Бесплатный фрагмент - Истории сихемского камня

ПРОЛОГ

«…камни возопиют…» Лук.19:40, Авв.2:11.

Ох… Ох-ох-ох… Хоть покряхтеть немного, пока никто не слышит.

Вы удивлены? Вы думаете, что если я камень, то уже ничего не чувствую и ничего не смыслю? Ничего и ни о чём? Ни о чём и никак? Никак и никогда? Если вы меня сейчас не остановите, я могу бесконечно долго продолжать составлять эти пары наречий. Мне это в удовольствие.

Вы думаете, что если я молчу, то я и не совсем живой? Или совсем не живой? А вы уверены, что я всегда молчу? Ключевое слово в этой фразе — всегда. А не только в вашем присутствии.

А что если то, что вы слышите как треск камня в полдень или в полночь, — это моё кряхтение? Моя реакция на тех, кого я встретил за день? Или на те события, которые произошли за день? Или моя реакция на перепад температур? Как бы вы реагировали на +50 днём и −25 ночью? Посмотрел бы я на вас…

А что если то, что вы слышите как стук падающего камня, — это возмущение моих собратьев, которым повезло меньше, чем мне? Собратьев, которых не уложили в кладку колодезной стенки и потому они стали лёгкой добычей любителей чего-нибудь пошвырять и попинать? Этаких рыжеволосых сорванцов? Или черноволосых сорванцов? Или сорванчих? Что? Нет такого слова? Зато есть такое явление! И не всем это явление доставляет удовольствие! А как бы вы реагировали, если бы вас поднимали и роняли по несколько раз на день? Просто так? Без всякого смысла и цели? Или бросали бы в стену? А в стене, на минуточку, — я! Вам бы понравилось, если бы в вас бросали камнями? Хотел бы я услышать…

Что если я не молчу, а всего лишь не хочу с вами разговаривать? Что если я решил немножечко поиграть в обиженное дитя и надуть губки? Да и как тут не обижаться, если всякий мимо проходящий так и норовит не обратить на тебя внимания, а если и обратить — то как на бездушную каменюку? А я вовсе не бездушный! Просто я многоопытный. Долго живший и много видевший.

Вы спрашиваете — как долго? Как бы вам сказать? Вот вы знаете, например, сколько живут бабочки-однодневки, они же подёнки? Один день? А сколько, например, живут некоторые деревья? Такие как Мафусаил или Прометей? Нет-нет, я не путаю. И не умничаю. Проверьте в вашей Википедии! Это вы умничаете! И если не перестанете, то перестану я! Перестану рассказывать вам те истории, которые могут вам пригодиться. И кряхтеть перестану. И всё остальное перестану. И совсем-совсем перестану всё-всё-всё, а не только всё остальное…

Так вот, Мафусаил и Прометей — это имена не только героя Библии и героя мифологии, но и пары сосен, проживших не пару дней, как бабочки-однодневки, а по полтора с лишним миллиона дней! И не на двоих, а каждая! Сколько это в годах? Больше четырёх с половиной тысяч! Ещё раз повторюсь — каждая! А сколько, по-вашему, живу я? А вы спросите меня. Спросите-спросите. Спрашиваете уже? Так вот, отвечаю: дольше этих сосен. А сколько — не помню. Помню только много воды. Очень много воды. Помню себя в этой воде. И помню то, что было после воды. После потопа.

А что именно помню и кого помню — вот об этом и слушайте.

ГЛАВА 1. Встреча. Обещание. Поклонение

И прошел Аврам по земле сей до места Сихема, до дубравы Море. В этой земле тогда [жили] Хананеи. И явился Господь Авраму и сказал: потомству твоему отдам Я землю сию. И создал [он] там жертвенник Господу, Который явился ему. (Быт.12:6,7)

Что? Что вы говорите? Я? Уснул? Храпел? Ха-ха! Да вы в своём уме? Где вы слышали, чтобы камни храпели? Даже если они, то есть мы, камни, в почтенном возрасте дедов и прадедов. Мы же не люди!

Ну а если вы решили, что я слишком долго молчу, или что пауза перед началом первой моей истории затянулась, то, пожалуйста, будьте так любезны, не забывайте, что я камень. Не тормоз. Не пень. Не какой-то там медлительный Брадипус Тридактилус из семейства Фоливора. Думающий, слышащий, говорящий, но камень. А это значит, что моя скорость, скорость моих реакций, немного отличается от скорости вашей. Как это «немного»? Ну, примерно так, как продолжительность жизни полевой травы отличается от продолжительности жизни вашей, человеческой. А что до моего храпа, так это я прокашливался, прочищал своё горло, чтобы мой рассказ был для вас максимально понятен и приятен, а не то, за что вы имели подумать.

А теперь слушайте. И не говорите, что не слышали.

Много-много лет тому назад, так много, что вам и представить будет сложно, в то самое время, когда люди передвигались преимущественно пешком, а не в своих извергающих дым и шум механических колымагах, в смысле и назначении которых мы, камни, мало что понимаем, много-много лет тому назад, когда я был ещё самым обыкновенным камнем, а разговор людей с Богом не считался признаком расстройства личности, в нашей земле появился странный путник.

Нет-нет, не подумайте, и ног у него было две, а не четыре, и покрыт он был человеческой кожей, а не чешуёй звероящера, и питался он мясом баранов и молоком коров, а не сырыми корнеплодами и выращенными без ГМО эко-травами. Странным был мотив его появления в наших землях. Странным — с точки зрения сегодняшнего человека, привыкшего во всём искать личную выгоду.

Странным, потому что этот человек, оказавшись однажды на перекрёстке своей жизни, а именно как «перекрёсток» переводится имя города Харран, оказавшись на этом перекрёстке, человек по имени Аврам свернул на дорогу, ведущую от известного к неизвестному, от налаженной и обустроенной жизни комфорта и достатка к жизни по вере, со всеми её рисками и испытаниями.

Был Аврам по сегодняшним меркам не молод, хотя прожил на тот момент меньше половины всей своей жизни, но вопреки своему седому жизненному опыту он, как мальчишка, бросился с головой в волнующееся зыбкими волнами ненадёжности море приключений. Не был Аврам беден, что присуще зачастую бродячим пилигримам и странствующим бессребреникам, и знал цену трудом, мечом и по́том заработанного золота, но рисковал своим трудовым, путешествуя по землям дикарей и разбойников. Он не был похож ни на Индиану Джонса, ни на Лару Крофт, ни на Ноя, который задолго до них пустился в куда более небезопасный вояж, да ещё и на ковчеге. Не был Аврам одинок и холост, но поступил как человек, не обременённый какими-либо семейными обязательствами, как человек, руководствующийся эгоизмом, а не любовью в отношении зависимых от него родных и близких людей.

И всё это ради неуловимого, не поддающегося измерению или взвешиванию, не имеющего ни цвета, ни вкуса, ни запаха, эфемерного, сказочного, нереального обещания, услышанного Аврамом когда-то в Харране. Этим был странен Аврам. Впрочем, кажется, он хорошо осознавал, что важнее следовать за обещаниями Обещающего, чем тщательно сохранять всё то, чем тебя одарил Одаряющий. Даже если это один и тот же Бог.

И пошёл Аврам, как сказал ему Господь. И пришёл в землю Ханаанскую. И дошёл до места Сихем. И остановился там. И посмотрел вокруг. И увидел множество племён, населявших эту чужую землю. И вздохнул.

А я лежал. Просто лежал. Как лежал, наверное, уже очень давно, у дубравы Море́, в тени больших деревьев, корни которых уходили глубоко, туда, где я когда-то был частью чего-то бо́льшего, до потопа, до воды, до всего этого. Дубрава была старая. Старше меня? Не знаю. Может быть. Деревья ведь тоже живые, только по-своему. Они шумят на ветру, и если прислушаться, то можно различить: то ли это просто листья трепещут, то ли они переговариваются. Но деревья — не рассказчики. Они держат своё в себе. А я нет. Я — рассказчик. Хотя пока ещё не знал этого. Пока я был просто камнем, который лежит.

И вот пришёл Аврам. И остановился рядом. И встал. И стоял долго. Так долго, что я начал беспокоиться: не собирается ли он тут умереть прямо на мне? Нет, не на мне конкретно, а рядом, но всё равно неприятно. Но он не умирал. Он стоял и смотрел. А потом заговорил. Не со мной, нет. Я бы не ответил. Или ответил бы? Не знаю. Тогда не ответил бы. Сейчас, может быть. Но тогда я был просто камнем.

Он заговорил с Ним. И я услышал. Не голос Аврама. Голос Аврама я слышал — это обычный человеческий голос, ничего особенного, такие же, как у всех, кто проходил мимо меня тысячелетиями. Нет. Я услышал другое. Не голос даже, а… присутствие. Как будто воздух стал плотнее, как будто всё вокруг, деревья, трава, пыль, я, перестало быть просто деревьями, травой, пылью и камнем, и стало чем-то бо́льшим. Чем-то, что ждёт.

И вот тут я испугался. По-настоящему. Не по каменному, а по-настоящему. Потому что я понял: Аврам собирается строить жертвенник. А для жертвенника нужны камни. А я камень. И я лежал прямо здесь, рядом, удобный, подходящий, не слишком большой и не слишком маленький. Камень, который так и просится: возьми меня!

Признаться, перспектива оказаться облитым кровью, а затем быть обожжённым открытым огнём не вызвала во мне дикого, восторженного и неконтролируемого энтузиазма. Но желание узнать ещё немного, (читай: любопытство), о Том, Кого люди называют Господом, пересилило. А мне в тот момент показалось, что, став участником, а не только наблюдателем, обряда, или же таинства, жертвоприношения, я получу реальную возможность соприкоснуться с областью личных взаимоотношений человека и Бога.

И вот Аврам начал собирать камни. Он брал их один за другим, и я лежал и ждал. Может, меня? Он посмотрел на меня. Посмотрел! Взял в руки. О, эти руки: мозолистые, тёплые, пахнущие дорогой и по́том, и ещё чем-то, чему я не знаю названия, но что я потом узнал как запах веры. Он повертел меня, примериваясь, и положил. Нет, не на жертвенник. Рядом. Положил рядом. Меня не выбрали. Меня отложили.

Я не обиделся. Нет. Что вы! Камни не обижаются. Я просто лёг обратно. И смотрел. И слушал. И видел, как Аврам строит жертвенник из других камней, из моих соседей, моих собратьев, тех, что лежали рядом со мной, которые ничем не лучше меня, между прочим. И вот жертвенник готов, и вот огонь, и вот кровь, и вот запах, который я не могу описать, потому что у меня нет слов, потому что я камень, и слова это ваше изобретение, а я пользуюсь ими только по необходимости. Но если бы мог, я бы сказал, что запах этот был похож на… Нет. Не могу. Не скажу. Некоторые вещи не говорят. Их помнят.

И Аврам стоял у жертвенника и говорил с Ним. И я лежал рядом, не выбранный, не использованный, просто лежал и слушал. И в этом было что-то… не знаю. Что-то, чего я не испытывал раньше. Не тепло и не холод. Не тяжесть и не лёгкость. А как будто мне сказали: ты пока не нужен, но ты здесь не зря. Потерпи. Потерпи ещё. Тебе предстоит.

А ещё я подумал: как же мне повезло! Как же мне повезло, что я живу в Сихеме, в благословенном Сихеме! В Сихеме, который является плечами Господа, а именно так переводится его имя, плечами, на которые всегда можно опереться, не боясь, что они подломятся. В Сихеме, который является местом встречи с Идущим навстречу, местом получения обещания от Верного, местом поклонения Щедрому!

Тогда я узнал, что Сихем — это место поклонения.

ГЛАВА 2. Семейные традиции

Иаков, возвратившись из Месопотамии, благополучно пришел в город Сихем, который в земле Ханаанской, и расположился пред городом. И купил часть поля, на котором раскинул шатер свой, у сынов Еммора, отца Сихемова, за сто монет. И поставил там жертвенник, и призвал имя Господа Бога Израилева. (Быт.33:18—20)

Вы когда-нибудь ждали? Нет, не так. Вы когда-нибудь ждали кого-то, кого не видели так давно, что уже и не помнили, как он выглядит, но помнили, что он важный? Что он зачем-то нужен? Что без него не начнётся, не может начаться что-то важное?

Вот я ждал. Долго. Очень долго. Так долго, что деревья вокруг успели состариться и упасть, а на их месте выросли новые, и тоже состарились, и тоже упали. А я лежал. И ждал. Кого — не знал. Чего — не знал. Просто лежал и ждал, потому что больше-то мне что делать? Я камень. Мы, камни, умеем делать две вещи: лежать и ждать. Ну, иногда ещё падать, но это не столько умение, сколько следствие неумения лежать и ждать.

И вот однажды, когда я уже почти перестал обращать внимание на то, что происходит вокруг, потому что за тысячи лет привыкаешь к тому, что вокруг происходит много чего, а ничего особенного не происходит, — вот однажды пришёл человек.

Нет, не так. Пришли люди. Целый караван. Шумные, пыльные, пахнущие скотом и по́том, и ещё чем-то, чему я уже знал название — доро́гой. Длинной, долгой дорогой. Женщины, дети, стадо, слуги, повозки. И впереди всех — хромой. Хромой, потому что ночью, ещё до того, как тронуться в путь, он боролся с Кем-то. Не с человеком. С Ним. И не победил, но и не проиграл. Просто после той борьбы он стал хромать. И идти медленнее. И задумчивее.

Это был Иаков. Внук того самого Аврама, который когда-то давно, так давно, что я уже начал сомневаться, было ли это на самом деле или мне приснилось, который когда-то давно пришёл сюда, построил жертвенник и ушёл. Ушёл! Просто взял и ушёл. Как пришёл, так и ушёл. Оставил меня лежать. Оставил жертвенник, который быстро развалился, потому что жертвенники без хозяина — они как дом без жильца: стоят, пока не развалятся, а потом их засыпает песком и заметает травой. И всё. Как будто ничего и не было.

А теперь вернулся внук. Хромой. С большим семейством, с большими стадами, с большими проблемами, потому что позади у него был брат, который хотел его убить, и тесть, который обманывал его двадцать лет, и дочери, и наложницы, и сыновья, целая дюжина сыновей, и каждый со своим характером, и каждый со своими обидами, и каждый со своими амбициями. Большое семейство. Шумное. Я бы сказал — тяжёлое. Как большой камень, который неудобно лежит: и сдвинуть не хватает сил, и терпеть неудобно.

И остановился Иаков перед городом. Не вошёл, а остановился. Перед Сихемом. Остановился и стоял, и смотрел, и я лежал и смотрел на него, и думал: вот ведь, как и дед, остановился у того же места, у той же дубравы, где я лежу. Только дед стоял и смотрел с верой, а этот стоит и смотрит с… не знаю. С осторожностью? С опаской? С хитрецой? Иаков вообще был хитрый, это я вам сразу скажу. Прозвище его означает «обманывающий», и не просто так. Но в этот раз, кажется, хитрость ему не помогала. Он стоял и думал. А я лежал и ждал.

И вот Иаков сделал то, чего Аврам не делал. Он купил землю. Купил! Заплатил сто монет сыновьям Еммора, хозяина города, за участок поля, на котором раскинул свой шатёр. Сто монет за землю, которая и так уже была обещана его деду. Обещана Самим. Бесплатно. Навсегда. А внук пришёл и купил. Заплатил за то, что ему уже принадлежало.

Я долго думал об этом. Очень долго. Камни вообще думают медленно, но основательно. И знаете, к какому заключению я пришёл? К тому, что, может быть, в этом и есть смысл. Может быть, обещание — это одно, а владение — другое. Может быть, Бог обещает, а человек должен прийти, встать, заплатить и сказать: это моё. Не потому что Бог не держит слово, а потому что человек должен почувствовать землю под ногами. Должен знать: вот она, моя, я за неё заплатил, я за неё отвечаю. Обещание — от Бога. Покупка — от человека. И нужно и то, и другое.

А потом Иаков сделал то, что делал и Аврам. Он поставил жертвенник. На том же месте? Не знаю. Близко. Точно близко. Может, прямо на руинах дедовского жертвенника, который развалился и засыпался песком. Может, рядом. Но он поставил. И призвал имя Господа Бога Израилева. Израилева! Не просто Господа, а Господа Бога Израилева. Дед звал Его просто Господом. А внук уже знал Его по имени. Знаете, как это бывает: сначала ты знаешь человека как «тот, кто помог мне», а потом, через годы, через общую историю, ты знаешь его по имени. Так и здесь. От Аврама к Иакову. От «Господа, который явился» к «Господу Богу Израилеву». От обещания к знакомству.

И вот тут интересно. Иаков собирал камни для жертвенника. Ходил вокруг, выбирал, поднимал, примерял. И посмотрел на меня. Опять! Опять кто-то посмотрел на меня! Взял в руки. Повертел. И… положил на жертвенник? Нет. Опять нет. Опять положил рядом. Опять отложил.

Два раза! Два раза меня отложили! Два поколения! Дед посмотрел и отложил. Внук посмотрел и отложил. Может, я какой-то не такой? Может, со мной что-то не так? Я лежал и думал об этом, и знаете, впервые в жизни мне стало обидно. Не по каменному, а по-настоящему. Обидно, как бывает обидно, когда тебя дважды не выбирают для игры, или второй раз уже проходят мимо, не пригласив на танец, а ты стоишь у стены и делаешь вид, что тебе всё равно. Только я не стоял, а лежал. И мне было не всё равно. Но пото́м… Потом Иаков призвал имя Господа. И я услышал то же самое. То же присутствие. Тот же плотный воздух. Тот же запах, которому я не знал названия, но который уже узнал как запах веры. Тот же, что и у деда. Тот же. Словно ничего не изменилось. Словно время не прошло. Словно жертвенник не разваливался и не засыпался песком. Словно Аврам не уходил и не возвращался. Словно всё это было один длинный, непрерывный разговор.

И я подумал: а может, и правильно, что меня не выбрали. Может, моё дело не лежать на жертвеннике. Может, моё дело лежать рядом и смотреть. И слушать. И запоминать. Потому что жертвенник сгорит и развалится, а я — останусь. Я всегда остаюсь. И может быть, в этом и есть моё назначение: не гореть, а помнить.

Потом, много позже, я слышал, как один человек, стоя перед начальниками и старейшинами, рассказывал историю своего народа. Он рассказывал и про Аврама, и про Иакова, и про Сихем, и он сказал, что Иаков купил поле у сынов Еммора. Он помнил. Через все эти века он помнил. И я подумал: вот ведь, и люди иногда помнят. Не только камни. Иногда и люди. Хотя этого человека потом убили за то, что он слишком много помнил и слишком много рассказывал. Люди не любят тех, кто помнит то, что они хотели бы забыть.

Тогда я узнал, что Сихем — это место продолжения, место повторения, превратившегося в традицию.

Но это ещё не вся история.

ГЛАВА 3. Страсть. Бесчестие. Бессилие

Дина, дочь Лии, которую она родила Иакову, вышла посмотреть на дочерей земли той. И увидел ее Сихем, сын Еммора Евеянина, князя земли той, и взял ее, и спал с нею, и сделал ей насилие. (Быт.34:1,2)

Знаете, что самое страшное? Нет, не то, о чём вы подумали. Самое страшное — это когда ты видишь, как что-то происходит, и понимаешь, что не можешь ничего сделать. Как в ночном кошмаре, когда надо бежать, но движения парализованы, когда надо кричать, но горло пережато. Не потому что не хочешь. Не потому что боишься. А потому что не можешь. Физически. По природе своей. Вот это — самое страшное. Но об этом позже. Сначала — о ней. О девочке.

Я помню, как она появилась. Не помню когда именно, потому что, как вы уже, надеюсь, поняли, я не очень хорош с датами и не помню когда, но помню как. Она вышла из шатра, огляделась, поправила что-то в волосах и пошла. Просто пошла. Куда? К городу. К воротам. К девочкам. Она хотела посмотреть на дочерей земли той. Хотела познакомиться. Найти подруг. Новых подруг. Она была чужая здесь, и ей было одиноко, и она пошла туда, где, как ей казалось, можно найти тех, кто её поймёт. Или хотя бы тех, с кем можно посидеть и поболтать о том, о сём. О чём болтают девочки? Я не знаю. Я камень. Мы не болтаем. Но если бы болтали, то, наверное, о том же: о матерях, о братьях, о том, кто кому что сказал и кто на кого как посмотрел. Обычные девичьи дела.

Её звали Дина. Дочь Иакова. Дочь Лии. Той самой Лии, которую муж не любил. Той самой Лии, которая всю жизнь боролась за внимание мужа, рожая ему сыновей одного за другим, надеясь, что вот этот, очередной, наконец-то заставит Иакова посмотреть на неё с любовью. А Иаков смотрел на Рахиль. Всегда в приоритете Рахиль. Даже мёртвую Рахиль он любил больше, чем живую Лию. И Дина это знала. Дети всегда знают. Они видят, кого любят, а кого терпят.

И вот Дина вышла. Одна. Без братьев, без слуг, без охраны. Просто вышла, как выходят девочки, когда им скучно в шатре и хочется к людям. К подругам. К новым подругам. Или? «Посмотреть» — так потом скажут. И это слово правильное, только все поймут его неправильно. Подумают: пошла посмотреть, как они одеваются, как причёсываются, как ходят, как смеются. Подумают: пошла посмотреть, потому что скучно. Потому что одиноко. Потому что хочется к людям. Нет. Она пошла посмотреть, потому что так хотелось. Точка.

Вы помните себя в том возрасте, когда всё хочется попробовать? Когда хочется посмотреть, как они там, те, которые другие, которые по ту сторону? Не потому что плохо у тебя, а потому что может быть там интереснее? Может быть, там что-то есть, чего у тебя нет, и что-то такое, о чём мама с папой не рассказывают, и что-то такое, что поймёшь, только если увидишь своими глазами? Вы помните? Конечно помните. Это то самое, что заставляет первый раз взять в руки то, что брать не надо. Первая сигарета, первый бокал вина, первый поцелуй. Не потому что вкусно или приятно, а потому что интересно. Потому что все подружки попробовали, а ты нет. Потому что ты уже не маленькая, а мама с папой всё ещё обращаются как с маленькой. Потому что хочется хоть раз самой решить: вот это я посмотрю, а вот это не буду.

Запретный плод. Вы скажете: Эдем, змей, древо. И будете правы. И неправы. Потому что Дина не взяла плод. Дина сама стала плодом. Она пошла посмотреть, а увидели её. Она пошла из интереса, а пытливый ум, как говорите вы, или любопытство, как говорим мы, камни, — штука опасная. Я вот тоже однажды из любопытства захотел оказаться на жертвеннике, и чуть не сгорел. Впрочем, я же рассказывал. Но мне повезло: я камень, меня отложили. А Дине не повезло. Дину не отложили.

А может, и не любопытство это было. Может, было другое. То, что бывает, когда тебе кажется, что ты уже взрослая, а взрослые так не считают. И хочется доказать: вот, я сама. Сама пошла. Сама решила. Сама выбрала, куда пойти и с кем поговорить. Я не маленькая. Я сама. Это ведь тоже вид любопытства, только не к чужим девочкам, а к чужой жизни. К жизни по ту сторону шатра. К жизни, в которой ты хозяйка, а не дочь. Это глупое, детское, опасное желание выглядеть взрослым. Дети не понимают, что взрослость — это не когда ты сам идёшь куда хочешь, а когда ты знаешь, куда не надо идти. Но кто из детей слушал тех, кто это знает?

А может быть — а может быть! — было и третье. То, о чём я не люблю говорить, потому что не понимаю, хотя и видел много раз. Когда тебя берут на слабо́. Когда кто-то, кто тебе не друг, но чьё мнение тебе почему-то важно, говорит: а ты что, боишься? Или: а ты что, маменькина дочка? Или просто смотрит так, что ты чувствуешь: если ты не пойдёшь, значит, ты трусиха. И ты идёшь. Не потому что хочешь. А потому что не пойти — хуже. Не пойти — значит признать, что ты и правда маленькая, что мама с папой правы, что тебе ещё рано. И ты идёшь, и тебе страшно, и весело, и стыдно, и гордо, и всё это вместе, в один клубок, который не распутать, потому что ты не умеешь ещё распутывать клубки, ты же ребёнок, ты же маленькая, ты же просто хотела посмотреть.

А я лежал. Где я лежал? У дороги. У той самой дороги, которая вела от стана Иакова к городским воротам. Я лежал у дороги и грелся. Нет, не на солнце. Камни не греются на солнце, это вы так думаете. Мы просто лежим и впитываем. Тепло, холод, звук, запах. Всё впитываем. Всё запоминаем. Всё держим в себе, как вода в колодце, только без колодца. Просто в себе.

И вот по этой дороге шла Дина. И я видел её. Видел, как она идёт, как поправляет волосы, как улыбается чему-то, может быть, какой-то своей девичьей мысли, а может быть, тому, что идёт туда, куда мама с папой не велели бы, если бы знали. О чём думают девочки, когда идут туда, куда не надо? Я не знаю. Я камень. Мы не думаем. Мы лежим. Но если бы думали, то, наверное, о том же: о матери, о братьях, о том, кто кому что сказал и кто на кого как посмотрел. Обычные девичьи дела. Только это были не обычные девичьи дела. Это была дорога. Дорога, которая ведёт к воротам. А за воротами — чужой город. И чужие люди. И чужой мальчик, который носит имя города как личную собственность.

А потом я увидел его. Нет, не увидел. Сначала услышал. Шаги. Тяжёлые, уверенные, быстрые. Шаги человека, который привык, что ему уступают. Княжеские шаги. Сын Еммора, князя земли той. Его звали Сихем. Как город. Он носил имя города. Или город носил его имя. Не знаю. Знаю только, что когда я услышал это имя впервые в связи с тем, что произошло, я подумал: вот ведь, даже имя не спасает. Имя — это не защита. Имя — это ярлык. А ярлык не остановит руку.

И он увидел её. И взял её. И…

Я не буду рассказывать вам подробности. Не потому что не помню. Помню. Всё помню. Каждый звук. Каждый крик. Каждую тишину после крика. Но некоторые вещи не рассказывают. Их помнят. И всё. Я уже говорил это? Говорил. Но это стоит повторить. Некоторые вещи не рассказывают.

Я лежал у дороги. Близко. Очень близко. Я слышал всё. И я не мог ничего. Ни че го! Ни шевельнуться, ни крикнуть, ни броситься, ни закрыть, ни защитить. Я — камень. Камни не защищают. Камни лежат. Это всё, что мы умеем. Лежать и помнить. Лежать и впитывать. Лежать и не иметь возможности даже отвернуться, потому что у нас нет лица, чтобы его отвернуть.

Вы когда-нибудь чувствовали такое? Когда что-то происходит прямо рядом, вот тут, рядом, протяни руку и останови, но у тебя нет руки? Нет? Счастливые вы, люди. Дай Бог, чтобы и не узнали. Хотя, впрочем, я не уверен, что Бог тут поможет. Он тоже, кажется, в тот день не вмешался. Или вмешался, но по-своему, не так, как я бы хотел. А как бы я хотел? Не знаю. Я камень. Чего могут хотеть камни?

Потом было тихо. Долгая тишина. И в этой тишине — странный звук. Звук плача. Нет, не плача. Скорее, всхлипывания. Тихого, задушенного, как будто плачут, но стараются не плакать, потому что стыдно, потому что страшно, потому что не понимают, что произошло и почему мир вдруг стал другим.

А потом я услышал голос. Его голос. Голос того, кто это сделал. И знаете что? Он говорил нежно. Нежно! Он говорил по сердцу девицы. Он полюбил её. После того, что сделал, — полюбил. И прилепилась душа его к ней. Как будто можно сначала взять силой, а потом полюбить, и это всё исправит. Как будто любовь — это заплатка на насилии. Как будто если любить после, то насилие, совершённое до — не считается.

Я не понимаю людей. Не понимаю. Я камень, который прожил тысячи лет, и я не понимаю людей. Деревья понятнее. Деревья не любят тех, кто ломают ветви. Звери понятнее. Звери не говорят по сердцу жертвы. Только человек. Только человек может сделать такое, а потом говорить нежно. И, кажется, искренне. В этом-то и ужас. Он вроде бы искренне.

И Сихем сказал отцу: возьми мне эту девицу в жену. Не «прости меня», не «я совершил ужасное», а «возьми мне эту девицу в жену». Как будто женитьба — это ответ. Как будто если назвать насилие браком, оно перестанет быть насилием. Люди странные. Люди очень странные.

А Иаков? Отец Дины? Он слышал. Он слышал, что обесчестили Дину, дочь его. И знаете, что он сделал? Ни че го. Молчал. Молчал, потому что сыновья его были со скотом в поле. Молчал и ждал. Ждал, пока придут сыновья. Ждал, пока кто-то другой решит, что делать. Он не пошёл. Он не спросил. Он не обнял дочь. Он молчал.

И я понимаю его. Понимаю! Как камень понимает камень. Он тоже не мог. Не физически, как я, а по-другому. Он не мог, потому что не знал как. Потому что боялся. Потому что рядом были хананеи, и их было много, а его было мало. Он молчал из страха. Я молчал из своей природы. Он выбрал молчание. У меня не было выбора. Вот, может быть, в чём разница между нами: он мог, но не стал, а я не мог, и всё.

И мы оба молчали. И Дина молчала. Только по-другому. Она молчала, потому что не знала, что́ можно говорить после такого. Или знала, но говорить было не с кем. Мать её, Лия, может быть, и обняла бы её, но разве Иаков рассказал Лии? Или тоже молчал, пока сыновья не пришли с поля?

Я лежал у дороги. Я был свидетелем. Не свидетелем, как потом, позднее, когда мне поручат, а просто свидетелем, потому что лежал рядом. И я ничего не сделал. Потому что я камень. И Иаков ничего не сделал. Потому что он боялся. И Сихем сделал то, что сделал, потому что был князем, а князья делают, что хотят, с кем хотят, и им за это ничего не бывает. Так устроен мир. Был устроен. Тогда. В Сихеме. В благословенном Сихеме, который является плечами Господа, на которые всегда можно опереться. Только Дине не на что было опереться в тот день.

Тогда я узнал, что Сихем — это место бесчестия. И бессилия.

Но это ещё не вся история.

ГЛАВА 4. Месть, помноженная на коварство

Сыновья же Иакова пришли с поля, и когда услышали, то огорчились мужи те и воспылали гневом, потому что бесчестие сделал он Израилю, переспав с дочерью Иакова, а так не надлежало делать. (Быт.34:7)

На третий день, когда они были в болезни, два сына Иакова, Симеон и Левий, братья Динины, взяли каждый свой меч, и смело напали на город, и умертвили весь мужеский пол; (Быт.34:25)

Вы когда-нибудь видели, как затишье перед грозой обманывает всех? Когда листья не шелохнутся, и птицы замолкают, и воздух стоит, как вата, и кажется, что так будет всегда, что ничего не случится, что можно расслабиться и дышать полной грудью? А потом первый порыв ветра бьёт в лицо, и через минуту уже не продохнуть. Не потому что гроза пришла. А потому что она уже́ была здесь, просто пряталась в затишье.

Так и тогда. Сначала Иаков молчал, и в этом молчании всё стояло и ждало, как воздух перед грозой. Потом пришли сыновья с поля, услышали, и всё обрушилось разом.

Я не буду рассказывать о том, как они выглядели, когда узнали. Не потому что не помню, я помню: как Симеон остановился и стал очень, очень тихим, как Левий не остановился, а пошёл дальше, туда, к шатру, и потом долго не выходил, как остальные переглядывались, кто испуганно, кто зло, кто растерянно. Двенадцать братьев, двенадцать реакций, и каждая своя, но одно общее: боль за сестру. Боль, которая быстро, очень быстро, незаметно, как туман, превращается в другое. В то, что вы называете праведным гневом. А я называю подготовкой.

Они начали готовиться. Не сразу, сначала говорили, шептались, собирались по двое, по трое, отходили от стана, чтобы отец не слышал. Я лежал недалеко. Камни не подслушивают, но и не отворачиваются, мы просто там, и всё, что звучит рядом, звучит для нас, не потому что хотим, а потому что не можем не слышать. И вот, вслушиваясь, я понял: это не просто разговоры. Это подготовка. Или, лучше сказать, готовка. Приготовление холодного блюда под названием «месть». Холодного — потому что продуманного. Не горячего, не от сердца, не от вспышки гнева, который вспыхнул и погас. Нет. От головы. От расчёта. От того места в человеке, где рождается план.

И вот Сихем, тот самый, приходит. С отцом своим, Еммором. Приходит просить. Просить руки Дины. Как будто всё нормально, как будто ничего не было, приходит как жених, с подарками, с речами. «Пусть найду благоволение в очах ваших, у вас я живу, вы мне братья». Братья! Тот, кто обесчестил их сестру, называет их братьями. И говорит: назначьте мне любое приданое и дар, я дам. Заплатите. Давайте договоримся, как торговцы на рынке: ты мне товар, я тебе цену. А товар — девочка. Девочка, которая плачет в шатре и не выходит.

И знаете, что самое противное? Не то, что он пришёл просить, и не то, что отец его пришёл договариваться. Самое противное, что Иаков, похоже, был готов. Был готов отдать, готов договориться, потому что боялся. Потому что их было мало, а хананеев много, потому что мир лучше, чем война, потому что дочь уже всё равно обесчещена, а так хотя бы будет жена, и всё будет как у людей. Я не осуждаю Иакова. Не могу, я камень, мне не дано судить людей. Но я и не оправдываю. Я просто лежу и слушаю.

И сыновья слушали. И думали. И вот тут они сделали то, чего я не ждал: они сказали «ладно». Согласны. Пусть берёт. И улыбнулись. Знаете, как улыбаются торговцы, когда уже решили не торговаться, а взять покупателя на износ? Когда скидку дать не жалко, потому что в договор мелким шрифтом уже вписано то, о чём покупатель не подозревает? Вот так и они улыбнулись. И предложили условия — так ловко, так привлекательно, так по-доброму, что отказать было невозможно.

Одно условие, сказали они, всего одно: вы должны стать как мы. Обрезаться. Все мужчины вашего города. Потому что мы не можем отдать сестру необрезанным, это наш закон, наша вера, наш знак завета с Богом. Знак, который Бог дал нашему деду Авраму. Знак, который означает: мы Его, а Он наш. Обрежьтесь, и будем как один народ, будем родниться, будем жить вместе. Зачем ссориться? Давайте мир, давайте родство, давайте.

И это был блестящий маркетинг. Настоящий. Всё по правилам: товар — сестра, цена — обрезание, выгода — союз и общий доступ к пастбищам. Покупатель видит цену и думает: недорого. Покупатель видит выгоду и думает: выгодно. Покупатель не видит мелкого шрифта. А мелкий шрифт гласит: на третий день, когда боль будет сильнее всего, придут двое с мечом. Но это — мелкий шрифт. Кто читает мелкий шрифт?

И Сихем обрезался. И Еммор обрезался. И все мужчины города обрезались, потому что им князь сказал, потому что княжеский сын влюбился, потому что скот Иакова был хорош и пастбища были богаты, и с такими родственниками можно жить. Обрезались ради прибыли, ради скота, ради торговли, ради союза. Не ради Бога. Не ради завета. Ради скота!

Знак завета с Богом. Знак, который означает: я принадлежу Ему. Знак, ради которого Аврам поверил Богу и пошёл в неизвестность. Знак, который Иаков знал с детства, потому что отец его, Исаак, был связан и положен на жертвенник, а потом отпущен, а потом обрезан, потому что так надо, потому что так договорились, Бог и Аврам, на камне, на крови, навсегда. Этот знак, вот это, священное, неповторимое — стало разменной монетой, стало условием сделки, стало инструментом.

А я лежал. Лежал и не понимал, как можно взять святое и использовать как оружие? Потому что это было оружие, хотя я понял это позже, когда было уже поздно. Тогда я просто лежал и чувствовал, что что-то не так. Как будто воздух снова стал плотным, как тогда, у жертвенника Аврама, но не от присутствия, а от чего-то другого. От чего-то тяжёлого. От чего-то, что надвигается.

На третий день, когда боль была сильнее всего, когда каждый мужчина города лежал в своём доме и не мог встать, когда кожа горела и тело пылало, вот тогда пришли двое из сыновей Иакова. Симеон и Левий. С мечами. Двое, с мечами, на целый город.

И никто не сопротивлялся, потому что не мог. Каждый был обрезан три дня назад, и каждый лежал, и каждый был слаб, как ребёнок. Сильные воины, храбрые мужчины, жители княжеского города, все лежали и ждали, когда пройдёт боль. А вместо боли пришёл меч.

Я не буду рассказывать, что было дальше. Я уже говорил: некоторые вещи не рассказывают, их помнят, и всё. Но я скажу вот что: я слышал, как кричали, как падали, как меч входил в тело, которое не могло убежать, не могло встать, не могло сопротивляться. И я слышал тишину после. Тишину, которая была громче крика.

Симеон и Левий убили всех мужчин. Сихема и Еммора и всех, кто был в городе. А потом пришли остальные братья — грабить, забирать скот, овец, ослов, всё, что было в городе и в поле, забирать женщин и детей, как добычу, как трофеи. Маленьких детей. Матерей. Жён убитых. Всё забрали. Всё.

А Дина? Дина была в доме Сихема. Её вывели оттуда, как вещь, как имущество, забрали обратно, как краденое. И я подумал: вот ведь. Сначала её взяли силой, потом её забрали силой. Когда её саму спросили? Когда она сказала: хочу туда, или не хочу туда, или хочу домой, или не хочу домой? Никогда. Никто не спросил. Ни насильник, ни мстители, ни отец, ни братья. Её не спрашивали. Её брали, отдавали, забирали, возвращали. Как меня. Как камень. Только я камень и привык. А она девочка.

И Иаков молчал. Опять молчал. А потом, когда всё было кончено, когда кровь уже остыла и город уже был пуст, заговорил. И знаете что? Он заговорил о себе. Не о девочке. Не об убитых. «Вы возмутили меня, — сказал он, — сделав меня ненавистным жителям земли сей». Ненавистным. Так перевели. А я-то знаю, я слышал, я чувствовал: слово было другое. Сильнее. Грубее. Ближе к земле. Не «ненавистным», а — смердящим. Вонючим. Вы сделали так, что от меня несёт, как от падали. Мною теперь брезгуют, от меня отворачиваются, меня обходят стороной, зажимая нос. Вот что он сказал. Не «вы убили людей». Не «вы обманули целый город». Не «вы использовали знак завета как приманку». А «от меня теперь воняет». Бедный Иаков. Бедный, бедный Иаков. Который боится. Опять боится, как боялся, когда Дину обесчестили, как боялся, когда шёл навстречу брату. Всегда боится и всегда молчит. И только когда бояться уже нечего, когда всё уже сделано, когда весь город смердит, а он сам, оказывается, смердит не меньше, — тогда говорит. Тогда «вы сделали меня смердящим».

А я лежал и думал: да, от тебя несёт, Иаков. От тебя несёт страхом. Ты воняешь трусостью. Не убийствами сыновей, а своим молчанием. Они убили, а ты молчал. Они резали, а ты делал вид, что не видишь. И теперь, когда уже поздно, когда трупы остыли и запах стоит над городом, ты говоришь: от меня несёт. От тебя давно несёт. Только раньше ты не замечал, потому что рядом были люди, которые смердели сильнее. А теперь они смердят твоими руками, и ты, наконец, унюхал. Но не чужой запах. Свой.

А Симеон и Левий ответили коротко и жёстко, так что не поспоришь: «Разве можно поступать с сестрою нашею как с блудницею?»

И не поспоришь, потому что нельзя. Действительно нельзя, с сестрой нельзя как с блудницею. Они правы. Правы! И в то же время они убийцы. Они обманули, они использовали святое, они убили беззащитных. Они правы и они ужасны. И как это совместить? Как? Я камень, я прожил тысячи лет, я видел Аврама, который верил. Иакова, который боролся. И вот их дети. Вот результат. Вот что стало с обещанием, с заветом, с верой. Дети верующего — обманщики и мясники. Дети боровшегося — хитрецы и палачи. И при этом правы. По-своему правы.

Я не понимаю людей. Я уже говорил это? Говорил, в прошлой главе. Но тогда я говорил это с грустью. А теперь говорю с ужасом. Потому что в прошлой главе один человек был жесток, а остальные были бессильны. А в этой главе все жестоки, и никто не прав, и все правы, и святой знак валяется в грязи рядом с мёртвыми телами, и девочка, ради которой всё это, не спасена, а просто перекрашена, из жертвы насилия в оправдание насилия. И все молчат, или говорят только о себе, и никто, никто не спрашивает Дину.

И знаете, что мне ещё подумалось? Я подумал: а помогла ли месть? Кто-нибудь стал после неё счастливее? Кто-нибудь стал довольнее? Богаче — да, скота прибавилось, имущества прибавилось, рабов и рабынь прибавилось. А живее? Нет. Никто не стал живее. Месть не оживляет. Месть не возвращает то, что отнято. Месть не восстанавливает, месть не лечит, месть не утешает. Месть просто множит. Боль — на боль. Кровь — на кровь. Смерть — на смерть. И всё. А Дина? Дина как была вещью, так и осталась. Только теперь вещь, рядом с которой больше трупов. А трупы — не утешение. Трупы — не справедливость. Трупы — это просто трупы. И камень, который лежал рядом и всё видел, и ничего не мог, и который тоже вещь, только молчаливая, — даже камню понятно, что месть не работает. Никогда не работала. Никогда не будет работать. Но люди продолжают. И продолжают. И продолжают.

Тогда я узнал, что Сихем — это место мести. И коварства.

Но это ещё не вся история.

ГЛАВА 5. Страх, непочтение и закопанные боги

Бог сказал Иакову: встань, пойди в Вефиль и живи там, и устрой там жертвенник Богу, явившемуся тебе, когда ты бежал от лица Исава, брата твоего. И сказал Иаков дому своему и всем бывшим с ним: бросьте богов чужих, находящихся у вас, и очиститесь, и перемените одежды ваши; встанем и пойдем в Вефиль; там устрою я жертвенник Богу, Который услышал меня в день бедствия моего и был со мною в пути, которым я ходил. И отдали Иакову всех богов чужих, бывших в руках их, и серьги, бывшие в ушах у них, и закопал их Иаков под дубом, который близ Сихема. (Быт.35:1—4)

Вы спросили меня когда-то, давно, ещё в самом начале: где я лежу? А я ответил: у дубравы Море́. И больше ничего не сказал, потому что не хотел. А теперь хочу.

Я лежу под дубом. Под большим, старым, корявым дубом, который, может быть, старше меня, а может быть, и нет. Мы никогда не спорили об этом, потому что камни и деревья не спорят о возрасте, не меряются возрастом. Мы просто лежим и стоим рядом и молчим, и это молчание нас устраивает. Но как я оказался именно под ним, под этим дубом, а не где-то ещё, не у дороги, не на холме, не в поле, об этом я ещё не рассказывал.

А оказалось это просто. Тривиально, как говорите вы, учёные и образованные люди, или банально, как говорим мы, неучёные камни. Меня положили. Не Аврам и не Иаков, нет. Меня положил кто-то до них, кто-то, чьего имени я не помню, потому что он не был интересен. Он был обычный человек, который шёл куда-то, нёс что-то, устал, увидел тень, сел отдохнуть под дуб, увидел меня, подумал, что я пригожусь, и положил меня рядом. Как подушку? Как скамейку? Как подпорку для чего-то? Не знаю. Человек ничего не говорил вслух. А мысли я читать не умею. Положил и ушёл. И больше не вернулся. А я остался.

Вот так. Ни драматичной судьбы, ни промысла, ни предназначения. Просто кто-то устал и положил камень под дуб. Иногда начало великой истории бывает таким. Скучным. Без величия. Без назначения. Просто усталость и тень. Так я оказался под дубом.

Правда, сначала дуб был не очень рад.

— Лежишь? — спросил дуб.

— Лежу, — ответил я.

— Ну-ну, лежи.

Потом подумал и добавил:

— А я стою́.

— Вижу, — сказал я.

— Ну и что, что видишь? Стоять — это не лежать. Стоять — это работа. Корни в землю, ветки в небо, держи всё это, не падай, не сохни, не давай себе загнить. А ты просто лежишь.

— Просто лежу, — согласился я.

— И долго ты так?

— Долго. А ты?

— Тоже долго.

— Ну-ну, — сказал я. — Стои́шь?

— Стою́, — ответил дуб.

И мы замолчали. И с тех пор молчим. Иногда, правда, дуб скрипнет на ветру, и я понимаю: не жалуется, просто ворчит. Ворчание, оказывается, бывает свойственно не только камням. У деревьев тоже, только по-другому звучит: не словами, а скрипом. Но смысл тот же: жизнь проходит, а я всё тут. Стою́. Или лежу́. Каждому своё.

Дуб, впрочем, был не простой. Как и дубрава Море́ была не простым местом. Не просто местом, где растут деревья, а Особенным Местом. Люди приходили сюда. Молились здесь. Приносили жертвы здесь. Аврам, когда пришёл, пришёл именно сюда, к дубраве. Не случайно, не потому что тут тень и удобно стоять, а потому что тут уже стояли другие до него, и молились, и уходили, и приходили новые, и тоже молились. Место тянуло к себе людей, как вода тянет жаждущие корни. Не знаю, почему. Может быть, потому что дубы живут долго, и люди чувствуют это, и хотят прикоснуться к долголетию. А может быть, потому что тут было тихо и далеко от городских стен, и можно было говорить с Богом без свидетелей, без насмешек, без «а ты что, веришь в своего единственного Бога?». А может быть, потому что там лежал я. Шучу. Говорите «камни не шутят»? А если подумать, почему бы и нет? Я же шучу. Дуб бы, правда, не оценил. Он вообще не ценит юмор. Стоит себе и стоит, серьёзный такой, как будто ему доверили что-то важное, и он не может отвлечься ни на минуту. А что ему доверили? Тень. Вот и стоит, тень отбрасывает. Тоже, между прочим, работа.

Но я не о дубе. Я о том, что было после.

После того, как Симеон и Левий сделали то, что сделали, после того как город стал пуст, а земля залита кровью, после того как Иаков наконец-то заговорил и сказал «вы сделали меня зловонным», после всего этого пришёл страх. Не к Симеону и не к Левию, нет, те, кажется, и не думали бояться, те были довольны, те считали, что всё правильно, что за сестру отомстили, что честь восстановлена. Страх пришёл к Иакову. И так не в первый раз. Иаков и страх ходили парой, как муж и жена, только не любящие, а терпящие друг друга из привычки.

Иаков боялся. Боялся, что соседи соберутся, что хананеи нападут, что его семейство мало́ и перебьют всех, и не останется от обещания даже воспоминания. И в этом страхе, как водится, Иаков сделал то, что делал всегда: вспомнил о Боге. Не от любви, не от благодарности, не от веры, а от страха. Когда страшно, все вспоминают Бога. Даже те, кто о Нём не думает в минуты, когда всё хорошо. Особенно те.

И Бог сказал Иакову: встань, иди в Вефиль и живи там, и сделай жертвенник Богу, явившемуся тебе, когда ты бежал от лица Исава, брата твоего. Вефиль. Дом Бога. Место, где Иаков видел сон, где лестница стояла между небом и землёй, где ангелы поднимались и спускались, где Бог говорил с ним. Туда надо идти. Но сначала — приготовься.

Иаков собрал своих. Всех. Жён, детей, слуг, всех, кто был с ним. И сказал: бросьте чужих богов, которые среди вас, и очиститесь, и перемените одежды ваши. Встанем и пойдём в Вефиль, там сделаю я жертвенник Богу, Который услышал меня в день бедствия моего и был со мною в пути, которым я ходил.

И вот тут я услышал такое, от чего у меня, если бы у меня было чему сжиматься, сжалось бы всё, что может сжиматься. Чужие боги? Которые «среди вас»? Не «которые у хананеев». Не «которые у соседей». В доме Иакова. В семье человека, который был так близок с Богом, что боролся с Ним, который видел лестницу, который слышал голос, который получил новое имя — Израиль. В его доме — чужие боги!

Откуда? Я знаю, откуда. Рахиль, любимая Рахиль, жена, ради которой Иаков служил два раза по семь и ещё сколько-то лет, украла идолов из дома отца своего. Терафимы. Маленькие домашние божки, которых держали для удачи, для здоровья, для защиты, для гадания. Рахиль украла их, когда они бежали от Лавана, спрятала под седлом верблюдицы и сидела на них. А когда Лаван пришёл искать, она сказала: «да не гневается господин мой, что я не могу предстать пред тобою, ибо у меня обыкновенное женское».

Обыкновенное женское. Так перевели. А если без смущения — это месячные. Нечистоты. Женщина в такие дни считается нечистой, и всё, на чём она сидит, и всё, к чему прикасается, становится нечистым. Рахиль это знала. И использовала. Она сказала: я нечистая, я не могу встать, не прикасайся ко мне. И Лаван не тронул. И не искал. Потому что кто будет искать богов под нечистой женщиной? Кто полезет под то, чего касаться нельзя?

Вот вам и ваши покровители. Вот вам и ваши заступники. Три слоя, три насмешки, одна поверх другой. Нечистая Рахиль, потное седло и идолы.

Три слоя. Первый: божков можно украсть. Как глиняный горшок с базара. Как медную монету из чужого кармана. Маленькие домашние божки, «для удачи, для здоровья, для защиты» — их просто берут и уносят. А они не сопротивляются. Они не карают кощунника. Они не кричат «пустите!» Они не являются вору во сне и не говорят «верни на место». Их берут, и всё. Потому что они не боги.

Второе: их можно спрятать. Под седлом. Как контрабанду. Как заначку. Богов, которые должны всё видеть, прячут так, чтобы их никто не увидел. Их засовывают под верблюжье седло, придавливают весом, и везут, везут, везут, тряской дорогой, под палящим солнцем, и они терпят, терпят, терпят. А что им остаётся? Они же боги. Они же должны терпеть. Вот только настоящие боги не терпят под седлом. Настоящие боги не помещаются под седлом.

И третье, самое позорное: их прикрыли тем, что прячется за нечистым. Рахиль сказала «обыкновенное женское», и терафимы оказались под нечистой, спрятанные за тем, от чего стыдливо отворачиваются. Их статус в этой истории определился так: то, что нельзя найти. Потому что искать — значит тронуть нечистое, а кто хочет тронуть нечистое? Нечистая женщина сверху, а боги — снизу. Вот вам и покровительство. Вот вам и защита. Вот вам и «для удачи, для здоровья». Божки — прокладка. Божки — то, на чём сидят, когда не хотят, чтобы их нашли. Божки — то, что прячется за нечистым, как под рваным половиком.

И эти-то деревяшки Иаков нёс с собой всю дорогу? Эти-то камешки Рахиль берегла, как сокровище, рискуя быть пойманной? Ради этого украла? Ради этого солгала? Ради этого села сверху и сказала «обыкновенное женское»? Попробуйте представить Бога Аврама в такой ситуации. Попробуйте представить, что Бога, который явился у дубравы и сказал «сию землю дам тебе», можно украсть, спрятать под седлом и прикрыть месячными. Не получится. Он не поместится под седлом. Он не будет лежать и молчать, когда Его украдут. Он не прячется за нечистым. Он — не прокладка.

Впрочем, везла такой багаж не только Рахиль. У всех, оказывается, были свои «защитники». У служанок, у сыновей, у жён. У всех. Кто-то принёс из Месопотамии, кто-то купил у хананеев, кто-то нашёл, кто-то получил в подарок. Идолы, амулеты, талисманы, терафимы. Маленькие, деревянные, каменные, золотые. Много. Целый кукольный театр богов, который путешествовал вместе с семьёй боровшегося с Богом, припрятанный под одеждой, под седлом, под дном шкатулки. В доме, где Бог являлся Авраму, где Иаков получил имя Израиль, в этом доме лежали чужаки, как заначка, как запасной вариант, как страховка на случай, если Единый не поможет.

И вот Иаков сказал: отдайте. И они отдали. Все. Рахиль отдала? Не знаю. Может опять припрятала среди средств индивидуальной гигиены. Или выбросила, не заметив, вместе с нечистым. Не рассматривая. Не ковыряясь. Хотя терафим, видимо, остался, и кто-то его нашёл и принёс. Или служанки принесли свои. Или сыновья. Свои маленькие, дешёвые, привычные божки, в которых никто по-настоящему не верил, но от которых не отказывался, потому что это привычка, потому что «а вдруг», потому что «бабушкино», потому что «все так делают».

И они отдали Иакову чужих богов, которые были у них, и серьги, которые в ушах их. И серьги! Не только боги, но и серьги. Зачем серьги? Потому что серьги тоже были не простые, а с подвесками-амулетами, с маленькими божками на цепочках, с оберегами и знаками. Не украшения, а идолы. Мелкие, носимые, повседневные идолы, которые висят на ушах и шее, и никто не думает о них в контексте веры, но все носят. Почему? Потому что все так делают.

Иаков взял всё это. Всех богов. Все серьги. И пришёл ко мне. Не ко мне, правда, а к дубу, под которым я лежал. Но я был рядом. Дуб стоял, я лежал. Иаков пришёл и закопал.

Просто пришёл и закопал. Я лежал и смотрел, как он роет яму, как складывает туда деревянных божков, каменных идолов, золотые серьги, как засыпает землёй, как утрамбовывает ногой, как встаёт и отряхивает руки. И всё.

И я лежал. Лежал и думал о том, что прямо сейчас, в нескольких ладонях от меня, под землёй, под корнями дуба, лежат боги. Чужие. Маленькие. Молчаливые, как я. Только я молчу, потому что у меня нет рта, а они молчат, потому что у них нет голоса. И нет жизни. И нет сил. Они никогда не были богами. Они были деревяшками и камешками, золотом и серебром, изделием рук человеческих. И люди носили их, и боялись их, и просили у них, и верили в них, и держали под седлом, и прятали за нечистым, и все знали, что это — не настоящие, но все носили, потому что привычка сильнее веры, а страх сильнее привычки.

И вот теперь они лежали рядом со мной. Под дубом. В темноте. В земле. И я — камень, который тоже лежит под дубом, в темноте, на земле. Разница между нами в том, что я никогда не был богом. Никто мне не молился. Никто меня не просил о здоровье, об удаче, о защите. Меня просто положили и забыли. А их носили, и просили, и прятали, и закопали. И вот теперь мы вместе. Камень, который никогда не был богом, и боги, которые так и не стали богами. Соседи. Под одним дубом. В одной земле. В одной темноте.

И я подумал: вот ведь, как интересно. Аврам приходил сюда и строил жертвенник — настоящему Богу, из настоящих камней. Иаков приходил и строил жертвенник — тоже настоящему Богу, тоже из камней. А теперь Иаков пришёл и закопал богов — ложных, из дерева и золота, неодушевлённых, под дубом, рядом со мной. Два вида поклонения. Одно — над землёй, огонь и кровь, к небу. Другое — под землю, в яму, в темноту. Одно — Богу. Другое — от богов. И оба — в одном месте. У одного дуба. Где я лежу.

И ещё я подумал: а Иаков-то, Иаков. Он боялся соседей. Он боялся, что его мало и всех перебьют. Он боялся, что от него несёт, и все обходят стороной. Он боялся за свою жизнь, за свою семью, за свой скот. Но не боялся за своих богов. Своих чужих богов. Он не боялся, что Бог, Который являлся Авраму, Который боролся с ним, Который дал ему имя Израиль, что этот Бог увидит терафим в его доме и спросит: что это у тебя? Что это ты носишь? Кому ты молишься, когда Меня не слышишь? Кого ты просишь, когда Я медлю? Иаков боялся людей и не боялся Бога. Непочтение. Вот как это называется. Не неверие, нет, он верил. Он верил и поэтому носил терафимов. Верил и боялся людей. Верил и не уважал Того, в Кого верил. Непочтение. Оно страшнее неверия. Неверие честно. Непочтение — нет. Непочтение говорит: я верю в Тебя, но и в них тоже, на всякий случай. Непочтение говорит: Ты — мой Бог, но у меня есть на всякий случай запасные. Удобные. Непочтение говорит: так-то я Тебя люблю, но если Ты не поможешь, я пойду к ним. К маленьким, к деревянным, к молчаливым. К тем, которых можно закопать, когда надо. А Бога Аврама закопай. Ну? Закопай. Не закопаешь. Его нельзя закопать. А терафима — можно. И это, может быть, единственное настоящее различие между Богом и не-Богом: Бога нельзя закопать.

А потом они ушли. Все. Иаков, жёны, дети, слуги, стада. Ушли в Вефиль, как сказал Бог. Ушли, и я остался. С дубом. С закопанными богами. С тишиной, которая была не тишина, а отсутствие голоса. Они ушли, и дубрава опустела, и только дуб стоял, и я лежал, и под нами, в земле, в темноте, лежали золотые безделушки, которые так и не стали богами. И Бог, Который всегда был Богом, остался. Не под дубом. Не в яме. Просто остался. Везде.

— Стои́шь? — спросил дуб, когда все ушли.

— Лежу́, — ответил я.

— Ну-ну.

Тогда я узнал, что Сихем — это место, где хоронят идолов.

Но это ещё не вся история.

ГЛАВА 6. Чего ты ищешь?

Братья его пошли пасти скот отца своего в Сихем. И сказал Израиль Иосифу: братья твои не пасут ли в Сихеме? пойди, я пошлю тебя к ним. Он отвечал ему: вот я. И сказал ему: пойди, посмотри, здоровы ли братья твои и цел ли скот, и принеси мне ответ. И послал его из долины Хевронской; и он пришел в Сихем. И нашел его некто блуждающим в поле, и спросил его тот человек, говоря: чего ты ищешь? Он сказал: я ищу братьев моих; скажи мне, где они пасут? (Быт.37:12—16)

Братья его пошли пасти скот отца своего в Сихем.

Опять Сихем. Я уже говорил, что Сихем — это место, куда возвращаются, не потому что хотят, а потому что не могут не вернуться? Сихем тянул к себе, как плечо товарища, на которое хочется опереться, как спина того, кто идёт впереди и за кем тянешься, потому что он разрезает воздух. Так и они тянулись — все: Аврам, Иаков, сыновья Иакова. Мы с дубом не тянулись. Мы всегда здесь были. Он — стоял. Я — лежал.