электронная
180
печатная A5
466
18+
Исправление жизни

Бесплатный фрагмент - Исправление жизни

Квинтэссенция любви

Объем:
162 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4493-8872-8
электронная
от 180
печатная A5
от 466

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Потоки Времени

Исправление Жизни

Обдумай стезю для ноги твоей, и все пути твои да будут тверды.

Не уклоняйся ни направо, ни налево, удали ногу твою от зла.

Книга Притчей Соломоновых, гл.4, ст.26, 27

Легко разорять, труднее строить, когда нет основания. Огрубели сердца, куют злые помыслы и коварство, уловляют беззащитных в неправды. Поколения людей выросли лицемерами, наушниками и рабами беззакония. Отлученные от Бога и Его Церкви, Иваны, не помнящие родства, снова стали жертвами жестокого социального эксперимента. Не наученные ничему, кроме ненависти, ведомые своими злыми вождями, проклиная и раболепствуя в грехе человекоугодия, стада без пастырей добрых, полагающих жизнь свою за овец, движутся к погибели.

И не участвуйте в бесплодных делах тьмы, но и обличайте — призывает Апостол языков Павел, а следом ныне покойный митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский отец Иоанн.

Интернационализм, коллективизм, космополитизм, глобализм, государства без границ — разные варианты одной схемы упрощения личности до размеров «сталинского винтика» в громадной махине Великого Инквизитора, искушающего алчущих и жаждущих Правды хлебами беззакония, выращенными на костях истлевших отцов, дедов и прадедов, обильно политые потом и кровью сынов, внуков и правнуков.

Мучительно трудно освобождение узников собственной совести, связанных круговой порукой вечного возвращения на Дантовы круги. Свобода и ответственность нравственного выбора подменяется железным законом необходимости, или кармы. Зачем исправляться, когда ты приговорен от рождения? Языческие капища прорастают в сердцах мерзостью запустения, стоящей на Святом Месте.

Современные жрицы Изиды блудодействуют в храмах, на улицах и площадях, оскверненных похотью городов. Слезы русских сирот прожигают бритые головы взбунтовавшихся подростков. Чеченский синдром разжигается вакханалией заказных убийств на национальной почве.

Кто автор массового безумия людей? Это — Человек Толпы из одноименного рассказа Эдгара По, жаждущий несытых вожделений, некрофил, жадно пожирающий гниющие мысли на свалке Истории, серийный убийца, маниакально радующийся каждому преступлению.

В реальной дневной жизни — преуспевающий политик или бизнесмен, угодливый и подобострастный с начальством, своенравный и жестокий с зависимыми от него людьми, в ночной изнанке существования — мастер иллюзий, импровизатор кошмаров, любитель жестов.

Рабство египетское в нас, в нашем нежелании отстать от позорного наследства потерянных поколений, построивших дом свой на песке, в тупом ожидании плетки хозяина и животном страхе остаться без чечевичной похлебки гарантированного и беспечного существования.

Беспечность в деле спасения — это отсутствие Страха Божия, который есть Начало Премудрости…

Странник брел по пустыне жизни, изнемогая от жажды правды. Сильный угнетал слабого, богатый бедного, юноша бил старика, правитель потакал беззаконию. И взмолился странник: «Господи, в чем Воля Твоя? Спаси, погибаю от неразумия моего, ибо нет в мире Правды Твоей». Трое суток не спал, не ел странник. И сошел к нему Ангел Господень: «Что печалишься, чадо? Или не помнишь сказанное Вседержителем о блаженстве алчущих? На мир не смотри. Он к концу идет. А ты веруй, несомненно, храни сердце чистым от соблазна, и узришь Правду Небесную, Грядущую на облацех. И увидишь ты Новое Небо и Новую Землю, ибо прежнее миновало. И Времени больше не будет».

Язык притчи бытийно универсален и вездесущ, язык науки искусственно специфичен и целенаправлен. Магия техники — в построении органопроекций человеческого тела, не души, вернее, в подчинении души потребностям падшей природы. Но эта тайна беззакония скрыта от «непосвященных» обольщением научно-технического прогресса и грядущего социального благоденствия. Наука аморальна по своей природе, ее аксиомы шатки, доказательства эфемерны. Это вера наоборот, вера в лукавое будете как боги знающие добро и зло. Архетипы Вавилонской башни, Содома и Гоморры, Атлантиды грозно предупреждают о последствиях такого рода познания. Но слишком сладок и вожделен плод с Древа Познания, нелегко от него отказаться, не зная, что будет взамен. Но как проснуться в Гефсиманском саду во время моления Господа о Чаше, когда просил Он не спать хотя бы час? Вопросы навязчивы и неотступны. Кто разрешит их? Придите ко Мне все труждающиеся и обремененные, и Я успокою Вас. Есть Ответ, но хотим ли мы Его? Страшная догадка поражает воображение своей примитивностью. Нет, мы хотим спрятаться, жить в грязи, в скверне душевной и телесной, но по своей воле мы заражены своеволием, как падучей. Оно накатывает на нас внезапно, приступом, посреди молитвенного экстаза, в Церкви, дома, на улице, за работой, в болезни.

Кто избавит нас от этого тела смерти? Смертию смерть поправ, и сущим во гробех живот даровав. Аще не умрем, то и не оживем.

Философствовать — значит учиться умирать, говорили древние. Но как научиться любить горнюю мудрость, а не земное суесловие? Увидеть себя наедине с Богом, окруженного тленными предметами земных попечений власти, богатства, славы, прозреть свою душу глазами вечности и ужаснуться ее слепоте и обреченности. А потом по крупицам, до крови, пота и слез, отмывать ее до первообраза покаянно и радостно.

Каждый мыслитель поневоле отрекается от самого себя. Зерно мысли, умирая в тлении, воскресает в сонме просветленных идей. Их многообразие условно, а единство многомерно. Как подняться во весь рост над схваткой воинственного ума, разъединенного с сердцем, преодолевая багровую ярость инфернальных позывов?

Идея сама по себе позитивна, она предполагает совершенствование ныне существующего положения вещей. Однако цели прогресса утилитарно плоски и эволюционно избыточны. Множественность путей развития, возрастание степеней свободы в поисках ускользающей истины есть попытка создания нового мира.

Не принимая Откровения, человечество обречено на строительство нового Вавилона, замыкая Историю в кольцо самоуничтожения. Прогноз иного исхода в рамках нынешней парадигмы несостоятелен, и чем быстрее мы это осознаем, тем лучше для нас.

Известные представители научно-фантастической литературы, предвосхищая грядущие катаклизмы технотронной цивилизации, перешли к жанру антиутопии. Таковы Рей Бредбери и Олдос Хаксли. Другие или отступились в полшаге от Бездны, или, ухнув в нее, отреклись от спасения, став донорами похоти познания ненасытных вампиров общества потребления. Но нас не устраивают и ответы антиутопии: что-то страшное грядет. Мы должны не только предчувствовать опасность, но обязаны ее видеть. Кто исцелит наши слепые очи, выжженные напалмом во Вьетнаме, испепеленные дьявольским огнем Хиросимы и Нагасаки в Японии, запорошенные горьким ветром Чернобыля в Украине? Третий Ангел вострубил, и упала с неба большая звезда, горящая подобно светильнику, и пала на третью часть рек и на источники вод. Имя сей звезде «полынь»; и третья часть вод сделалась полынью, и многие из людей умерли от вод, потому что они стали горьки. Можно с о з н а т е л ь н о не видеть совпадений, почти буквальных, даже п р о з р е в, и стать сынами противления как фарисеи, или м а л о д у ш н о спрятаться под теплое одеяло житейских попечений, забыв о лучшей части, которую избрала Мария, внимая Словам Господним, в отличие от хлопотливой и многозаботливой Марфы, не ведающей о том, что только одно нужно, пока Господь ей Сам это не Открыл.

Но всякое действие, особенно насильственное, рождает противодействие. Изгой сознает себя изгоем и перестает им быть. Он становится нигилистом или потрясателем основ общества, морали, семьи. Рождаются Ницше и Маркс, изгои пропитанного лицемерием социума, заразного, как чума и постыдного, как сифилис. И тогда обвиняемый превращается в обвинителя, овца превращается в волка, и эта страшная мутация, накапливаясь в поколениях обреченных на уничтожение спартанцев, взрывается пришествием пассионария — Вождя. Но все в рамках системы, завязанной как гордиев узел, в тугую гематому коллективных преступлений.

Красное Колесо и Коричневая Свастика едины по своим результатам: миллионы жертв принесены к подножию Пирамиды единого и неделимого государства, абстрагированного во всех своих проявлениях от воли составляющих его плоть единиц. Германофильство как болезнь открылось в Петре Великом, первом российском большевике, по определению Николая Бердяева. Истинный потрясатель основ, Петр Первый вздыбил Россию, желая упорядочить русский хаос немецким оболваниванием. До конца не удалось, но семя чуждой государственности, не прорастая, разрушало почвенные стуктуры: религию, семью, культуру. Красная Атлантида, опустошая личность, взращивала сверхчеловеческую гордыню избранного этноса, призванного к великой цели переустройства мира. Мы рождены, чтоб сказку сделать былью — призвание народа-богоборца, восхищенного идеей планетарного братства…

Скоропись, стенография, компьютеризация — изобретение человеческого разума, пораженного логикой смерти. Сокрытие информации в сверхплотных символах цивилизации — психологическая защита коллективного сознания в предчувствии надвигающегося Конца. Но как спасти душу, приобретая весь мир в одной дискете? «А душу твою люблю еще больше» — писал Пушкин Натали Гончаровой, незримо расставляя приоритеты своим соотечественникам, даже за гробом. Прислушаемся ли мы к нему?

Самопознание нации рождается через пророков. Таков Достоевский. Его видение духовных преисподен исповедально. Он — кающийся осужденник в ожидании суда Господня нелицеприятного. Каждое его произведение — спрятанный автор, обличающий собственные пороки, увиденные им через других. Это — Дар Божий, испрошенный в покаянии и молитве: «Ей, Господи, Царю, даруй ми зрети моя прегрешения и не осуждати брата моего, яко благословен еси во веки веков. Аминь». Непрерывное оплакивание невидимыми миру слезами грехопадений падшего естества, братское сострадание ближнему в его духовных недугах — отличительные черты писателя. Гоголь и Достоевский — два сопричастника страданий Христа на Русской Голгофе. Толстой — больное дитя вырождающегося дворянства, отрекшегося Жизни Вечной ради земного господства. Жажда чистой Правды, неприятие фальши светских условностей, наряду с эти секуляризация сознания, руссоизм в виде религии, отпадение от Церкви, создание еретического представления о Христе, семейное непонимание — драма барина с душою крестьянина, пережившего все ужасы собственного барства.

Тягостно осознание своей несостоятельности на склоне лет. Переживания никчемности существования, невостребованности заставляют затыкать ватою уши и прятать голову в песок ностальгии. Поиск врага становится насущной потребностью лжеименитого разума, рожденного повелевать и указывать. Мать любит свое дитя, потакая все его прихотям, даже когда оно выросло. Любовь это или болезненная страсть, культивирующая собственные пороки из поколения в поколения? Остановитесь! Прервите преступную цепь на себе в покаянном усилии, превозмогите смертельный недуг естества. Трудно, неимоверно трудно открыть незрячие очи для принятия жгучих лучей Солнца Правды, прозревая от боли сострадания живой и стенающей твари. Но вспомним непреложное: «Входите узкими вратами».

Для чего нам нужны исторические экскурсы в безвозвратно ушедшее прошлое? Имеет ли смысл возвращаться к делам давно минувших дней? Может быть достаточно анализа текущей действительности? Призраки Прошлого пугают нас в настоящем как маленьких детей темнота. Фрагментарность мышления — бич нашего времени. Мы разучились мыслить экзистенциально, изнутри жизни, оперируем категориями внешнего мира, отстраняясь, теряясь как субъект мыслительной деятельности в житейских подробностях. Дьявол — в подробностях; он великий путаник, его задача уподобиться Вездесущему, проникнуть и заразить душу семенем тления, разжигая соблазн бесконечного познания бесконечного мира. Но мир конечен как и его история, смысл которой за ее пределами. Вспомним мудрое: Наука длинна, а Жизнь коротка. Долго ли будем вкушать плод с Древа Смерти? Не пора ли отстановиться, оглянуться, опомниться? Вот оно! Опомниться, вспомнить! Мы же ничего не помним. Кто восстановит нашу родовую память, забытую на дне леты — Реки Забвения? Книги — это Реки, напояющие Вселенную… Люди как Реки… Следовательно, Человек — это Книга, записанная Творцом на незримых скрижалях Любви пером Времени в Океане Вечности.

Наша Цель — самопрочтение через самопознание и прерванное Богообщение.

Целый пласт Русской Мысли, отправленный в изгнание на «философском пароходе», ждет своих исследователей. Жатвы много, делателей мало. Ильин, Лосский, Бердяев, Вышеславцев, Булгаков — изгнанные Правды ради, возвращаются с трудом, в неведомую страну. Сможем ли мы их понять не умом, так сердцем, главным органом Богопознания? Не чужие ли мы им, а они нам? Народное сознание, переплавленное в очищающем Огне Православия, хранит как зеницу ока лелеемую мечту о Невидимом Граде Китеже, в котром Правда живет. Русская сказка, былина, сказание, миф — хранилища несказанного Слова, нечаянной радости Воскресения, неизреченных глаголов Вечной Жизни.

Революции совершаются в безнадежности не нами предначертанных событий, времен и сроков. И тогда проливается Чаша Гнева Господня и попускается власть беззакония. Но верные не пропадают. Они за щитом Веры, в очаге благочестия, и даже истязаемые мучителями, благовествуют. Таковы наши философы, избравшие тернистый Путь Горнего Иерусалима.

Безумна страсть к упрощению, расчленяющая живую плоть общественного организма тупым скальпелем инволюции, то есть свертыванием живого свитка Веры, Надежды, Любви. Три главные христианские добродетели обращены к Божественной Премудрости — Софии, воспетой Владимиром Соловьевым и отцом Сергием Булгаковым. Софиология сакральна и прикровенна как Апокалипсис.

Мати Божия, сохрани нас под Кровом Твоим. Исправи грешную жизнь нашу по Уставам сына Твоего и Господа Нашего Иисуса Христа. Дай нам силы для укрепления стоп наших в шествии по стезе Правды, и сохрани от обольщения богомерзскаго Антихриста, близгрядущаго и страшнаго…

Все мы — дети сурового века

Все мы — дети сурового века,

В коем рок истреблял человека,

Все мы — слуги великого завтра,

Где людей подавали на завтрак…

Революции, смуты, раздоры

Раздирали на части узоры

Материнского нежного счастья,

И страна ужасалась в ненастьи…

Великаны, пигмеи, иуды

Ждали скорого, вечного чуда,

Чтоб еврей подружился с грузином,

А Иван не ходил к магазину…

Только зАлили страсти-мордасти

Злым свинцом

Босоногое: «Здрасьте»…

И любовь превратилась в помойку,

Часовые кричали: «Постой-ка!»…

Пулеметы косили

Как косы,

За нее умирали матросы…

Перестройка — души перестрелка,

На путях перепутаны стрелки,

И составы летят под откосы,

И не тем задаются вопросы…

Что Ты ищещь, больная Россия:

Может где-то родился Мессия?

Не спеши умирать на погосте,

Скоро к нам Он пожалует в гости…

Очищение от скверны

Многими скорбями спасается душа. Тело сопротивляется, не хочет страдать, томится болезненным очарованием тленной природы.

Ученый академизм, многознание подробностей утомляют ум, терзают сердце безвыходностью чувства, умерщвленного рассудком.

Скитальцы духа ищут землю обетованную во вне, теряя ее изнутри.

Пахари мысли рыхлят почву на глубину, заданную временем развития Существа, нареченного Человеком.

Копилка мудрости пополняется бременем сострадания, соучастия, бескорыстия.

Вера опережает знание цельностью духа, взыскующего горнего.

Знание окрыляет веру торжественной устремленностью к освобождению из тюрьмы беспечности, суеверного ужаса и ложной стыдливости перед обнаружением неправды в Свете Истины…

«Быстро сказка сказывается, да не скоро дело делается».

Народная мудрость долговечна, остра, но безымянна, безлична. И в этой б е з л и ч н о с т и, собирательной, но аморфной, кроется великая опасность подмены оригинала искаженной копией…

Великая богоборческая утопия социализма, продолжая строительство Нового Вавилона, лукаво расторгла народное единство Православия кесаревым мечом обезглавленной государственности.

И зачал народ «без царя в голове» многовековую и жаркую Смуту: как и кому на Руси править, чтобы кривизну исправить, правду с ложью не мешать, а Небеса в землю не втоптать.

Но страшна и безмерна сила земли: многие множества утонули в ее огнедышащих недрах, продав и предав Небесное Отечество.

Земные блага манят своей смертельной сладостью, дурманя своекорыстный ум и прельщая распутное сердце.

Легионы зараженных и несчастных отреклись от крещальных имен, превратившись во мгновение ока в безумные массы гадаринских бесноватых. Вожди с нечеловеческими кличками погнали их к бездонной пропасти в жертвоприношение Ваалу революционной одержимости.

Нетерпение убийц затопило кровью котлован прерванной истории.

«Кто виноват?» и «Что делать?» — вопили о т р е к ш и е с я от Источника Смысла в пустоту навязанной бессмыслицы. Никто не отвечал им, глухим и слепым, оборванным и злым обитателям оскверненного Дома Пресвятой Богородицы, наследникам неисчерпаемой сокровищницы Матери-Церкви, с терпеливой и неистощимой любовью зовущей своих блудных детей к Покаянию.

Но затыкали уши, и плевали нечистой кровью в святыни, одержимые нечистым духом разрушения, и не было конца их безумию…

Пала Вавилонская Башня, схоронив под собой неродившихся святых и нераскаянных грешников, исторгнув в своем сокрушительном падении зловонные пары преисподней.

Кто-то плакал, некто молился, иные — проклинали, яростно или трусливо, в зависимости от обстоятельств места, времени и утраченного социального статуса.

Безымянный народ поднимался из-под обломков великой империи лжи, во весь свой исполинский рост, зорко осматривался, цепеняя и ужасаясь содеянному им в сумеречной бессознательности, истово крестился, очищая в себе поруганный Образ Божий, который и в поругании остался свят, чист и непорочен…

Личины мертвых душ спадали, обнажая детскую беззащитность околдованного царства, в котором тысячелетним опытом несокрушимой Правды воскресали в нераздельном единстве Истины: Вера, Надежда, Любовь, но Любовь из них больше…

Письмена души

Души стираются границы…

И нет во мне чужой страницы…

И кто-то шепчет в темноте:

«Открой зеницы…

И ты увидишь

То, что слепо,

Внутри себя

Собой нелепо…»

Больна душа

Нетерпеливых,

В себе закрытых,

Горделивых…

Детей забытых поколений…

В них спит кумир,

Великий гений,

Пред ним вставали

На колени…

Не спи, посланница небес,

Душа Богорожденной Птицы,

В тебя хочу

Сейчас влюбиться…

Но тяжек груз

ПроклЯтых лет,

Во тьме хранит

Чужой секрет…

Прости за все,

Что не сбылось,

И болью злой

Отозвалось…

Клоун

Серж любил своих родителей, и даже в возрасте отроческого бунта старался обуздать юношеский максимализм, с внутренней болью переживая алкогольную деградацию отца и несправедливые упреки вечно недовольной матери.

В других семьях небольшого шахтерского поселка было практически то же самое, может быть более или менее острое, чем у него…

Горняки пили перед спуском в забой и после выхода на поверхность. В этом и была их отдушина от беспросветности «человеческого, слишком человеческого».

Парторг, холеный, красивый сорокалетний мужик, напропалую матерился, пытаясь казаться своим, и донести до них, «детей тьмы», далекий свет партийных решений…

Время застоя напоминало Сержу русские лубочные картины бесконечных торжеств, ярмарок и безудержного и бездумного веселья в пьянящей радости сиюминутного бытия…

И тогда-то его и пронзило ощущение своей избранности: он должен стать клоуном, смешить людей, чтобы им было легче расставаться со своим никчемным прошлым. Первый опыт подтвердил его пророческую догадку. В разгар бурной сцены между пьяным отцом и истерически-надрывно плачущей матерью, он вбежал в их комнату, на четвереньках, в вывернутом тулупе, с маской бурого мишки на веснушчатом лице, и стал рычать и кидаться под ноги родителям, с юркостью ящерицы маневрируя между ними, раздраженными и злыми обитателями ведомственной квартирки барачного типа…

Все стали безудержно хохотать, и здесь он впервые увидел смеющуюся маму, моментально помолодевшую и распрямившуюся от вечной осунутости унылой жены беспробудного пьяницы…

Отец долго не мог успокоиться, громыхая прокуренным басом, непрерывно причитая как старая бесноватая кликуша мужеподобного типа: «Олег Попов, Олег Попов!» Тут же, пользуясь подходящим моментом, достал заначеннyю бутылку, разлил спиртное себе и подобревшей жене, и они до самого позднего вечера пели лирические послевоенные песни, вспоминая безвозвратно ушедшую молодость и свои первые встречи…

В институте, куда он поступил после службы в армии, Серж стал душой компании, непрерывно хохмя и юродствуя в самые критические моменты студенческой жизни. Когда «местные» на танцах в деревенском клубе, изрядно поддав, пытались проучить «городских», так они называли всех студентов, он ворвался между разъяренными сторонами в красных трусах и красной майке с трафаретом бычачьей морды, и картинно мыча, тонким фальцетом завизжал: «Тореадоры, сме-е-лее в бой!». Что тут произошло: ни в сказке сказать, ни пером описать. Серж в одночасье стал героем дня…

Братание сторон завершилось грандиозной попойкой и бурной ночной оргией с участием доступных красавиц…

Годы шли, а клоунада продолжалась…

Страна распалась на куски, и вымирала, хохоча над собой гомерическим смехом высокооплачиваемых паяцев. Все подвергалось осмеянию: вера, надежда, любовь, идеалы, мечты, стремления, юность, зрелость и старость…

Неизменно серьезным оставалось одно: духовная болезнь самоуничтожения прогрессировала, и некому было оплакать убожество потерянного самосознания…

Серж, смеясь, потерял любимую работу, нашел другую, ту, что подвернулась, со смешной зарплатой и отсутствием жизненных перспектив, хохоча растерял друзей, пытаясь соединить верность дружбе с лукавой безответственностью…

Последней каплей в его смешной жизни было расставание с любимой женой.

Когда после серьезной операции, она узнала, что у них никогда не будет детей, и впав в длительную депрессию, день и ночь читала детские книжки, приготовленные и любовно подобранные для их будущего малыша, он ворвался в палату в специально сшитом костюмчике Микки Мауса, и она с безумным смехом и немерянной силой душевнобольного человека вцепилась ему в горло, пока ее не оттащили врачи, и кричала ему вслед, навсегда впечатавшиеся в его сознание слова: «Клоун! Клоун! Будь ты проклят, чертова кукла!!!»

Всю ночь ему снились кошмары. Они с женой плыли в лодке, Серж с увлечением налегал на весла, рассказывая потешные анекдоты на грани легкой непристойности, не переходя ее, но настаивая ужимчивой мимикой подвижного лица. И вдруг увидел в ее страдальческом взгляде неподдельный страх и отчаяние. Она толкнула его в грудь своими босыми ногами, Серж упал в воду, нелепо барахтаясь от столь бурной реакции, схватился онемевшими руками за край неожиданно легкой лодки, в которой никого не было, и закричал от холодящего ужаса невосполнимой потери…

До утра он курил одну сигарету за другой, мысленно подгоняя рассвет, когда на первом попавшемся транспорте помчится, понесется в больницу, упадет на колени перед женщиной, которую любит больше жизни, и будет просить, умолять оставить ему совсем мало, всего чуточку немилосердного времени на покаяние…

Свобода от памяти

«Да обратятся нечестивые в ад, все народы, забывающие Бога» (Пс.9:18)

Он умирал и возвращался

В другие страны, города,

И жизнь цвела,

И небеса полны

Пустого постоянства…

И запирается

Пространство

Куском мерцающего

Льда…

Из времени

Взошла беда…

Животворящая звезда

Пылала жертвенной лучиной,

Чтоб стать

Свечой неугасимой

В канун

Последнего Суда…

Господь воззвал

Как Вседержитель…

Последний Ангел-небожитель

Исполнен горького стыда…

Текут бескрайние года,

Уходят древние народы,

В избытке ветреной свободы

Себя не вспомнив никогда…

Бабочка в Вине

«Вообще-то, братцы мои, я рос настоящим жиганом. Пить, курить и говорить начал одновременно. Родители мои, очень уважаемые люди, стыдились такого сына с самого его рождения. Они любили друг друга как Дафнис и Хлоя, а может Амур и Психея, не помню, не в этом суть…

Главное и основное в том, что дети им были не нужны. Их интересовал сам процесс, а не результат. Это не пошлость и не оскорбление, викторианские леди и джентльмены, всего лишь констатация факта. Процесс воспитания их тоже вдохновлял. И они воспитывали меня с утра до вечера, изумляясь моей живучести. Потом они устали, и отдали меня бабушке, которая плакала ночами, причитая по-хохляцки: «Шо зробылы з хлопцем». Она любила меня без памяти, ненавязчиво и бдительно. Я же в ней души не чаял. Когда она умерла, большего горя у меня не было…

Началась моя взрослая жизнь. Армия с ее паранормальными отношениями землячества и дедовщины. Институт с его двойной моралью наушничества и доносительства. Аспирантура — очаг зависти и подстрекательства. Это было время начала конца социализма, извращенного по недомыслию.

Я любил и был любим. Жениться не хотел, но женился. По любви, большой и настоящей. Но не выдержал такого испытания и пропал. Окончательно и бесповоротно. В этом моя история.»

(Из дневника А. И. Дерюгина, врача-психиатра)

«Александр Иванович, к вам, дама», — белоснежная и миловидная медсестра Олечка настежь открыла дверь кабинета, пропуская вперед какое-то бесполое существо в джинсах и свитере с плоской грудью и узкими бедрами.

«Вы знаете, доктор, я хочу убить свою дочь» — сразу, с порога, как только закрылась дверь за белоснежной Олечкой, выпалила мне «она», женщина-мальчик, со впалой грудью и несуществующими бедрами.

Я налил ей воды из фильтра-кувшина, стоявшего на столе среди кипы сросшихся друг с другом бумаг, и осторожно сказал: «Садитесь. И начните все по порядку. Имя, отчество, фамилия…»

Никакой дочери у нее, конечно, не было. Существовало нечеткое множество фракталов — «размытых» во времени личностей, связанных единым сценарием.

Заболевание прогрессировало, затрагивая глубинные слои подсознания, вычерпывая оттуда «гнойники» прошлого, ужасающего своей обыденностью неискушенного наблюдателя драмы души, истерзанной до дна…

В последнее время таких больных у меня стало много. У всех наблюдалась склонность к суициду. Почти всех я пытался вылечить. Результат нулевой.

Суггестия, психоанализ, транквилизаторы давали некоторое облегчение страданий, затем глубокая депрессия, апатия, полная амнезия, растительное существование, попытка суицида, внезапная и беспричинная смерть.

Неудачи закалили меня, но не дали понимания. Почему родовой сценарий всесилен, и «мертвые хватают живых?» Где же выход из кольца противоречий и вечной карусели пережитого, но неосмысленного? Я знал его: он в вербализации символов невротического содержания, но где найти ключ к шифру «спящей» информации мертвых душ?

Но самое главное и опасное в данной теме оказалось включение механизма синхронизации, т.е., чем глубже копаешь, тем больше погружаешься в собственную могилу.

Явления синхронизмов, открытых Юнгом, огульно отрицались вульгарным материализмом, а может быть сознательно замалчивались, возможно, присутствовало и то, и другое.

На житейском уровне это означало: нельзя оставаться бесстрастным, погружаясь в чужие страсти. Сострадание как нравственное чувство биологически оправданно, утверждая неразрывное единство всего живого.

В моей личной жизни это отразилось в следующем: от меня ушла жена, забрав детей и все необходимое. Она стала испытывать ко мне приступы необъяснимой агрессии, доводящие ее до безумных мыслей о моем физическом уничтожении. Ее родные обвинили меня во всем. Теща сказала, что жить с психиатром могут только его пациенты.

Понимая, что происходит, я ничего не мог поделать. Чувства сильнее разума, особенно тогда, когда он пытается их исследовать…

Агрессия, по утверждению известного австрийского зоопсихолога Конрада Лоренца, есть защита собственной территории от вторжения. Ее нельзя трактовать в сугубо отрицательном смысле. Поэтому, если люди начинают вдруг проявлять к вам беспричинную агрессию, задумайтесь: не нарушили ли вы целостность их суверенной территории? Словом, делом, помышлением…

А пациентка все-таки умерла. Беспричинно. Внезапно.

На последнем приеме она показала мне свой рисунок. Бабочка на дне бокала с кроваво-красным вином. Бабочка в вине. А может быть в Вине?

P.S. Вчера ко мне вернулись жена и дети. Милые, послушные, чуткие.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 180
печатная A5
от 466