электронная
180
печатная A5
712
12+
Исповедь «иностранного агента»

Бесплатный фрагмент - Исповедь «иностранного агента»

Как я строил гражданское общество

Объем:
540 стр.
Возрастное ограничение:
12+
ISBN:
978-5-4485-3664-9
электронная
от 180
печатная A5
от 712

Евгений Женин, Одесса, журналист, кинокритик, телеведущий


Эта книга в общественной своей части очень важна для понимания свинской сущности постсоветской и, следовательно, нынешней власти (и пусть свиньи на меня не обижаются).
Власть продолжает оставаться глухой — пока не чует явного для себя кошта и административно-политических преимуществ, манипулятивной — в части выставления общественников в качестве своего знамени, без реального их участия в вопросах управления сферой общественного развития, паразитической — постоянно пользующейся добровольческими и экспертными ресурсами III сектора и злоупотребляющей ими, высокомерной — считающей общественность каким-то любительским приложением к её великим управленческим качествам.

Ну и, конечно, жуликоватой, регулярно подгребающей поближе к себе общественные и бюджетные ресурсы — вне зависимости от того, даёт ли это какой-то социальный эффект или же только греет близкородственные и дружеские карманы..
До тех пор, пока это будет оставаться, взаимодействие с этой властью будет приводить к новым разочарованиям. И в этом смысле «Исповедь…» — очень важный пример описания точечного (в личном и организационном плане) опыта со столичной привластной камарильей. Каждому, берущемуся за взаимодействие с органами российской власти, наверное — любого уровня, важно иметь ввиду этот опыт. И она была важна для меня, в этот момент жизни, для переосмысления и своих собственных попыток и их результатов.

Нодар Хананшвили, к.ю.н.

Вице-президент фонда

«Нет наркомании и алкоголизму», Член Общественного совета г. Москвы


Первый раз я держал в руках книгу Игоря Кокарева о соседских сообществах где-то в первой половине двухтысячных. На ее основе у меня сложился образ человека, который занимается всю жизнь местным самоуправлением. Поэтому испытал настоящий шок, читая «Исповедь…», потому что редко кому выпадает судьба поработать в столь разных сферах и постоянно (!) с выдающимися удивительными людьми.

Подкупает «летящая» легкость слога «Исповеди…», которая, надеюсь, не исчезнет при переводе на другие языки.

Рекомендую всем к прочтению, потому что хотя и пунктиром, но очень емко, в этих «тире» и умолчаниях между ними, показана жизнь как в СССР периода застоя, так и в перестроечный период, «лихие», но живые 90-е, и уныло стабильные двухтысячные.

Павел Меньшуткин,

Экс-глава Пинежского района Архангельской области,

советник министра сельского хозяйства Архангельской области

Предисловие

Кто такие эти мерзкие «иностранные агенты» Путина? Вот, например, я. Расскажу, откуда они берутся.

У каждого свой путь. Мой — от бескомпромиссного homo soveticus, большевика Павки Корчагина из обязательного для чтения романа Островского «Как закалялась сталь» до политкорректного диссидента безвременья загнивающего социализма, дожившего до его распада и познавшего краткое счастье социального творчества на постсоветском пространстве, быстро заболоченном гниющими остатками имперского сознания. Эйфория перестройки родила иллюзию, что путь к свободе и демократии будет легким. Но реформы завязли по уши в неосушенном болоте прошлого.

Не гоже завершать путь с клеймом «иностранного агента» и «пятой колонны» в стране, которой была отдана сознательная и довольно активная жизнь. Шкуру-то я спас, став эмигрантом из путинской России, а вот душу… Душу еще надо отвоевать у времени, пошедшем вспять.

В голодном послевоенном детстве мы были счастливы щенячьей радостью одесских мальчишек, у которых весь мир в книгах и в дальних рейсах на белоснежных лайнерах. О, это легкое Черное море, зеленоватое у заросших мидиями осколков скал! Совсем иначе и пахнет и смотрится тяжелый пояс океана, охвативший землю от берегов солнечной Санта Моники до Желтого моря и Владивостока, где укрывала нас с сестрой мать в лихую годину той страшной войны.

В хрущевскую оттепель мы жили уже иначе, чем наши насмерть запуганные родители. Шестидесятники — нам имя. Оттаивали, оживали, прозревали, но все еще очаровывались революцией. Оттепель быстро затерли брежневско-андроповскими тяни-толкай. Подгнившая идеология вела к раздвоению сознания и к утрате смысла жизни. Шестидесятники ушли в диссиденты и им сочувствующие. Сочувствующие лишь ворчали на кухнях, жили по минимуму, стараясь не лгать, не выслуживаться, не стучать, ждать перемен.

И дождались! Пришла свобода, и с ней раскрылась скользкая суть советского гомункулуса, выброшенного на волю. Что с нами сделали большевики? Из какого мы теста? Лопнул железный пояс «дружбы народов», началась жизнь без правил. И без совести. Откуда она у совка, отученного от «абстрактного гуманизма»? Частная собственность? Приватизация? На запах денег пошли бандерлоги. И стали грабить бесхозную страны хуже оккупантов. И в политике, и в бизнесе.

Мне повезло, я увернулся. Потому что… потому что… А почему? Почему простому муравью вдруг захотелось в ноженьки валиться какому-то гражданскому обществу, которого не было ни в школьных учебниках, ни в программах партии? Об этом книга.

Она о том, как жилось при социализме тем, кто пытался думать и верить, кто боролся и искал, находил и не сдавался. Это история о том, как в постсоветской России за справедливую и свободную жизнь боролись те, кому почему-то интересы Родины оказались важней наживы, соблазна яхт, замков и самолетов, кто нашел свое место как раз в том самом гражданском обществе и в социальной сфере, где имели смысл навое право, личное достоинство, взаимная ответственность, где рождалось подлинное общественное самоуправление.

Это печальная история и о том, как после пролетевшего, как полет в Космосе, десятилетия эйфории и легких побед, мы, сеятели разумного-доброго-вечного вдруг превратились из царевны в лягушку — в подлых «иностранных агентов», в «пятую колонну».

Что же случилось, что произошло с моей страной, спятившей с ума? Мое презрение к власти и к ее политической прислуге дошло до тошноты. Я и не заметил, как вдруг гражданская жизнь стала невозможной. А частная… Частному лицу лучше жить там, где не противно. И где можно дышать.

Что такое совесть и откуда она берется, не знаю. Знаю только, с ней шутить нельзя. Можно потерять не только покой, самого себя. Легко переживаются неудачи, даже чью-то ненависть стерпишь, когда твердо знаешь: жил и действовал по совести. По совести подставляли мы плечо под российскую демократию. Мы были там, внизу, где под слоем пепла тлела похороненная большевиками и затоптанная их наследниками русская демократия — русское чеховское земство.

Нас было ничтожно мало для такой огромной страны — тех, кому пришлось взять на себя миссию, не выполненную новой властью. Миссию социального аниматора замордованного общественного сознания, у которого частный интерес задавлен интересом государственным, да еще и гипертрофированным личной властью. Не отрицая государства, мы добивались его десакрализации, продвигая на историческую сцену нового для России посредника между населением и властью — гражданское общество как организованную силу.

И сегодня, оставшись в меньшинстве, мы остаемся верны правам человека, верховенству закона, разделению властей, национальному государству и демократии места. В них будущее России.

Моя благодарность Агентству международного развития США, фонду Форда, фонду Евразии и фонду Ч. С. Мотта. Они помогали делать то, что я считал нужным для своей родины. Много добрых слов хочется сказать моим коллегам и соратникам, всем хорошим людям, с которыми прожита лучшая часть жизни — незавершенное обновление России. Спасибо вам.

Часть I.
До Перестройки… За социализм с человеческим лицом…

Глава 1
Одесса на пороге 60-х: дети хрущевской оттепели

Да, город этот мечен нами,

И запах держит старый двор…

И только крепнет он с годами

И тянет нас на разговор…


Что я оставлю детям? Не деньги, их у меня никогда и не было. Откуда деньги у советского человека? Жизненный опыт, если удастся осмыслить и передать, он важнее. Потому что наступают времена, когда деньгами не прикроешься. А гены… Что знаю я о генах своего рода? Ничего. Да и в истории моего народа столько напутано… Пусть хоть дети мои узнают про своего отца…

Так случилось, я родился в Одессе. Это много значит для тех, кто понимает. Но еще важнее, я родился сразу, как закончились кровавые тридцатые. Подумать только, мне повезло выскользнуть из жутких лап коллективизации, из молотилки Большого террора, из мясорубки страшной войны. Счастливчик…

Вот здесь, рядом со школой Столярского, что у Сабанеева моста, и баней, откуда был известный только нам, пацанам, подземный ход в катакомбы с костями не то людей, не то коров. Для счастья достаточно было знать, что нас ждет светлое будущее, которому надо посвятить жизнь. Детство в стране только что победившей фашизм — это кусок хлеба и стакан чая перед школой. Ни холодильников, ни телевизоров, ни телефонов у нас не было. Был горд, что родился в СССР, а не в загнивающей Америке, где негров вешают. «Два мира — два детства», может, кто помнит такой плакат?

Отец, фрагмент быта в предвоенные годы

У одесских мальчишек было море — чистое, зеленоватое у заросших мидиями осколков скал. Море и книги. Аккуратным почерком записывал каждую прочитанную, вот она, полуистлевшая тетрадка, которой 70 лет. В ней сотни книг, целая библиотека, огромный мир, в который предстояло войти и сделать его справедливым, красивым и счастливым. Если советской власти удалось вывести породу советского человека, то это я.

Ранним летним утром добегали пацаны до Ланжерона, влетали в прохладную плотную воду и легко проплывали всю дикую, заросшую степным, пахучим ковылём Отраду, выбрасывались на горячий уже песок в Аркадии и спали под палящим солнцем, черные, как сухие коряги, до обеда. Просыпались, чтобы с наслаждением проглотить за двадцать копеек четыре пирожка с потрохами, выпить на пятак газировки. И обратно морем. Но, уже не торопясь, выходя к рыбакам в Отраде похлебать из солдатского котелка юшки.

Дома мать уже наготовила миску салата из степных помидоров, с луком, с картошкой, огурцами и постным маслом. Набьешь голодное пузо — и в городской сквер у Дерибасовской. Там летняя эстрада, концерт московских звёзд. Через забор — и на тёплый еще асфальт перед первым рядом: пой, Ружена Сикора, мы здесь. Счастливые, вечно голодные, советские дети пятидесятых, строительный материал коммунизма во всем мире…

Когда умер Сталин, гудели заводы, сигналили автомашины, я стоял, держа руку в пионерском салюте. По маминым щекам текли слезы. Все ожидали конца света. А Юрка Бровкин зло выковыривал глаза на портрете в учебнике. Нам было по тринадцать, мы дружили. До этого дня. До кровавой драки.

Осенняя слякоть, старушка несет с базара в обеих руках кошелку, авоську, бидон с молоком. Помню крышку бидона, нечаянно сброшенную полой пальто прохожего прямо под ноги, в жидкую, чавкающую грязь. Я поднимаю ее, протираю сначала рукавом, потом своей белой рубашкой насухо и прикрываю ею бидон. Смотрю, а старушка плачет, глядя на мои неуклюжие старания. Обожгло меня. И у самого слезы. Что это было? «Стрела добра пронзила его сердце». Из книжки фраза.

Да, мы книжные дети: «Дикая собака Динго», «Голубая чашка», «Тимур и его команда», «Люди с чистой совестью», «Спартак», «Овод», Маяковский… Горьковское «Человек — это звучит гордо!» относилось непосредственно ко мне. И звало куда-то лермонтовское: «А он, мятежный, просит бури…» И что? Прочитанное, услышанное, впитанное живет в какойто таинственной конфигурации в подсознании, создавая разных мальчишек и девчонок. Я не думал тогда о том, что Юрка Бровкин мог знать то, чего не знал я. Была ведь и другая литература — Замятина, Бердяева, Бунина, Набокова… Но мне она не досталась.

Даже Есенина мать выбросила в сердцах с балкона:

— Не смей читать эти декадентские стихи! О самоубийстве думаешь?

Оберегала от чего-то, от одной ей ведомой опасности. Она была мне и отцом и матерью. В городе моряков это не редкость. О своей молодости она не рассказывала, о голоде, о продразверстке, об ужасах процессов 30-х годов ни она, ни отец никогда — ни громко, ни шопотом — не вспоминали. О деле врачей мы уже узнали и сами. Неужели? И там враги? Но раз в «Правде»… Маму лучше не спрашивать, у нее самой глаза на лбу. У нее забот хватало: сберечь детей. Вот и крутилась по дому — одеть, обуть, обстирать, накормить, чтоб друзья были нормальные, и все с неизменной папиросой в зубах. Сколько помню, она всегда курила, с самой войны. Курила «Приму», полторы пачки в день.

Когда меня еще не было

— В бараний рог скручу, но сделаю вас счастливыми! — твердила она, тщательно скрывая какое-то неведомое мне беспокойство, похожее на страх. А чего бояться?

Она была в ответственности за нас перед отцом. Мама, бросившая из-за войны медицинский, спасла нас с сестрой, вытащив на себе из горящей Одессы через всю воевавшую страну аж на Дальний Восток. Отец, водивший в 1942-м караваны с грузами лендлиза из Ливерпуля в Мурманск, отлежав в госпиталях, нашёл нас во Владивостоке только в 1944. И всю жизнь был благодарен матери, сохранившей детям жизнь в то невероятно, немыслимо тяжёлое время. Охраняла она нас и теперь, в 50-х. Умрет мама рано, в 66 лет от разрыва сердца. Я тогда упал на гроб и, запоздало рыдая, долго не отпускал ее.

Когда меня уже с ними не было

Отец в дальних рейсах, он влиял на меня самим фактом своего существования. Авторитетом, которым пользовался на флоте. Инженер-механик, «дед», механик-наставник, парторг, ордена за труд. Не в торговле все же… В машинном отделении, в его каюте все было на своих местах. И ни пылинки. Его любили все, кто с ним работал. Мне это запомнилось, и я перенял эту страсть к порядку. Неосознанно, конечно. Может быть потому и выбирали старостой класса, председателем совета дружины школы, а моими подшефными были самые тертые хулиганы братья Лысенки. Пробьет час, и один из них в составе элитных войск КГБ будет штурмовать дворец Амина в Афгане, и умрет от ран в неполные 50 лет. Прощаться с Мишей приедет весь класс постаревших одноклассников.

С корешем моим, Юркой Марковым, на заросшем виноградом балконе, с которого была видна синяя полоска моря и Военная гавань, готовились к выпускным экзаменам. Спорили о смысле жизни, о мирном человечестве без оружия и войн, ощущая себя частью гигантской машины, несущейся к коммунизму. И движение это все больше захватывало меня, я видел светлое будущее как собственную цель.

Время выбора профессии наступало на пятки. От этого выбора зависит, получится жизнь или нет. Где точка приложения буйных сил, что рвались наружу? Свербило, беспокоило: не найдешь свой путь, проиграешь жизнь. И даже не заметишь, что проиграл… Почему не учат в школе кем стать? Способность раннего выбора, думаю, знак таланта. И еще чего-то, имеющего отношение к силе характера, к воле и целеустремленности. Голос призвания — великая сила. Данная от природы или внушенная. Мальчишки и девчонки, мы еще не знаем ни своих способностей, ни капризов взрослой жизни, полной компромиссов и вызовов.

Другой мой одноклассник, с которым мы дружили всю жизнь, Игорь Кириченко, не обременялся нашими сомнениями. Он уже знал, что будет химиком, и в этом было его счастье. Станет профессором одесского университета, будет преподавать в Алжире на французском, потом снова мирно жить в Одессе и преподавать в родном университете. Залетая изредка в родной город, я буду ночевать в его трехкомнатной квартире иногда сам, иногда с семьей. Буду расспрашивать о житье-бытье. С годами он передаст кафедру своей ученой дочери, тоже химику, будет любоваться рослым, красивым и умным внуком. Получит, наконец, от своего университета квартиру в элитном доме на высоком берегу Отрады, въедет в нее и знойным летом, войдя в те же волны, что и 70 лет назад, мгновенно умрет от разрыва сердца… Какая прекрасная жизнь.

Во времена нашей юности Одесса была русским городом с еврейско-украинским акцентом. Порто-франко в каком-то духовном смысле. Нормальные люди общались цитатами из «Двенадцати стульев», хотя книги официально не существовало. Остапом Бендером вошла в сознание эпоха НЭПа, оставив за скобками кровавые роды советской власти. А нынешнее время форматировал Жванецкий. Миша видел мир глазами застенчивого интеллигента, рассказывающего, как пройти на Дерибасовскую, смеющегося над глупым доцентом, которого довел до бешенства прямодушный студент Авас. Миша вносил свою лепту в нашу речь, помогая сохранять себя.

Слово вообще имело большое значение для одесситов. Им играли, им cкандалили, им упивались, им нежились, как солнцем на горячих пляжах. Жить для меня значило прежде всего выразиться в слове, ради которого стоило рисковать. Я рано понял, что увиденное, но не осмысленное, растворяется без следа. А осмыслить означает найти слова. Потом я найду эту мысль у Бунина в «Жизни Арсеньева» и очень огорчусь. Оказывается, не я один…

…Помню в моих руках страшные тексты. Смятые, затертые страницы дневника недавно реабилитированного политзаключенного, друга моего отца, написанные им «там», урывками и тайком. На нашей маленькой даче в полдомика на 13-й станции Большого фонтана передо мной сидел изрезанный не то морщинами, не то шрамами сломленный человек и вяло рассказывал немыслимое. В 37-м он занимал высокий пост председателя Баскомфлота, профсоюза моряков. Его вызвали в Москву и взяли прямо в кабинете Берии, после дружеских объятий красного наркома. И для начала профессионально избили. Ни за что.

Я был потрясен прочитанным. Я только спросил его:

— Вы не хотите отомстить своим мучителям?

Он посмотрел на меня печальными, мертвыми глазами:

— Отомстить? Молодой человек, у меня сил осталось только дышать.

Тогда я не понял его. Только что разоблачен культ личности, возвращены невиновные. Как можно позволить палачам остаться безнаказанными, не раскаявшимися? И палачи, и вертухаи, и стукачи… Пока они затаились и крепко держатся за старое, ищут в нем себе оправдание. А жертвы? Я переспросил папиного друга:

— Значит, вы им простили?

— Нет, не так. Я знал: раз посадили, значит, партии так нужно. А где умирать за дело партии, в бою или в лагере, это не важно. Я, значит, был нужен ей там.

В этой логике безропотного жертвоприношения было что-то темное, запредельное. Принять арест, пытки, тюрьму, лагерь, потому что это нужно партии? Ослепленные безбожной верой в коммунизм и партию, фанатики принимали ложные обвинения и пытки как жертвоприношение. Оставляя после себя шлейф смертельного запредельного страха. Мы были уже другими. Мы не боялись репрессий. В прошлом была героика Гражданской войны. А отец, который мог бы что-то рассказать, молчал.

Помню, когда его, старшего механика Черноморского пароходства, всю жизнь утюжившего моря и океаны, партия вдруг бросила на подъем сельского хозяйства в Молдавию, он тоже безропотно подчинился. Конечно, это не лагерь и не допросы с пристрастием. Директор машино-тракторной станции в Молдавии в Дубоссарах ремонтировал комбайны вместо судовых двигателей. За что получил орден Трудового Красного знамени. Он тоже не задавал вопросов… А я? И я ведь туда же! По призыву комсомола с флота в степи казахские на комсомольскую стройку. Добровольно! С энтузиазмом!

— Идиот, — думала команда «Башкирии», с которой я сходил на берег, чтобы не вернуться.

— Романтики, — писали в газетах.

Но добровольцы 41-го меня поймут. Правда, они не вернутся из боя. А я вернусь…

«Философия истории» Гегеля — книга из списка разрешенного для чтения. Поскольку Гегель был источником всего, вершиной философии, а философия открывала тайны бытия, его надо было раскусить или хотя бы прочитать. Знаменитая формула «свобода как осознанная необходимость» вела как раз к ним, принявшим пытки и лагеря как служение партии. Не знаю, смог бы я… От Гегеля осталось еще и понимание истории как необратимого прогресса — вперед и выше. Что после нас, то и лучше. И потому очень хотелось увидеть будущее.

Как Огарев и Герцен когда-то на Воробьевых горах, я дал клятву «пожертвовать жизнью на избранную нами борьбу…» Борьбу за будущее. Настоящее в силу уже видимого его несовершенства интересовало мало. Любви еще не знал, потому семья, уют, благополучие, казалось, не стоили того, чтобы потратить на них жизнь.

«Над седой равниной моря ветер тучи собирает. Между тучами и морем гордо реет Буревестник, черной молнии подобный…»

Впрочем, жизнь уже вносила кое-какие поправки. В том году объединили мужские и женские школы, и эта внезапная близость, случайные прикосновения, лукавые взгляды, девичьи запахи слегка наехали на жажду подвига. Стало неловко ходить по улицам, потому что взгляд сам собой стал забегать под юбки за красивыми ножками. Стыдно, но как противостоять этому наваждению? Книга или танцы — субботние муки каждую неделю. Битва духа с плотью.

Спас отец. Догадывался ли он, не знаю. Но это он отвел меня к своему товарищу в детскую спортивную школу ДСШ №1, и это был правильный воспитательный ход. Не мой выбор, но правильный. Спорт не только отвлек внимание от игры гормонов, не только укрепил мышцы, но и навсегда подарил образ жизни. Непередаваемо это чувство превосходства над толстым, неуклюжим человечеством. Вечерами в Воронцовском переулке, что возле Дюка и Потемкинской лестницы, разгонялся на турнике в большие обороты и сальто прогнувшись. Привыкшее к работе тело и в 60 вынесет меня на двойное сальто, и в 75, привычно вложив ладони в кольца, поднимусь из виса в упор и в угол, и выжму стойку, не дрогнув.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 180
печатная A5
от 712