Плак тоже смотрит туда, но краснеет и, смущаясь, отводит взгляд в сторону. Я — скромный слуга Бартлби, помощник, на службе слова. Они кормят уток на пруду, а я подаю им хлеб. Я наливаю им пиво в баре «Горбыль», куда они идут в пятницу вечером, чтобы немного повеселиться. Я ставлю для них музыку, пишу тексты к песням, которые они будут петь в караоке, обнявшись, кривляясь, как все молодые и пьяные. Я суфлёр, и я подсказываю Янни Плаку, что говорить Еве, когда они переписываются. Я помогаю ему составить предложение так, чтобы Янни казался умным и интересным, чтобы Ева захотела общаться с ним.

Используйте меня, опустошите меня, высосите из меня все соки — вместе с моей кровью, потом, слезами и спермой. Упейтесь моим смехом досыта. А потом изобразите удивление и спросите: почему ты так зол, парень?

И вот я работаю над книгой, точнее, над тем собранием набросков, сочинений, эссе, диалогов, вычлененных из переписок. Описаниями поездок, переживаниями и чувствами, которые испытывал мой некогда друг, Янни Плак, к моей девушке, Еве. Я перебираю их встречи, его фантазии и надуманные любовные сцены. Взаимные претензии, ссоры и слезы — много слёз, преследуемых лихорадочным жаром прошлого лета, которое схоронилось в прежней жизни. Я пытаюсь собрать воедино то, что понаписал Янни Плак, следуя моему совету, и отправил мне, чтобы я вынес свой вердикт на счёт прочитанного. Старый друг поделился со мной этим бредом в ту пору, когда ещё доверял мне. Когда мы общались.

Дневниковые записи, истории для себя. Воспоминания, к которым и обращаться не хочется. Герой жалок. Он скулит всю дорогу, сколько бегает за девчонкой, чем сильно бесит меня, как читателя. Девчонка, прототип Евы — кто же ещё? — пребывает в постоянной прострации, убитая горем по умершему отцу (правда жизни). Она выглядит законченной стервой, которая нагло использует героя, чтобы выбраться из депрессии, но героя это вроде как устраивает. Отсюда вопрос: зачем он жалуется, что его используют? Всё написанное Янни Плаком — это страдания псевдоинтеллектуала, скрашенные попытками придать значение и скрытый смысл, которого на самом деле просто нет, каждой мелочи, каждому слову. А ещё: попытки найти своё место в мире, понять, почему героиня не хочет заниматься с героем сексом (он не в её вкусе).

Каждая минута, потраченная на прочтение этого черновика, наносит непоправимый ущерб моей фантазии: мой шестилетний племянник и тот придумал бы лучше. Пробираться через эти дебри становится труднее с каждым днём. Но я продолжаю трудиться с тех пор, как уволился. Копаюсь в том, что написал Янни Плак до того, как мы рассорились, с дотошностью пожарного инспектора, который топчется на пепелище того, что когда-то было домом. Перерабатываю. Редактирую то, что он отправил мне.

Складываю переработанные страницы в стопку, собираю новый текст, и называю полученный результат: «Комментарии без текста». Как и положено истинному Бартлби.

Зачем я делаю это? С одной стороны я намерен показать Янни Плаку, как на самом деле нужно писать книгу. Крепкую, добротную книгу с необычными, запоминающимися героями и просто интересным, правдоподобным сюжетом. С другой стороны мне нужен повод, чтобы встретиться с Янни Плаком. Я много чего так и не сказал ему, а наш последний разговор, который состоялся по телефону, был односторонним и неоднозначным: я орал на него, а он молчал и слушал. Когда я закончу работу над «Комментариями без текста» (это будет отредактированная, вычищенная версия путешествий Янни Плака без меня), я обязательно позвоню ему, и устрою нам встречу.

До тех пор звонить ему я не собираюсь. Всё равно он не ответит. Он сильно обиделся на меня. Впрочем, это его право.

Иногда мне становится совсем скучно, и я думаю о том, чем Янни Плак сейчас занимается. Как он живёт без меня? На ум не приходит ничего хорошего. Ничего, чему бы я мог позавидовать. Мне следует перестать думать обо всём этом, забыть, оставить в прежней жизни — как я поступил с большинством того, что у меня было. Но пока не получается. Может, позже? Хочется думать, что когда-нибудь я всё-таки найду покой внутри себя. Полагаю, Янни Плак всё так же напивается по выходным с парнями по кряк-бригаде, курит, тренируется в зале, преподаёт в колледже или где он там сейчас работает? Всё-таки, должен признать: хочется позвонить ему, чтобы: а) узнать, как он поживает; б) наорать на него ещё сильнее за то, что он предал меня прошлым летом. Хотя он, безусловно, думает, что это я предатель, раз увёл девчонку, за которой он так долго бегал.

А пока я думаю о том, что моя затея написать «Комментарии без текста» — на самом деле годная мысль. Янни Плак, наверное, забросил эту книгу. У него ни знаний, ни фантазии.

Когда «Комментарии без текста» будут закончены, я всё-таки наберу Янни. Не смогу сдержаться, я себя знаю. Или просто приеду к нему домой. Я примерно помню, где он живёт: с памятью у меня беда, если честно. Полагаю, я просто завалюсь к нему без приглашения, чтобы он дара речи лишился. Брошу ему на стол отпечатанные листы с заглавием «Комментарии без текста» и спрошу с улыбкой:

— Ну как ты, друг?

Я хлопну его по плечу и спрошу:

— Так и будешь обижаться или, может, делом займёмся?

А потом мы обязательно напишем что-нибудь вместе.

Как и собирались сделать это в прошлой жизни.

«Комментарии без текста» — это так. Просто набор слов.

Но чем не повод старым друзьям встретиться, верно?

Коллекция Бартлби

На самом деле Коллекция Бартлби — это всего лишь папка на рабочем столе моего ноутбука, который я таскаю с одной квартиры на другую, от одной девушки к другой, который на время армии я оставлял Янни Плаку, чтобы тот мог писать на нём книги, так как своего у него не было. Он признался мне, что мой ноутбук заколдованный.

— Пальцы сами стучат по клавиатуре. Попадают во вмятины на кнопках, и тогда их уже не остановить. Охренеть просто.

Коллекция Бартлби — это редкие (или не редкие) фотографии, архивные материалы, видеозаписи, аудиозаписи, которые я с трудом разбираю, так как между мной и некоторыми Бартлби стоит языковой барьер. Любительские рисунки, шизоидные арты, эскизы к татуировкам, переведённые статьи, зарисовки, сделанные художниками в залах суда, куда не пускали прессу. Обложки книг, сами книги, написанные либо Бартлби, либо кем-то другим, но всегда о них. Случайные кадры, которые, на мой взгляд, идеально отображают суть Бартлби: пустота в глазах, оскал зверя, скрытый под натянутой улыбкой. А ещё: газетные ксерокопии, воспоминания современников, интервью коллег по работе, показания свидетелей, точные описания мест обитания и невнятные дополнения к их жизни — всё, что, так или иначе, отражает природу Бартлби. Отрицание, отторжение. Сплошной бунт.

Моя Коллекция Бартлби — это в первую очередь люди, не сумевшие найти себе места в жизни. Среди них: разбитые и неприкаянные, психопаты и манипуляторы, отверженные, опустошённые. Вечно пьяные ангелы, голые демоны, сомнительные знаменитости, потухшие звёзды. Странники и скитальцы, беглецы и бродяги. Ну и, конечно, писатели, которые могут быть авторами всего одной-двух интереснейших работ: мыслители, алкоголики, бездельники. Имён называть не стану. Не вижу в этом смысла.

Коллекция Бартлби — это мой круг друзей, к которым я обращаюсь за советом, на чьих ошибках я учусь. Все они либо мертвы, либо доживают свои дни в тюрьме или психлечебнице. Они — прошлое. Невосполнимая утрата для мира, как и их жертвы. Как и ненаписанные ими книги. Как и начатые, но брошенные ими дела. Пропущенные мечты. Выцветшие и стёртые надежды. Гении и сумасшедшие. Те, кто окончательно во всём разобрались. Те, кто ничего не поняли. Те, кто при жизни так и не обрели покой. Погубили себя. А что ещё хуже: некоторые из них погубили жизни других людей.

Разглядывая свою коллекцию Бартлби, вглядываясь в выражения лиц этих людей, изучая их биографии и привычки, я узнаю о них больше, чтобы знать, как не надо себя вести. Когда ребёнка спрашивают, кем он хочет стать, он, как правило, отвечает: хочу быть как папа. Или как брат. Или как ещё кто-то, кого он знает или просто видит на экране. Кем восхищается. Кем гордится. Мне кажется, что важнее знать: кем становиться не следует.

Мы гуляем с Евой по Парку Вдохновения. Вокруг ни души. Я отлучаюсь, чтобы справить нужду. Ева зовёт меня по имени. Я не отвечаю. Ева зовёт меня снова — на этот раз громче. Нет ответа.

Ева кричит мне, но как-то неуверенно:

— Бартлби?

— Да здесь я, здесь, — говорю.

И выхожу к ней, раздосадованный, так как вообще-то я собирался неожиданно выпрыгнуть из-за дерева и напугать её.

Ну да ладно. В другой раз как-нибудь.

Дом с красной дверью

Когда я размышляю о тех героях, которых я придумал, и об их историях, которые они рассказывают мне, я представляю себе огромный особняк, расположенный где-то на отшибе: возможно, посреди черного, выжженного поля — необъятного, как сам бог или небо. Я называю этот особняк Дом с красной дверью. Снаружи этот Дом выглядит уютным и безопасным местом. Три этажа, в занавешенных окнах горит мягкий свет. Фасад белого цвета, никаких трещин. Дом не выглядит устрашающим. Или заброшенным. Глядя на него, вы не скажите: Дом Зверя, Дом Ужасов, Дом с Привидениями. Скорее: Дом Мечты, Дом Снов, Дом Сладких Грёз. Появится желание попасть внутрь, заглянуть за дверь. Я уверен. Непреодолимое желание. Тяга, которую не побороть. Пройтись по этажам, погулять по коридорам. Посетить все комнаты, спальни. Обследовать каждый угол. Заглянуть в шкафы, прогуляться по чердаку и, наконец, спуститься в подвал. Увидеть, что творится за каждой дверью. У Дома много секретов, и вам не терпится разгадать их. Дом старый, как мир. Дом был и будет.

…все сюжеты и линии ускользают от меня, повествование кто-то перехватывает, как сигналы телефона. Компас сломался. Карта местности, которую мне выдали в туристическом агентстве, оказалась подделкой. Рисунок, сделанный ребёнком на выдубленной человеческой коже. Я крепко держу поводья, которые превращаются в змей, кусают меня, и выскальзывают из рук. Чёрные лошади лязгают зубами, ржут надо мной и, фыркая, разбегаются в разные стороны, теряются среди деревьев. Мой дилижанс, окутанный пламенем, катится своим ходом. Я чувствую жар у себя за спиной. Мой фрак горит. Поездка закончилась. Постройте новый маршрут. Вниз с горы, ведущей вверх. Кто-то толкает меня, спрашивая, собираюсь ли я платить за проезд. Поворачиваю голову. Передо мной стоит Дрозд с розовым хохолком. Вид недовольный. Крылья скрещены на груди. Птица качает головой, стучит клювом по могильному камню, надпись на нём: ЗДЕСЬ СПИТ БОГ. По соседству ещё один камень, такой же сырой и серый, надпись шрифтом поменьше: ЧЕЛОВЕК ТОТАЛЬНОЙ НЕНАВИСТИ. «Распишетесь?», спрашивает меня Дрозд каким-то мурлыкающим голосом. И протягивает мне бритвенное лезвие, а я замечаю, что из тысячи таких же лезвий состоят оба его крыла. Я спрашиваю у Дрозда: «Так ты и есть Бог Лезвий?». А он говорит: «Курлык». Дрозд откашливается и говорит: «Определённо». Потом взлетает, цепляет меня когтями за плечи и тащит за собой к солнцу. Выше и выше. Я смотрю, как земля уходит у меня из-под ног и становится всё меньше, пока не исчезает совсем. Мы среди облаков. Летим, а потом Дрозд говорит: «Мы вам перезвоним» и отпускает меня. Я закрываю глаза, готовый разбиться, кричу, но не слышу себя, а когда открываю глаза снова, я уже на земле, в руках я сжимаю кожаные плети: я наказываю двух девушек, которые стоят передо мной на четвереньках. Спины их выгнуты, загорелая кожа блестит от пота, линии бёдер, соединяясь, напоминают два идеальных сердца. Меня слепит свет — яркий, жёлтый, неестественный. Кто-то кричит издалека: «Камера. Мотор. Начали». Кто-то кричит: «Просто танцуй или хотя бы открывай рот под музыку». И, сам того не желая, я замахиваюсь, но прежде, чем плеть опускается, я оборачиваюсь, так как в этом момент у меня за спиной раздаются громкие звуки ремонта: кто-то сверлит стену…

Что касается Дома. Скучать в Доме не приходится. Такого чувства в Доме не бывает никогда. Если скучаешь в Доме, наедине с собой, то логично предположить, что другие люди, находясь рядом с тобой, разговаривая или просто соприкасаясь с тобой в жизни, тоже будут скучать. В Доме все истории только для тебя одного. За каждой дверью свой мир. Каждая комната — будь то спальня, гостиная, ванная комната или чулан — хранит свою историю. Хватаешься за ручку, ржавую, золотистая краска облезла, поворачиваешь её по часовой стрелке и тянешь на себя. Заходи, устраивайся удобнее. Смотри, слушай. Можешь записывать за героями: у них тут бурная жизнь, не то, что у тебя, неудачник. То, чего ты никогда не увидишь. Фантазия взяла верх.

…по обеим сторонам от меня то и дело возникает какая-то романтическая мишура, липкая, как паутина, слюна, скапливающаяся во рту с бодуна, или сперма, что томится в режиме ожидания, находится на низком старте в члене. Всё это сильно сбивает с толку, пробираясь через дебри густых лесов, я вынужден идти по скользкой тропе, которая пролегает через бурлящее болото. Я прыгаю по кочкам, которые на самом деле являются торчащими из-под мутной, тинистой, зелёной воды ягодицами. Поверхность болота пузырится, вспенивается. В нос мне бьёт самый мерзкий запах из всех, я отворачиваюсь от него, чтобы не задохнуться. Я с трудом сдерживаю рвоту, так что в спешке ретируюсь из этой комнаты, шагаю по коридору Дома с красной дверью и захожу в другую. Я получаю удовольствие от того, что просто открываю двери.

Возвращаюсь к своему Дому так же, как остальные люди возвращаются туда, где живут и ночуют, в конце трудного рабочего дня. Они смотрят сериалы, а я захожу в Дом. Они встречаются с друзьями, а я разговариваю с мёртвыми из своей Коллекции Бартлби. Дом — это моя крепость. Дом — это моя тюрьма. Дом — это огромный кинотеатр под открытым небом, где показ ведётся для меня одного. Дом — это оранжевый торговый центр с тысячей магазинов и фуд-кортом, где всё бесплатно: бери, пожалуйста, сколько унесёшь. Дом у меня в голове, и строительным компаниям его не снести. Никто не будет делать в нём ремонт. Пока я в Доме, я свободен. Если невыносимо, то достаточно закрыть глаза и зайти в Дом с красной дверью.

…ладно, говорю я Агентам, которые следят за мной из-за кустов и деревьев и разговаривают со мной через звуки ремонта, который делает кто-то из соседей. Агенты нападают на меня, пока я чищу зубы, и всё-таки допрашивают меня, даже не дав одеться.

— Я никому никогда не желал зла, — признаюсь я Агентам. — Не было такого, чтобы я хотел кому-то навредить. Потом я занялся изучением этого вопроса в рамках какой-то истории. А когда вопрос был изучен, то я уже не мог смотреть на девиантное поведение, как на абсолютную проблему. К сожалению, я не вижу эту проблему только с одной, конкретной стороны. Мне открылись все её составляющие. Истинные причины. Подоплёки. Соединительные линии. Вся красота безумия. Веселье без эмоций — безудержное, как семяизвержение.

Я говорю Агентам, которые пытаются переварить сказанное и выглядят озадаченными:

— Вы грустные, потому что не выкладываете свои снимки в Сеть, парни. Пускай весь мир смотрит на вас. Получайте оценки к своей жизни. Делитесь впечатлениями с друзьями, а меня оставьте в покое.

Агенты спрашивают, почему бы мне самому не поступить также.

— Мне не нужны критики, мне не нужны слушатели. Я сам себе критик и слушатель. Я воспитанный и хороший мальчик, спросите мою мать.

Они спрашивают, как я себя вообще чувствую, как будто мы друзья, но я знаю, что им от меня что-то нужно. Приходя всякий раз как с проверкой, они не называют истинной причины своих визитов.

— Я безумен, я устал, я ушёл, — отвечаю я, выпроваживая их из своей ванны, а затем и из квартиры, в которую я их даже не впускал.

Агенты оставляют меня в покое на какое-то время. Они берут с меня слово, что я запишу видеообращение к своему поколению, и я вынужден говорить:

— Вставляйте свои эрегированные пенисы огромные как многовековые дубы кривые и ровные одинокие и скрещенные со стволами других деревьев в слезящиеся плачущие вагины слипшиеся от пота скользкие подмигивающие но всегда грустные и двигайтесь в них уверенными толчками совокупляйтесь в лесах на полях и лугах в салонах машин в прокуренных вип-кабинках ночных клубов на влажных смятых простынях съёмных квартир на берегу озера на рассвете на камнях на песке или в снегу если сможете думайте о том что вы уникальные наслаждайтесь собой как никем другим а потом наслаждайтесь друг другом потому что вы прекрасны потому что если вы начнете думать обратное если осознаете всю глубину собственной никчемности вы сойдете с ума.

Молодые девушки в приёмной у стоматолога удивляются, почему я смотрю на них чуть пристальнее других посетителей. Пугаются и говорят, что я смотрю сквозь них. «У меня плохое зрение», говорю: «Не принимайте на свой счёт». Они кивают, но это не устраивает их. «Не могли бы вы смотреть на кого-нибудь другого?». Я говорю: нет проблем. И отворачиваюсь. Любуюсь облезлой краской на стене. У себя в голове я уже истерзал их в Доме.

…я покидаю Дом с красной дверью и продолжаю свой грустный, невнятный рассказ для этих стен, ремонтных работ, соседей-алкоголиков, сидя в чужой квартире, без денег, без дома, уставший от себя. Я не знаю, куда себя деть, не знаю, как мне жить. Я хочу общаться с людьми, я не хочу видеть никого, даже Еву. Я знаю всё, я забыл собственное имя. Я устал и обессилен, меня госпитализировать бы нужно по уму. Я веду этот скомканный разговор с одной целью: чтобы не уснуть.

Лёд & Каньон

Вот сжатая, но точная вереница событий прошлого лета, когда я только вернулся из армии и, находясь в разбитом состоянии, пытался найти своё место в жизни.

Я звоню парням из кряк-бригады, своим прежним друзьям, чтобы узнать, какие у них планы на будущее: все они, как один, либо пьют на выходных, либо прямо заявляют, что ничего интересного не происходит, и на том разговор заканчивается. Никто из них не предлагает встретиться, я тоже ничего не говорю. Денег у меня нет, возможностей тоже. Кое-кто из них собирается помочь мне с работой, но когда я перезваниваю, не отвечает…

Я звоню Янни Плаку, хочу заехать к нему, чтобы хоть как-то скрасить тоску, но Янни говорит, что его нет в городе.

— А где ты? — спрашиваю.

— Катаюсь, — говорит.

— Когда обратно? — спрашиваю, скрипя зубами.

— Надеюсь никогда, Блабл, — отвечает он и смеётся.

Я слышу, как на заднем фоне у него разговаривает девчонка…

Я звоню в какой-то отдел управления персоналом, разговариваю с какой-то Куклой, спрашиваю, что с моей кандидатурой. Называюсь, она просит подождать.

Звонок сбрасывается.

Я звоню снова.

— Со мной обещали связаться. Я всё ещё жду ответа от вашей компании.

Кукла спрашивает — резко, как будто это всё объясняет:

— Кто вам это пообещал?

— Та из вас, с кем я разговаривал.

— Назовите имя.

Я называю своё имя.

— Не ваше имя, — Кукла вздыхает: — Имя девушки, которая проводила с вами собеседование.

— А у вас их много? — отвечаю я, уверенный, что эта конкретная Кукла и есть та самая девушка, которая проводила со мной собеседование…

Хожу по деревообрабатывающим предприятиям города, разговариваю с технологами, наладчиками станков, инженерами по качеству, операторами станков, конструкторами и проектировщиками, мастерами цехов. Спрашиваю: могу ли я походить поучиться.

— Я не буду мешать, — говорю. — Вы и не заметите, что я здесь.

Но все они, как сговорились. Каждый перекладывает ответственность на другого, выставляет себя этаким скромным винтиком в механизме производства. Все они говорят мне, чтобы я обращался сразу в отдел управления персоналом. Эти мужики говорят мне:

— Вопросы трудоустройства решаются там.

— Но вы не против того, чтобы обучить меня?

— Такие дела нужно решать в отделе кадров.

И я иду в отдел кадров. Разговариваю с Куклой.

А уходя из таких мест, я чувствую небывалую досаду. В груди у меня расцветает отравленный цветок. Я замечаю кое-что общее и важное во всех этих фирмах. Никто не спрашивает у меня документов. Никто не смотрит на мой диплом. Видеонаблюдения в таких местах, расположенных на отшибе, как правило, не бывает. Охранников тоже. Откуда я взялся? Непонятно. Я могу быть кем угодно. Я могу преследовать совсем другие цели: не те, которые озвучиваю. Например, я могу выбирать среди Кукол самую красивую. Проводить свой личный конкурс красоты, о котором буду знать я один.

Это наблюдение становится моей тайной…

Ничего не получается и, не зная, чем ещё себя занять, впервые за много лет я уезжаю в Сухое Дно к сестре — возвращаюсь домой, если так можно сказать.

Я думаю напиться там от безысходности, но муж моей сестры подхватил какую-то инфекцию, он принимает антибиотики, не до веселья, в общем. Так что я просто листаю книги из библиотеки сестры: что-то перечитываю, но большинство ставлю обратно на полку. Пишу несколько неплохих повестей, отправляю их Янни Плаку по электронной почте, но он не отвечает. Помогаю старшему племяннику собрать конструктор. Он сильно удивляется, когда узнаёт, что у меня нет денег на мороженое для него.

— Совсем-совсем? — спрашивает племянник.

— Похоже на то, — говорю, а сам чуть не плачу.

Я хожу по Сухому Дну, заглядываю в те места, которые когда-то имели значение, а теперь выглядят серыми и скучными. Людей нет. Ни парней, ни приличных девушек. Все военные. Утром на работу, вечером с работы. Только форма мелькает.

Я много курю, сижу у реки, о чём-то думаю, что-то вспоминаю. Но так же быстро всё забываю, мысли ускользают от меня. В один из дней я понимаю вот что: я совсем ничего не чувствую…

Тем же летом, но позже. Меня приглашают стажироваться на должность помощника инженера в небольшую фирму, занимающуюся производством мебели в стиле «лофт». Радостный, но настороженный, я посещаю предприятие, которое находится в одном здании с офисом. Кабинета нет, рабочее место оборудовано прямо в коридоре — рядом с цехом покраски. Программа для работы — не профессиональная. Нелицензированное ПО. Инженер, за которым меня закрепляют, отсутствует и никто не знает, когда он появится. Кукла даёт мне пробное задание: сделать инструкцию к сборке кресла, выполненного из поддонов. Запах краски бьёт по мозгам. Проработав полдня, я уже ловлю вертолёты, меня тошнит, а когда я иду пообедать, меня вырывает в мусорное ведро на улице. Назад не возвращаюсь…

Мне звонит Экса, моя бывшая подружка, которая в своё время называла меня то ли Корпускула, то ли Катапульта — уже и не вспомнишь. Предлагает встретиться.

— Зачем? — спрашиваю.

— Обязательно нужна причина?

— Так-то да, — говорю.

— С каких это пор?

— С тех пор, как я съехал от тебя.

— У тебя другая пассия?

— Нет. Но я стал дико занят.

— Чем это? Самобичеванием?

Экса смеётся. Шутница.

Я не отвечаю. Она меняет тактику.

Спрашивает каким-то мурлыкающим тоном:

— Ты у себя?

— Нет, — говорю. Вру ей.

А сам осматриваю свою пустую квартиру.

— Не понимаю, как ты там можешь жить?

А я, например, не понимаю, как могут жить все остальные? Но я молчу.

Экса говорит с тоской:

— У меня остались кое-какие твои вещи.

— Сожги их, — говорю. — Мне плевать.

— Если ты дома, я могла бы завести их к тебе. Или сам заезжай, когда время будет.

Я не отвечаю. Она говорит:

— Просто приезжай, ладно? Вещи я выброшу, если ты, правда, этого хочешь.

— Зачем тебе это? — спрашиваю.

— Что именно?

— Зачем ты звонишь мне?

Она вздыхает.

— Сама не знаю.

А потом говорит:

— Просто ты не такой, как все?

И хотя это звучит, как вопрос, я не отвечаю, так как устал повторять людям, что я такой же, как все, но посторонний, чужой…

Мне звонит Янни Плак. Рассказывает, как круто он проводит время с одной девчонкой. Я спрашиваю:

— Это на неё ты слюни пускал?

— И не только слюни, — отвечает Янни Плак, смеясь.

Настроение у него приподнятое.

Я спрашиваю, чтобы приструнить его, хотя прекрасно знаю ответ:

— Мокнул конец?

— Что? Я… Ну… Кхе. Нет, Блабл.

— Тогда не выделывайся, — говорю.

Как будто я не знаю, зачем он звонит: чтобы рассказать о своей жизни, поделиться радостью, спросить совета. Янни Плак пересказывает, где был, что делал, говорит о своих чувствах к этой девушке: он едва знает её, но уже считает, что влюбился. Вот что тут скажешь? Романтик двадцать первого века. Тот, кто заранее олицетворяет девушку, приписывает ей чуть ли не культ божества, а сам лишь мастурбирует на её фото в Сети.

Я слушаю его, стиснув зубы, поддакиваю, говорю, что рад за него. Потому что Янни — единственный человек, который звонит мне за последний месяц, не считая бывшей, моих родителей и пары Кукол. Пока он выговаривается, я выкуриваю три сигареты. Сжимаю пустую пачку, понимая с горечью: на новые сигареты денег нет…

Сдаю кровь, как донор, в специализированном центре, куда от нечего делать наведывался студентом. Я здесь впервые с тех пор, как вернулся из армии. Запасаюсь терпением, потому что, как и в прошлые посещения, приходится отвечать на один и тот же вопрос врачей. А именно: в чём смысл моей выцветшей татуировки на предплечье? Клоун, который ни добрый, ни весёлый. Символ двуличия и лицемерия. Улыбка не значит радость. Всё относительно. Но я говорю только то, что они, эти врачи, хотят услышать.

— Это? Да ерунда, — говорю. — Не обращайте внимания.

— Но что-то ведь она значит? Конкретно для вас?

— Только то, что я был молодым и глупым.

Врачи-девушки смеются, потому что в их глазах — я такой и есть. Меня это не злит. Их наивность кажется мне милой. Они ведь не знают, что я сплю исключительно с их ровесницами. Взрослые девушки, как я люблю. Но что важнее: им плевать на меня и мою руку. Они отвлекают меня, пока затягивают на моей руке жгут. Обрабатывают кожу на татуировке спиртовой салфеткой и вводят иглу в вену, которая чётко выделяется на лбу клоуна, как настоящая: прямо промеж его бровей, если бы они у него были.

Полученные деньги я трачу на сигареты и сочный бургер, который съедаю на ходу, по дороге в пустую квартиру, радуясь тому, что сегодня можно не идти на обед к родителям, как я делаю это обычно каждый день…

Я зависаю на Чёрном озере, плаваю, провожу там много времени, пока солнце ещё печёт, а погода позволяет. В один из таких дней помогаю ребёнку выбраться из воды, но это пустяк на самом-то деле. Уже стемнело, когда мальчик десяти-одиннадцати лет заплыл на середину озера и боялся возвращаться обратно. Он испугался, что не может нащупать ногами дно, и запаниковал. Я заметил его с пляжа. Нырнул в воду, доплыл до него и сопроводил до берега. За это его старшая сестра пригласила меня присоединиться к их компании у костра. Её друзья горланили пьяные. Она сказала: они здесь с ночёвкой. Девчонка вроде как винила себя за то, что недосмотрела за братом. Или просто хотела, чтобы я так думал. Смеялась над всем, что я говорил. Прижималась ко мне. Склоняла меня выпить, но к тому времени я уже завязал. Позже ночью, когда её брат уснул в криво поставленной палатке, а её друзья попадали, кто на песок, кто в спальники, мы отошли с ней к деревьям и страстно сплелись телами на сыром песке. Когда она, покачиваясь, ушла спать к брату, я вышел на проезжую часть, поймал машину до города и больше никогда не видел её…

Когда я прихожу к родителям на ужин, они говорят, что им нужно серьёзно поговорить со мной. Я голоден. Я сильно похудел. А когда я ем, я стараюсь не говорить с набитым ртом. Но родители ждут ответа, и я киваю им.

Отец говорит:

— Мы решили, что должны внести кое-какую ясность. Прояснить ситуацию, связанную с твоей квартирой.

— Я слушаю, — говорю.

— Мы считаем, что квартиру следует продавать. У тебя совсем нет мотивации что-либо предпринимать в этой жизни. И пока у тебя есть квартира, ты так и продолжишь бездействовать.

— Тебе нужна цель, — говорит отец. — Пора уже взять себя в руки и повзрослеть.

— Понятно, — говорю.

— Мы продадим твою квартиру, ты это понимаешь? Тебе негде будет жить. Тебе придется идти работать.

— Я вообще-то над этим работаю, — говорю.

— Ты проёбываешься. И всё тут.

Мать говорит, обращаясь ко мне:

— Значит, работай лучше. Срок до конца лета.

— Ясно.

— Квартира не должна простаивать, — говорит отец, продолжая напирать. — Приходишь туда только для того, чтобы от девчонки очередной отмыться. Нравится бродяжничать?

Я не отвечаю.

Мать смотрит на меня.

Я — ноль реакции. Радуюсь еде.

— Что-то ещё? — спрашиваю.

Отец говорит:

— Ты должен работать, чтобы содержать себя.

— Это логично, — говорю.

— Тогда что ты нам всем мозги делаешь?

— Я просто пришёл повидаться, — говорю.

— Ты пришёл поесть, потому что у тебя нет денег на еду. И нет бытовой техники в квартире, на которой эту еду можно было бы приготовить.

— И это тоже, — говорю. — Приятное с полезным.

А потом они говорят что-то ещё на счёт того, что я безответственный, некоммуникабельный и вообще — как мне слышится — позор семьи. Впрочем, меня это не удивляет. Но я стараюсь не слушать их. Как можно скорее доедаю и ухожу, благодарю их за вкусный ужин. Сожалея только о том, что завтра мне снова придётся прийти к ним. Они это знают, и потому не пробуют остановить меня, чтобы сказать ещё что-нибудь…

Звонит Берч, мой старый друг, который в своё время, как и я, отделился от кряк-бригады. Я не отвечаю ему, потому что знаю: Берч наверняка позовёт меня выпить, а мне будет трудно удержаться. Потом чувствую себя ничем не лучше других и перезваниваю. Перекидываемся парой слов. В итоге Берч, разумеется, предлагает выпить. Я с трудом отказываюсь. Мне очень хочется встретиться с кем-нибудь и просто поговорить.

На заднем фоне у него дикий шум.

— А ты где? — спрашиваю. — В «Проказнике»?

— Коматозники? — переспрашивает Берч. — Ты о чём?

— В «Проказнике», — говорю. — Ты в баре?

— Ох, «Проказник». Понял. — Берч кричит: — «Проказник» закрылся. Я в баре. Приезжай.

— Что за бар? — спрашиваю.

— Какая тара, Блабл? Ты о чём вообще?

— Как. Называется. Бар.

— «Кости Козы». Знаешь такой?

— Конечно.

— Ты где? — спрашивает Берч криком. — Я вызову тебе такси.

— Я не приеду, — говорю.

Музыка у него гремит громче. Кажется, что Берч говорит каким-то механическим голосом. Как будто перекидываешься словами с роботом или музыкальным автоматом.

— Педро? Ты что, правда, назвал меня Педро, Блабл?

И прежде, чем я успеваю что-либо ответить, разговор обрывается. Я жду, пока Берч перезвонит. Но этого не происходит. Перезваниваю ему сам — он недоступен.

Я осматриваю свою пустую квартиру и вздыхаю…

Встречаюсь с Янни Плаком в каком-то кафе, он покупает мне обед. Я слушаю его историю любви. Врубаюсь в его страдания. Жую, пью кофе. Даю пару никчемных советов. Но даже тогда он не успокаивается. Просит послушать запись телефонного разговора (его и этой девчонки), но мне это быстро надоедает. Он спрашивает:

— Я всё правильно делаю?

— Будь раскованным, — говорю. — Судя по записи, ты сильно напрягаешься. Пытаешься впечатлить её.

— Это так заметно?

— Она ведь не глупая, эта девушка? Или глупая?

Янни Плак не сразу понимает, что это вопрос.

Он говорит, как будто защищает её:

— Нет. Она умная.

— Значит, она понимает, что нравится тебе.

— А мне что с того?

— Веди себя естественно. Не пытайся казаться находчивее, ты у нас не самый большой оригинал. Без обид. Просто будь честным с ней. Если ты чего-то не знаешь, попытайся восполнить этот пробел, а не неси какой-то бред. В другой раз, когда подвернётся случай, блеснёшь умом. Если она просит тебя чем-то помочь — не отказывайся, даже если не умеешь этого делать. Девушка должна быть уверена, что может положиться на тебя. Не нужно бояться. И не нужно ждать, пока она бросится на тебя. Ты даже не целовался с ней.

— Случая как-то не было, — отнекивается он.

— Ты катаешься с ней целыми днями.

— Это ничего не значит, Блабл. Нужен момент, понимаешь?

— Ты слышишь себя вообще? Ты уже в моменте. Что тебе ещё нужно?

— Не знаю, Блабл. У неё настроение меняется каждую минуту. Я пытаюсь предугадать. Но пока не получается.

— Ясно.

Я доедаю обед. Мы прощаемся. Я замечаю, что Янни какой-то расстроенный.

— Если хочешь, я могу поговорить с ней.

Он сразу приходит в себя.

— По поводу?

— Не знаю, — говорю. — На счёт её депрессии.

— Она не станет с тобой разговаривать.

Мне не нравится, каким тоном он это произносит.

Янни Плак говорит, извиняясь вроде как:

— Но я обязательно познакомлю вас.

— Круто, — отвечаю, хотя так не думаю.

— Позже, — говорит он.

— Буду ждать, — говорю я. И на том мы расходимся…

Ещё были многочисленные попытки устроиться в компании по производству и продаже мебели с названиями вроде «Стамеска», «Рубанок», «Деревянная лошадь», «Ящик с инструментами». Не трудно догадаться, что ни в одно из этих мест меня так и не взяли…

Все девчонки в то лето были на одно лицо, все они хотели от меня чего-то большего. Они не понимали, почему я не иду работать грузчиком в какую-нибудь торговую сеть или продавцом-консультантом в винный магазин, а я не объяснял им этого. Они не поняли бы меня. Им нравилась моя беспечность, мой азарт, но, осознавая, что я такой безрассудный и импульсивный всегда и во всём, они бросали меня. Каждый день я хотел напиться, но откладывал это дело на завтра, я хотел написать роман, но бросал всё, что начинал, хотел прикончить кого-нибудь, но не знал, как именно это сделать, хотел утопиться в озере, но, когда решился, как раз начались холода, а в груди у меня уже образовалась дыра…

В конце лета родители выставили мою квартиру на продажу, и даже здесь у меня не было права выбора, потому что они оба были собственниками моей квартиры, а я в ней был просто прописан. Должен признать, это сильно ударило по моему эго. Это подкосило меня. Родители устали ждать, пока я возьмусь за ум — так они сказали мне. А ещё они сказали, что у меня есть два варианта. Идти служить, как служили они, либо переехать к ним и искать работу дальше. В гневе я выбрал третий вариант. Набрал номер, который значился в моём стареньком телефоне как Экса. Она поломалась ради приличия, а через два дня я уже драл её на столе в её квартире. И это тоже было для меня поражением.

Но до этого я успел возненавидеть всех вышеперечисленных людей, и даже тех, кого не знал. Я возненавидел себя и господа бога — за непонимание, отсутствие выбора, невозможность обрести покой, просто жить, радуясь всякому бреду, как остальные.

Когда хочется сбежать, но некуда податься

Все хотят знать, что с ними не так.

Этими словами Ева встречает меня на парковке торгового центра, весь первый этаж которого занимают салоны мебели. У меня только что проходило собеседование в фирму «Ампирные Спальни», куда меня не взяли дизайнером-консультантом. Как сказал бы мой отец: «Всё стабильно, сынок? Всё — никак, да?».

— Не знаю, чем я не устроил их на этот раз.

Я обращаюсь скорее к полупустым парковочным рядам, просто мысли вслух или даже крик души, если угодно, но Ева говорит мне в ответ, когда я забираюсь в машину:

— Все хотят знать, что с ними не так.

Я смотрю на неё.

— И что это значит? — спрашиваю.

— Просто все хотят знать.

— Понятно, — говорю.

Ева надевает солнцезащитные очки, пристёгивает ремень безопасности. Она следит взглядом за тем, чтобы я тоже пристегнулся.

Когда мы выезжаем на проезжую часть, какой-то исполнитель по радио, имя которого, как мне слышится, Секира Тридцать-Девять, начинает петь такие вот слова:

«Пот ручьём бежит с бровей, Кот с ружьём визжит: убей».

Секира Тридцать-Девять не поёт, а даже кричит мне:

«Гони мышей. Убей их всех, убей, эй-эй, убей!».

— Ты тоже это слышишь? — спрашиваю у Евы.

— Что именно?

— Эти слова?

— Ну да.

— О чём эта песня, как ты думаешь?

— О любви? — отвечает Ева неуверенно. — О чувствах?

— Да. О любви, точно.

— Ну, давай. Расскажи мне, о чём в ней поётся.

— Ты всё правильно сказала.

Я выключаю проигрыватель.

Ева злится на меня, но я не спрашиваю причину.

Вчера я весь день просидел одетый в ванной, смотрел, как из крана мне на ботинки лилась горячая вода. Слушал какие-то песни русских рэперов из подборки типа «20 горячих новинок недели» и рыдал, потому что не мог понять ни единого слова. Накануне мне отказали в должности сборщика мебели. Аргументировали это тем, что у меня нет водительских прав. Мы разговаривали с Куклой по телефону, пока я сидел в ванной, а в спальне гремела музыка, которая вообще-то должна была заглушить звуки ремонта, но тот всё равно стучал мне по мозгам с ещё большей силой.

Кукла говорит по телефону:

— Я объясняю вам. Нужно будет кататься по адресам заказчиков. Выполнять работу в разных точках города. Сборщики не сидят на месте. Они должен быть мобильными, как вы не понимаете? В течение дня один сборщик объезжает семь-восемь адресов. Поэтому нужны права. А лучше — свой автомобиль. Всегда нужно оставаться на связи, а вы сказали, что общение через социальные сети для вас неприемлемо. Тогда чего вы ещё хотите?

— Я готов перемещаться на автобусе, — говорю. — Если надо, я пройду все эти адреса пешком. — Я сдаюсь и говорю: — Мне просто нужна работа. Я хороший сотрудник.

— Решение принято. Ваша кандидатура не подлежит пересмотру. Вы не соответствуете требованиям, выдвигаемым на данную должность. До свидания.

Я не подхожу этой компании. Я не подхожу этому миру.

Вода, в которой я сижу, мутная, синеватого оттенка. Как цвет моих джинсов. Телефон выскальзывает у меня из рук, падает в воду. Со стуком опускается на дно ванной.

Раздаётся звонок, потом ещё один.

Я достаю телефон из воды, вытираю его.

Смотрю на него в ужасе. Он звонит.

Старая «Нокиа» — вечность не предел.

Отвечаю на звонок.

— Хм?

— Ну как ты там, Бартлби?

— Ничего необычного, Лесли. Как ты?

С парковки торгового центра мы едем в кафе «Кусь». Заказываем обед. Ева копается вилкой в салате. Я ем бургер. Полупустой обеденный зал. Посетителей почти нет.

Телевизор, закреплённый под потолком, показывает новости без звука: что-то о предстоящем конце света.

— Я хочу уехать, — говорит Ева.

— Куда?

— Просто туда, где ты будешь счастлив.

— У меня вроде всё хорошо. Разве нет?

— Нет. Не хорошо.

— С чего ты так решила?

— Потому что прошлой ночью ты схватил меня за горло и тряс, крича: умри, сука, я хочу, чтобы ты сдохла.

Поднимаю глаза. Смотрю на неё. Она не шутит.

— Я даже не помню этого.

— Потому что ты… спал. Вроде как.

Я качаю головой. Кошмар.

— Так ты из-за этого злишься?

— Нет. То есть да. То есть я не злюсь.

Ева вздыхает и говорит, не глядя на меня:

— Меня бесит та жизнь, которую нам навязывают. Я не хочу так жить. Я хочу, чтобы ты был спокойным и добрым со мной. Я хочу, чтобы мы путешествовали. Я хочу… — она осекается. Я беру её руку. Это придаёт ей уверенности. — Я хочу, чтобы ты увидел море. Это очень красиво. Тебе обязательно понравится.

Я не отвечаю. Ева смотрит на меня.

— Я не могу сделать тебя счастливым. Я самая бесполезная девушка из всех.

Я качаю головой, Ева плачет.

Спустя какое-то время — мне кажется, вечность — Ева успокаивается. Она оплачивает счёт. Мы выходим на улицу.

— Мне пора возвращаться на работу.

— Пока, — говорю я.

Она садится в машину.

— Тебя подвести?

— Куда? — спрашиваю я.

— Не знаю, — отвечает. — А тебе куда-нибудь нужно?

— А мне куда-нибудь нужно? — говорю. — Я не знаю.

Ева улыбается. Глаза у неё красные.

— Я пройдусь, — говорю. — Спасибо.

— Я позвоню, — говорит она напоследок. И уезжает.

Я натыкаюсь взглядом на парочку, они идут в обнимку прямо по тротуару.

Я думаю, куда мне податься. А потом просто иду за ними.

Мог бы, но никогда не стану

…полагаю, я мог бы стать технологом на мебельном производстве. Я мог бы работать на руководящей должности в офисе. Я мог бы выплеснуть свою злость наружу и таким образом освободиться от Духа. Я мог бы переехать в другой город, но это ничего не изменит. Я мог бы собрать коллективную жалобу на шум, исходящий от соседа-ремонтника, если бы другие жильцы дома были заинтересованы. Я мог бы стать монахом. Я мог бы присоединиться к культу. Я мог бы скормить крысу нищему. Я мог бы скормить нищего собаке. Я мог бы снова начать пить, но это ничего не изменит. Я мог бы сдаться в лечебницу. Я мог бы перестать думать о других девушках. Я мог бы записаться на приём к психиатру и выклевать ему весь мозг. Я мог бы посмеяться над твоей шуткой. Я мог бы купить презерватив стеснительной девушке. Я мог бы напомнить о своём существовании всем тем, кто похоронил меня, но нельзя объявляться нищим с пустыми руками. Я мог бы зашить себе рот, но Ева спрятала все швейные иглы. Я мог бы найти любую работу и просто жить. Я мог бы охотиться на китов. Я мог бы проектировать гробы. Я мог бы притвориться тобой. Я мог бы перестать ненавидеть себя. Я мог бы исчезнуть, и вот это уже звучит как план, верно?

В один из дней натыкаюсь на Анну-Гориллу, сестру моей бывшей, Эксы. Сталкиваюсь с ней в дверях кафе «Гвозди в спину», куда я захожу пообедать после проваленного собеседования в компанию по производству кошачьих лотков.

— Блабл? — говорит она. — Это ты?

— Нет. У тебя в глазах косит.

Мы обнимаемся. Я целую её в щёку. От неё пахнет сигаретами и ликёром.

— Что ты здесь делаешь, Блабл? В такое время дня нормальные люди вообще-то работают.

— А кто сказал, что у меня нет работы?

— Ну да, конечно.

Я спрашиваю, как там поживает Янни Плак. Они были близки одно время, пока она не вышла замуж за другого. Анна-Горилла меняется в лице и уходит дальше по улице, не говоря ни слова. Я плетусь за ней.

— Что он говорит?

— Он не в восторге от тебя. Как и моя сестра, к твоему сведению.

— Это понятно. Я не был с ней вежлив.

— Он не понимает, зачем ты поступил с ним так жестоко. Он считал тебя лучшим другом.

— Так и было. Пока он не предал меня.

— Нет, это ты предал его. Ты эгоист. Ты жалкий нарцисс, и я ненавижу тебя…

— …за то, что мы так похожи? Сложно спорить с отражением.

— Да пошёл ты. Не ходи за мной.

И на том мы прощаемся.

Остаётся ждать подвоха

Если вечером мы с Евой у неё дома, значит, я работаю над «Комментариями без текста», а Ева рядом: рисует эскизы одежды для животных, показывает их мне, я что-то советую, хотя ничего в этом не понимаю.

Иногда Ева проводит весь вечер за швейной машинкой. Преимущественно она шьёт комбинезоны для кошек и собак. А ещё для коз, уток, свиней и кроликов — но это уже так, ради смеха. Ева занимается этим ради собственного удовлетворения. Так же, как я работаю над книгой Янни Плака. Чтобы разрядиться.

Ева занимает должность технолога на крупном швейном производстве. Я пробовал устроиться туда учеником мастера, но меня не взяли: не то образование.

Ту одежду, которую шьёт Ева, мы отвозим в приют для животных. Когда-то у неё самой были кот и кошка. Они умерли с разницей в несколько дней, вскоре после смерти её отца.

— Я больше никогда не заведу животных, — сказала Ева. — Я боюсь того, что все, кого я люблю, когда-нибудь умрут.

Следуя моему совету, Ева создаёт профиль в Сети, где публикует лучшие из своих работ. Она набирает некоторую популярность. Люди спрашивают, где можно заказать такие костюмы. И вот я уже хожу на почту два раза в неделю, и это тоже работа.

Богатыми нас это не делает. Деньги идут в оборот. Но впервые за долгое время у меня появляется чувство причастности к чему-то.

— Если мы разбогатеем, ты станешь счастлив? — спрашивает Ева.

— Нет, не стану.

— Тогда что тебе нужно?