Бесплатный фрагмент - Исход

Олег Родохлеб

Исход

Исторический роман

Этот исторический роман посвящен русскому когда-то городу Порт-Артуру и людям, жившим в нем во время Русско-японской войны. Читателю представляется возможность погрузиться в атмосферу того далекого и во многом забытого времени.

Повествование ведет некий поручик, который поэтапно рассказывает о событиях, происходивших непосредственно в его жизни и в городе в целом. Его судьба переплетается с судьбами других людей, так не похожих друг на друга, но оказавшихся по воле случая в одинаковом положении.

Этот роман — взгляд русского офицера на все происходящее в новом крае России, и, в первую очередь, философский взгляд. Также читатель узнает о трагической гибели очень известных и прославленных личностей того времени, вошедших в историю и по сей день высоко почитаемых в России.

Сам герой — человек, который познает сам себя в сложившихся обстоятельствах. Он подробно рассказывает о своих мыслях и действиях в той или иной ситуации и, конечно, об окружающих его людях. В романе тесно связаны темы жизни и смерти, любви и предательства, надежды и отчаяния.

Глава 1

Иногда мне кажется, что я проживаю совершенно не свою жизнь, я, которому немногим за тридцать, поручик инженерных войск, стоявший сейчас на крыльце своего небольшого домика на военно-морской базе в сумерках поздним вечером.

Вообще, подобные дома давали людям семейным, но я не был из их числа, хотя и получил вчера в проживание как офицер именно такой дом. Поселился я здесь со вчерашнего вечера, и уже утром на следующий день я отправился в комендатуру встать на учет.

Как я уже успел понять, в городе проживали русские солдаты и офицеры, а также китайцы, корейцы и даже японцы. В течение дня мне немного удалось познакомиться с гарнизоном и проживавшими в нем людьми. Город делился на две части: «старый» и «новый». Новый город заселяли в большинстве русские офицеры и их семьи. В старом городе я еще не был, а только слышал о его существовании, очень неуютно мне было тут находиться. Меня терзала тоска по дому уже с первого дня пребывания в этом городе у далекого Желтого моря, такого незнакомого мне. Удивительно, но и люди были тут с другой ментальностью по сравнению с нашими губерниями, точнее сказать, как мне показалось на первый взгляд, русские слились с местными китайцами и другими азиатами и смотрелись вполне гармонично вместе.

В последующие дни, когда начались служба и обычные будни, я присмотрелся к местному населению и кое-что я понял. Во-первых, японцев, китайцев и корейцев я различить не мог, хотя местные русские, прожившие тут несколько лет, их различали так же, как их языки. Я родился и вырос в Воронежской губернии, и по службе меня отправляли только в пределах империи, не более того.

Ну что ж я здесь, на чужой земле, и мне придется свыкнуться с мыслью, что я в этом краю надолго, так как срок службы мне никто не определил.

Называл чужими я эту землю и этот город не потому, что в них не было ничего русского, а за их атмосферу, в которой витал китайский дух или, скажем, азиатский. Русского здесь было более чем достаточно: современные здания, инфраструктура — все это привезли с собой русские люди. На месте Порт-Артура стояла деревня Люйшунь, которой до цивилизации было очень далеко. Но на улицах старого, да и нового города царила азиатская, как я уже сказал, атмосфера: всюду люди играли в карты и еще в какие-то настольные игры, для меня не понятные. Справедливости ради надо заметить, что китайцы были азартными людьми, просто так они никогда не играли, они все время делали ставку на что-то, на деньги или на какие-то вещи. Нередко видели, как утром пьяный китаец выходил из местного бара, проигравшись за ночь.

Кухня и многое другое также преобладали здесь азиатские. Вот в таком городке, совершенно непохожем на другие, в которых я служил до этого, я начал нести свою армейскую службу.

С самого начала службы я понимал, что я здесь надолго, не знаю, почему, но чувство такое у меня было. Я бы мог сразу предположить, почему идет такая массовая переброска войск в эту часть России, край, который местные называли Маньчжурией, официальное же название было Квантунская область. И как мы, маленькие люди, могли что-то понимать в политической игре больших стран. Абсолютно ничего! Наше дело было простое: втесаться маленьким винтиком в большой механизм и выполнять свой военный долг.

Вот так с мыслями о будущем я провел первых четыре месяца в этом гарнизоне. Не самые веселое время в Артуре для меня, но все же время, когда я вкусил настоящей Азии, ощутил, какой она была, не по рассказам других людей и не из газет, а именно сам, пожив здесь какое-то время.

Можно назвать этот город русским после четырех месяцев пребывания здесь? Да, можно, но со своим азиатским уклоном. Однажды вечером я отправился к своему командиру в гости, звали его Михаил Романович Гуляев, он жил с женой и детьми. Вообще, я редко ходил к кому-то в гости, но тут пришлось пойти, потому что я был приглашен на годовщину по случаю десятилетия бракосочетания.

Михаил Романович был человек добродушный и к своим солдатам как офицер относился очень хорошо, в армии его любили. Вот и мне пришлось служить под его началом, мы с ним, конечно, друзьями не были, но отношения были прекрасные. Я почему-то согласился прийти к нему домой в этот раз, хотя, повторюсь, никогда раньше не отвечал на приглашения.

Итак, вечером придя в гости, я увидел много знакомых лиц и был очень впечатлен этим. Я сразу подумал, что очень мало общаюсь со своими сослуживцами, да и вообще с людьми.

Толпа людей расположилась в большой гостиной уютного офицерского дома. Кто-то сидел в ожидании начала торжества, кто-то уже пил шампанское, часть людей вышла на балкон, выходящий из комнаты. Стоял гул, я огляделся, и вдруг меня заметил сам хозяин дома. Михаил Романович подошел ко мне, пожал руку и спросил, давно ли я пришел, предлагая сесть рядом с большим камином. Я сел у огня, и мне стало теплее, но не уютнее, гости сильно шумели, и я, как всегда, задумался о чем-то своем, выпив стакан вина.

Уже поздним вечером, когда гостей стало меньше и многие уже разошлись по домам, я также засобирался домой, но вдруг услышал громкий стук в дверь. Музыка затихла, стук продолжался. Первой к двери подошла служанка. Она открыла дверь, на пороге стоял пожилой человек, то ли китаец, то ли кореец, то ли японец. Он в мокрой одежде зашел в комнату (на улице была осенняя морось) и что-то попытался сказать на русском языке, но его никто не понял. Я узнал этого старика, он торговал, кажется, на моей улице овощами. Это был местный крестьянин. Но что его привело в дом штаб-офицера, было не понятно? Михаил Романович Гуляев был в округе известный человек, и этот торговец не просто так ворвался в его дом, видимо, что-то случилось. К счастью, служанкой в доме была китаянка. Выяснилось, что он звал на помощь, дело было в том, что русские солдаты пытались проникнуть к нему в дом. Вероятнее всего, они были пьяны. Это был первый такой случай на моей памяти, чтобы русских солдат обвиняли в подобном.

Мы тут же вчетвером вышли на улицу и отправились к дому старика. Пошли я, Николай Тимофеевич, человек в возрасте, он был тоже поручик, как и я, было заметно, что он был достаточно пьян, и я бы сказал, неуправляем, тем более в эту минуту. Злость захлестнула его, и он шел быстрым шагом впереди всех. На мгновенье я подумал тогда про то, почему же он до сих пор поручик, хотя ему уже было около пятидесяти, видимо, сказались его необдуманные поступки в горячке. Даже в таких ситуациях я старался приглядываться ко всем, кого видел.

Справедливости ради нужно отметить, что Николай Тимофеевич этот был отнюдь не из столбовых дворян, у него скорее всего было крестьянское происхождение. Он все ускорял и ускорял шаг, с ним были ещё двое, прапорщик и подпоручик, я их раньше не видел и не знал. Я отправился с ними, идти до моей улицы к дому этого китайца было версты две. Ночью уже не ездили извозчики, и мы шли под прохладной осенней моросью, ветер дул в лицо. Мне казалось, что в такую погоду хороший хозяин собаку не выгонит из дому. «Какие там могут быть пьяные солдаты? Все давно уже спят!» — твердил я себе

Наши армейские сапоги скользили по глиняным размокшим дорогам города, и вдруг поручик, поскользнувшись, упал прямо в грязь, тут же проворный китаец, который вел нас и шел самым первым, кинулся помогать подняться тучному поручику. Вдруг неожиданно для всех мы услышали выстрел, потом еще один. Стало тихо, мы стояли как вкопанные. Китаец смотрел в сторону своего дома и, видимо, не мог поверить в то, что эти выстрелы доносились именно оттуда. Когда мы прибыли на место, то перед нами предстала следующая картина.

На пороге дома на улице стоял человек с ружьем, стоял он спиной к нам, и я сразу понял, что это не русский, так как на нем была обычная одежда, а не военная. Я приблизился к нему первым и тут же его обезвредил, мы забежали в дом, в нем было все перевернуто, за столом сидели три китайца, они смотрели на нас, а мы на них, наверное, доли секунды, потом началась перестрелка. Так получилось, что в этой злосчастной перестрелке погиб старик, ранены и задержаны были два китайца, двоим удалось уйти.

Хунхузы, сколько я слышал про них и сколько местные про них рассказывали, под покровом ночи грабят и насилуют местных. Я никогда не мог подумать, что познакомлюсь с ними при подобных обстоятельствах. После задержания мы связали их и оставили лежать на полу до прибытия полиции. Старик, мертвый, лежал тут же рядом лицом вниз, поручик его накрыл каким-то покрывалом. Я почувствовал, что в этом доме есть кто-то еще, с осторожностью зашел в соседнюю комнату, коих тут было две, и увидел силуэт женщины, точнее молодую китаянку. Она стояла у окна возле зажжённой свечи, и тень падала на ее лицо так, что его было не разглядеть, в руке у нее был нож. Тут же за мной зашли поручик и прибывшая полиция.

Девушку удалось успокоить и вывести на улицу. Полиция обнаружила еще один труп мужчины, в которого бандиты выстрелили два раза. Это был тоже китаец, сосед старика и молодой девушки, и пока было не понятно, кто кем кому приходится. Страшная картина была передо мной и очень печальная, сразу на выстрелы сбежались люди, в том числе некоторые из дома Михаила Романовича. Чуть позже я отправился домой спать.

Утром было пасмурно, я проснулся раньше обычного, сегодня не надо было на службу. Чуть позже я от местных узнал о том, что хунхузы дали первые показания. Выяснилось следующее: ночью ворвавшись в первый подходящий дом, бандиты сразу набросились на девчонку, она была в первой комнате. Старика же они не заметили, так как он уже спал в такой час. Когда девушка закричала, старик побежал за помощью к Михаилу Романовичу, так как увидел свет и шум в его доме. Ну а потом погиб их сосед, прибежавший на помощь, сам хозяин дома. Судя по всему, китаянка подверглась насилию со стороны бандитов. Я в тот момент, когда это услышал, почему-то захотел встретиться с ней. Честно признаться, меня это происшествие очень взволновало, никогда раньше я не видел ничего подобного. Но вскоре все улеглось, хунхузов осудили и посадили в тюрьму, и, можно сказать, я забыл про эту историю, о дальнейшей судьбе этой молодой китаянки я так и не узнал.

Шло время, я нес службу, наш полк укреплял сооружения по всей линии защитной крепости. В ноябре в этом краю пора особенная: прохладная погода, но днем еще припекает солнце. Мы в осенние дни не меньше, чем в летние, обливались потом, сооружая ту или иную часть крепости, казарма это была или дот, не важно, строительство шло полным ходом. Кто-то сверху из наших начальников торопил весь гарнизон вооружать крепость от врага с сухопутной стороны. Как несложно было догадаться, враги были для нашей империи только одни — это японцы, кстати, тоже империя. Все время проживания здесь я только и слышал, что рано или поздно японцы нападут на Порт-Артур и война неминуема. Что касается самого порта, то это был не просто порт, а главная база Тихоокеанского флота, перенесенная сюда из Владивостока.

Порт был незамерзающим, и, как говорили морские офицеры, это было одной из главных причин освоения русскими этого уголка китайской Маньчжурии. База действительно было внушительной. Военные корабли стояли в западном бассейне бухты и, казалось, были несокрушимыми по своей мощи. Моряков было в городе также много, постоянные стычки в питейных заведениях по ночам между моряками и сухопутными служивыми были обыденностью. Вообще, морские жили лучше, чем мы, они жили на своих кораблях и не нуждались практически ни в чем, условия жизни были достаточно комфортными, чего не скажешь о наших рядовых и их старшинах и сержантах. Казармы были не достроены, в самом городе были сделаны так называемые времянки, но уже осенью 1903 года, когда взялись всерьез за строительство укреплений, казармы также строили в крепостях, где уже располагалась часть военных. Как ни странно, но учений за пять с небольшим месяцев моего пребывания здесь я не видел. Учения, конечно, были, но не в масштабном смысле. Все это меня удивляло не меньше, чем остальных.

Если взять обстановку хоть в новом, хоть в старом городе, то она была напряженной. Местное китайское население не раз было уличено в шпионаже на японцев, наши военные не распространяли таких слухов среди жителей, возможно боясь реакции русских или еще по каким-то причинам.

Китайцы были как будто не причастны к этой явной вражде между двумя империями, удивляло даже не то, что они просто стояли в стороне в роли жертвы или наблюдателя, а то, что это все происходило на их земле. Часть Ляодунского полуострова русским они отдали в аренду на ограниченный срок после того, как японцы были выгнаны отсюда, но обещали вернуться с войной. Ощущение неизбежности войны было тогда у многих, но высшее руководство так не считало, судя по слухам, которые доходили до нас.

Но вернемся к моему быту, сказать по правде, мне не очень интересно было жить тут, особенно холостяком. Сейчас был ноябрь, холодные дожди в это время года не редкость. Вот и сегодня выдался такой прохладный пасмурный денечек, я шел по дороге домой и постоянно всматривался в фанзу, в которой случилось это происшествие с хунхузами, точнее, кровавая бойня, по-другому не скажешь. Китайская фанза — это русская изба. Зачем я всматривался в нее? Да для того, чтобы увидеть, живет в ней кто-нибудь или нет. Однажды я решил проверить и зашел в гости. На пороге меня встретила девушка, сидящая прямо на голой земле в каких-то странных чоботах, она перемывала рис в большом металлическом тазу. Китайцы очень невнимательны в быту, к ним можно подкрасться незаметно. Я подошел к ней сзади почти бесшумно, только последний момент девушка лет двадцати, похожая на ребенка, резко обернулась, и я увидел ее азиатские черные глаза, она вела себя скованно и, кажется, потом впала в ступор. Откровенно говоря, китайцы, а особенно девушки, побаивались русских военных. Сейчас она стояла в платье, больше похожем на бушлат темно-коричневого цвета и, не отводя от меня глаз, что-то говорила по-китайски, я ничего не понял. Я поднял две руки и дал ей понять, что не причиню ей ничего плохого. Она пыталась что-то спросить у меня, наверное, зачем я пришел к ней?

Постояв еще несколько секунд, я ушел. Сомнений не было, это была именно та китаянка, которая осталась жива после нападения хунхузов. Я оглянулся и увидел, что она все еще стоит и смотрит на меня. Дома, конечно, были у местных крестьян наибеднейшие, впрочем, так же, как и у нас, крестьяне живут небогато, но местный быт удивил меня своей беднотой больше, чем наш. Все же я должен был сказать себе правду: меня абсолютно не интересовали местные бедняки, коих тут было большинство, меня привлекла эта китаянка, вот и все. Я признался себе в этом.

Каково же было мое удивление, когда в этот же день вечером она пришла ко мне в дом. Часу в восьмом вечера, когда наступили сумерки, на пороге своего дома я увидел именно ее, она выглядела просто превосходно. Я увидел аккуратно одетую с белой кожей на лице с черными, как уголь, глазами и такими же черными волосами девушку. Она была одета в очень легкое, можно сказать летнее, платье бежевого цвета. Сейчас она была похожа больше на японку, чем на китаянку. Я пригласил ее в дом, без единого слова мы вошли. Диалога между нами не было никакого. Вдруг она вытащила листок бумаги, на котором было написано «Сонг» на русском языке. Я сразу понял, что это ее имя. «Наверное, так она представлялась всем русским в городе», — подумал я

Я поставил самовар, и вскоре мы пили чай. Мы смотрели друг на друга, и, кажется, нам не нужно было ничего говорить — ситуация этого не требовала. Тишина и покой с горячим чаем и красивой китаянкой — это было то, что мне надо.

Утром я, как всегда, проснулся на службу, Сонг спала крепким сном, что меня удивило. В голове я уже дал ей характеристику, возможно, она была приемной дочерью этого убитого старика или племянницей. Сонг была недолюбленной — это точно, на вид ей лет двадцать, я смотрел на нее и думал о ней, и тут она открыла глаза. Она нисколько не смутилась, а совсем наоборот! В это утро я опоздал на службу, ведь все это было не так важно, а важно было то, что я нужен был ей, а она мне.

На службе никто не знал, что Сонг живет у меня, впрочем, она жила на два дома, про свой она тоже не забывала, но все же жила со мной. В тот же вечер я попросил одного своего сослуживца достать мне русско-китайский разговорник, и он достал.

Так я и Сонг стали влюбленными и счастливыми. Позже я выяснил у нее про убитого бандитами старика (он ей был родной отец, который злоупотреблял алкоголем), он воспитывал ее один без матери. Я еще многое выяснил про ту роковую ночь. По ее словам, отец время от времени встречался с хунхузами и имел с ними дела, но какие, она не знала. И вот ее отец что-то задолжал им и не отдал вовремя. Расправа должна была быть моментальной, хунхузы были очень жестокими, и, если бы старик не прибежал в ту ночь к нам за помощью, возможно, Сонг была бы так же, как ее отец и сосед, мертва. Но судьба распорядилась иначе. Вот такие истории происходили в этом русско-китайском городе.

Признаюсь честно, жизнь моя после встречи с Сонг стала играть другими красками: город уже казался не таким серым и скучным, а далекая чужая азиатская сторона стала не такой уж далекой и чужой. Да и что-то там говорить, большинство русских семей, проживающих на Квантунском полуострове, уже совершенно не мыслили свою жизнь без этой земли. За шесть лет владения этой землей было сделано немало. Даже я, прожив тут без малого полгода, стал частью этих людей.

Более того, я стал жить с местной китаянкой. Родными мне становились и мои сослуживцы, и подчиненные. С каждым днем их прибывало в Порт-Артур все больше и больше со всех уголков нашей страны. Порт-Артур был не просто военно-морской базой, он был городом-крепостью, укрепленной фортами с севера на сухопутье. Вот и сейчас этой поздней осенью в конце ноября прибывающих военных стягивали именно для продолжения строительства укреплений. Очень многие укрепления были только на начальном этапе постройки. Я все более и более убеждался в том, что согласия в нашем высшем руководстве не было. Об этом говорило тогда много фактов, но в мирное время на эти факты мало кто обращает внимание, тем более что комендант Порт-Артура А. М. Стессель в войну с Японией не верил. А вот обычные люди, проживающие не только в Артуре, но и в других населенных пунктах по всей области, уже всерьез обсуждают нападение японцев на нас.

По большому счету люди жили точно так же, как и в других городах России. Торговали, вели дела, крестьяне занимались своим делом, военные своим, предприниматели своим. Кстати, о последних нужно сказать, что многие из них приезжали в Артур из города Дальнего, это верстах в 35 к северо-востоку от него. Город был также построен на месте небольшой рыболовецкой китайской деревни через год после того, как русские начали заселять Квантунский полуостров.

Место было выбрано очень удачное для портового города, точнее сказать, для торгового порта. В этом городе я еще не бывал, но обязательно хотел съездить туда. У Сонг там проживали родственники, и на праздники мы должны были отправиться к ним в гости. Праздник у китайцев, как мне объяснили, только один в году — это Новый год, празднуют они его очень торжественно всей страной. Мне было очень интересно посмотреть на это празднование, вообще, я хочу заметить, что мне все больше хотелось понять местных и их культуру изнутри, чего нельзя было сказать о других русских, потому как было видно, что большинство военных, особенно офицеры разных чинов, относились к местному населению без особого интереса. Некоторые вели себя надменно, и это неудивительно, ведь китайцы и даже корейцы приезжали в подобные Артуру города на заработки из ближайших глухих деревень. Работали они на стройках, нанимались слугами и тому подобное. Больше всего меня удивляли рикши — нигде раньше я не слышал о такой профессии. Обычно это был молодой человек из беднейшей семьи, плохо одетый, одним словом, бедняк. Его задача была отвезти человека из одного места в другое за определенную плату на своих двоих с помощью двухколесной небольшой тележки. Удивляло не то, что он был одет в рваное тряпье, а то, что его рабочие ботинки были в ужаснейшем состоянии. Никому не было никакого дела до этих людей. Также приток китайского населения в Артур был вызван стройкой нового города, собственно, в котором я и жил. Новый город застраивался с 1901 года, застраивался, надо сказать, интенсивно — вот и хлынули сюда рабочие китайские руки из всех окрестных сел. Так что китайское население было больше русского минимум раза в два.

Что касается древнейшей профессии, так здесь ее представительниц было хоть отбавляй. Местные женщины промышляли этим с основания города. Жившие солдаты в казарменных условиях подхватывали венерические болезни. О таком положении дел в рядах нижних чинов даже доложили на самый верх. Положение удалось улучшить кое-какими запретами и улучшением жилищных условий. Меня даже назначали членом комиссии по разбору данной проблемы.

Как я уже сказал, жить стало веселее, с Сонг у меня на удивление сложились прекрасные отношения, и она окончательно переехала ко мне, даже выучила несколько фраз на русском языке и во всем пыталась мне угодить точно так же, как и русские женщины. Она внесла в мой небольшой домик уютную домашнюю китайскую атмосферу. Как это ни странно, но такие интернациональные семьи были, как мне кажется, редкими в этом городе, несмотря на его многонациональность.

Я китайский язык не знал совсем, кроме двух-трех отдельных фраз, она знала русский ненамного больше, чем я китайский. Со временем она начала говорить достаточно понятно на русском, смешно, но я понимал ее. Что я думал, когда смотрел на неё? Задавал ли себе вопрос, зачем я женился, пусть и неофициально, на ней? Не из жалости ли, как это часто бывает в подобных случаях. Честно говоря, на эти вопросы я ответить себе не мог, вернее, не хотел. Наверное, чувства к Сонг у меня появились со временем, это были и привязанность, и мое одиночество, и, конечно, жалость. Жалость в хорошем смысле, наверное, была и любовь, я не знаю, но я был честен по крайней мере с собой. Когда Сонг что-то говорила, мне казалось, что она очень искренна, и хотелось верить ей сразу. Она была низковатого роста, как все китаянки, с черными волосами, которые не заплетала в косу, почему-то это привилегия китайских мужчин отращивать длинные волосы, выбривать виски и заплетать длинную черную косу ниже пояса. Видно, это что-то значило в их культуре. Лицо у нее было круглое и очень красивое. У меня долго еще не ассоциировалось ее красивое ухоженное лицо с наибеднейшей крестьянской фанзой и пьющим отцом.

Скорее всего, Сонг была похожа на аристократку из дворянского гнезда. Просто удивительно, как она могла красиво одеться в свои национальные платья. Иногда, когда мы были наедине, она рассматривала меня, мое лицо и тело так пристально и молча. Ей не надо было ничего говорить, в ее взгляде и движениях мне было все понятно. Если кто-то и любил из нас двоих, так это она, в этом я не сомневался. Все читалось в ней, абсолютно все без каких-либо слов. Сонг была счастлива рядом со мной. Возможно, дело было в ее возрасте, она была младше меня на одиннадцать лет, ей было двадцать.

Как-то раз я шел по улице и обратил внимание на одно красивое здание в нашем новом городе — это была казарма для моряков. Шикарное здание, построенное точно по приказу военно-морского начальника. По-другому не объяснишь, скажу сразу, что Порт-Артур был анонсирован русскими только с одной целью — иметь незамерзающий порт в Тихом океане, а следовательно, нашей базе кораблей уделялось особое внимание. Она была главной Тихоокеанской базой, не так давно перенесенной сюда из Владивостока, как я уже говорил.

Вот и моряки были тут на особом счету, казалось, отбирали лучших и достойных. Вход в бухту перегораживал узкий участок земли, тянувшийся змеей, названный Тигровым хвостом. Когда стоишь на Перепелиной горе, то с высоты видишь его очень четко, п-ов Тигровый имел также стратегическую позицию в случае войны. Там располагались крепостные форты, батареи и редуты, полуостров был мощно укреплен. Батареи и укрепления также были на Золотой горе, стоящей на противоположном берегу от Тигрового. Может, кому-то и казалось, что все эти стратегические укрепления были надежной гарантией безопасности, но только не мне. Все это выглядело недостроенным и на мой взгляд не совсем продуманным. Только ленивый не говорил в конце ноября 1903 года в Артуре про неизбежную войну с Японией, что давало повод для беспокойства, особенно среди местных японцев, которые в последнее время все чаще попадали в поле зрения русских военных, подозревающих последних в шпионаже.

Что же касается моей ежедневной рутины, то эта были служба и строительство укреплений форта №2. Там же были казармы для солдат и офицеров. Форт загораживало собой так называемое Орлиное гнездо — это гора или высота, на которой стоят батарея и пулеметы. Я всерьез начал интересоваться нашей новой Квантунской областью и разузнал кое-какую историческую информацию.

Нужно признать, что крепости здесь на этой земле в этих же окрестностях строили еще до прихода русской армии. Как я слышал, лет двадцать назад здесь вел строительство крепостей какой-то немец. Строились они для китайской империи Цинь. Все логично, так как столица Китая Пекин находилась недалеко от этого порта в Желтом море. Тут китайцы планировали выстроить укрепления таким образом, чтобы защитить свою столицу как с моря, так и с сухопутья, но судьба распорядилась иначе, отдав в пользование эту землю России. Вообще, когда я еще находился в России, я не скажу, что часто, но слышал от обывателей о том, что мы захватили часть Китая и поработили местное население. Ни возразить, ни согласиться я тогда не мог, так как плохо представлял себе эту Квантунскую область, но сейчас я могу с уверенностью сказать, что если бы русские не зашли сюда вовремя, то однозначно зашли бы англичане или немцы. Сейчас под немецкой оккупацией находится Циндао. Там такой же колорит смешения культур и всего остального. Англичане же после опиумной войны представились миру как агрессивные захватчики и пытались оккупировать почти все Тихоокеанское побережья Китая. При посредничестве Российской империи этого не случилось, и в награду за это мы получили Приморскую область без единой капли крови и без единого выстрела.

Политические игры, да и только! Так можно ли было говорить о насильственной оккупации с нашей стороны? Конечно же, нет, тем более что эту землю наш император взял в аренду, то есть на законных основаниях. Кстати, в Приморской области или, как ее еще называют Уссурийском крае, есть замечательный совсем еще молодой город Владивосток, именно оттуда перебазировался наш военный флот в Артур, как я уже говорил ранее. Восточно-Китайская железная дорога, по которой я прибыл сюда, проходила дальше от Порт-Артура на северо-восток до самого Владивостока и Никольск-Уссурийска. Это, пожалуй, два самых крупных города в Приморье. Я конечно в них не бывал но обязательно буду. Так вот, если мы посмотрим на карту, то увидим, что интересы у русских были в этих далеких краях давно и еще были дальнейшие планы по закреплению здесь русских окончательно и бесповоротно. Нередко здесь, да и в России можно было услышать или прочитать, как уже озаглавили одним словом эти русские дальневосточные земли, красивым словом — Желтороссия. Но все же между Владивостоком и Артуром было громадное расстояние по суше. По морю же расстояние было еще больше: чтобы попасть из одной точки в другую, нужно было обогнуть п-ов Корея. Надо еще отметить, что корейцы также опасались попасть под влияние одной из двух империй, будь то Россия или Япония. И небезосновательно, конечно, опасались — силы были не равны. Японцы же, как мы помним, обещали «вернуться», разумеется, вернуться с войной, так как под давлением России они были вынуждены оставить Ляодунский полуостров, в который входила нынешняя Квантунская область. Конечно, гордые японцы не могли выдержать такого унижения. Одним словом, все понимали, что война неизбежна. Повторюсь, что так не считали только наши высокопоставленные дипломаты и военные, которые почему-то были убеждены что Япония не посмеет напасть на Россию. По их мнению, у японцев было мало для этого сил. Так или иначе, но отношения между странами были на пределе.

ГЛАВА 2

Утро 29 ноября 1903 года было пасмурным и холодным. За окном начинал порошить первый снег, и ветер усиливался. Мелкий снег врезался в стекла окон и тут же таял. На улицах города люди оживленно бежали по своим делам. Сегодня у меня должна была состояться поездка в город Дальний. Отпуск мне дали не в очень подходящую погоду и время года для отдыха.

Встав с утра раньше обычного, мы с Сонг отправились с вещами на вокзал. Надо сразу сказать, что жители Артура в Дальний ездили за покупками, дело в том, что два этих города, связанных между собой, были совершенно разными. Дальний это — прежде всего торговый порт, куда привозилось много разных товаров, чего не скажешь про наш военный порт в Артуре. Поэтому почти через полгода, прожитых здесь, я все-таки решился поехать в Дальний. Дорога в поезде составила около полутора часов. Было интересно наблюдать, как менялась природа: чем больше мы отдалялись от Артура, тем гуще становилась растительность, в нашем городе ее было чертовски мало. Мне понравились ближайшие деревни: несмотря на то что русские в них почти не жили, они выглядели очень ухоженно, казалось, что коренное население вообще не замечало присутствия русских на своей земле, они жили так, как жили всегда. Так, крестьяне занимались в основном земледелием и выращенный урожай продавали на рынках.

В Дальний меня пригласил мой знакомый, с которым я встретился во время поездки сюда. Это был уже немолодой человек лет пятидесяти с седоватыми волосами, он был, кажется, предпринимателем в этом городе, занимался скупкой и продажей каких-то вещей, подробностей я не знал. Звали его Всеволод, он, как и обещал в письме, встретил меня, был он в длинном пальто и в шапке, одежда его была явно не по сезону. Даже странно было наблюдать, как одевались русские, у которых имелись деньги. Одевались они, как в Сибири, хотя морозов как таковых не было, так, скорее, они подчеркивали свой статус, и это, безусловно, касалось только русских.

В Дальнем было немного потеплее, и присутствие утреннего снега тут было также заметно. Всеволод очень удивился, когда рядом со мной увидел Сонг, он спросил меня, кто это, и я ответил, что это моя жена, чему он еще более удивился. Я понял, что тут это было не принято.

Вскоре мы сели на извозчика и добрались до его квартиры прямо в центре города. Меня поразила красота этого нового города. Еще каких-то пять лет назад тут ничего не было, вернее сказать, не было зданий в европейском стиле, они очень красиво смотрелись. Мне в голову тогда закрался один вопрос: «А для кого это все возвели?» Еще больше меня поразило отсутствие людей на улицах города.

Про Дальний было много разговоров, что это город не только с военно-морской базой, но и с торговыми портом, так-то оно так, но он был очень необжитым русскими. Чаще я встречал людей в военной форме, нежели в штатском. Так развеялись мои первые представления о Дальнем — нашему народу еще предстояло обжить его. Да, именно обжить: в городе еще, казалось, стоял запах незастывшего цемента строившихся домов, а людей не хватало. И все-таки я смотрел на этот город глазами русского офицера. Здесь развевается русский флаг, и мы обязаны этот город сохранить для нашего будущего поколения.

Если послушать Всеволода, то планы на будущее у него были грандиозные, по-другому и не скажешь. Он приехал сюда из Тверской губернии, где был помещиком, бросив свое имение на сыновей, он отправился в новый край, то есть сюда, в город Дальний, и, кажется, несколько не пожалел. Он рассказывал взахлеб про свою семью: детей и даже внуков, чему я, конечно, был удивлен, и о том, как он был одинок в этом городе. Только я хотел вступить в разговор, как он перебивал меня и снова что-то рассказывал. Мне показалось, что здесь у него совсем нет друзей.

Вечером в местном питейном заведении, где он все это так эмоционально рассказывал, народу было немного. Сонг он как будто не замечал, вот только она смотрела на него и, конечно, не понимала, что рассказывает этот подвыпивший пожилой человек, не дававший мне вставить ни слова. Он говорил о своих делах, о каких-то поставках товара и о том, что местные китайцы его не раз обманывали и что дела с азиатами вести очень сложно. Несмотря на то, что все это он говорил как будто с болью в сердце и, конечно, с тоской о доме, где прожил всю свою жизнь, но мне казалось, что он не жалел ни о чем, возможно, мне это только казалось.

На следующий день Всеволод предложил нам посмотреть город, про который мы уже так много услышали. Несмотря на то, что мы были уже здесь, он не переставал рассказывать мне про Дальний, про свои планы на будущее в этом городе. Меня не это удивляло, а то, что мы — представители совершенно разных социальных групп: если посмотреть на меня и Всеволода, то можно увидеть пропасть между нами. Я государственный военнослужащий, преданный этому государству и царю нашему. А Всеволод — он кто? Занимался ли он тут делами? Я пока этого не заметил, но деньги у него водились в отличие от меня. Войной он не пойдет против врага России, а будет выжидать, пока найдутся такие, как я, хотя живет он гораздо лучше меня, откровенно говоря. Это не было завистью, скорее, было просто непонимание, ибо, если бы мне предложили его жизнь, я бы тут же отказался от нее и выбрал свою.

За день нам удалось посмотреть весь город, он располагался в красивейшей бухте Даляньвань, море было чистое, пляж пустой, но ветер, пронизывающий до костей, не дал нам насладиться этой окраиной такой далекой Маньчжурии. Только здесь, а не в Артуре я ощутил, насколько мы далеки от Петербурга и что одна лишь Восточно-Китайская железная дорога, построенная за счет России, соединяет нас с большой землей. Как вообще тут можно было начинать войну с кем-либо? Мне сразу показалось что Дальний совсем не подготовлен к войне с Японией, об этом говорило слишком много фактов, чего не скажешь об Артуре — его готовили к войне, хотя и не верили в ее начало.

Всеволод рассказал мне, что в городе раньше находились японцы, которые жили здесь еще до прихода русских. «Так вот сейчас не встретишь ни одного японца на улице, кажется, они все покинули город и не по своей воле», — говорил Всеволод, удивляясь. Я вдруг сразу подумал про Артур: а как же там обстоят дела с гражданами этой страны? Стало совсем очевидным, что если Дальний покидают японцы, то почему же наши не бьют тревогу? Люди не могли покидать эту обжитую для них землю без причины, пусть даже и с нашей русской властью.

Вечером мы вновь отправились в кабак со странным названием «В гостях у будды», на сей раз к нам присоединилась возлюбленная Всеволода. Эта веселая молодая женщина, немного взъерошенная, ворвалась в ресторан и быстрыми шагами, цокая по паркету каблуками, подошла к нашему столику. Всеволод тут же встал из-за стола, помог ей снять пальто и пододвинул стул. Она, как будто оправдываясь, что заставила нас немного подождать ее прихода, начала рассказывать о своей занятости и невозможности везде успеть. Она была очень хороша собой, лет двадцати пяти от роду, говорила наигранно и, скорее всего, неправду. Усевшись, она тут же достала папиросу и закурила. Из ее красивых губ темно-фиолетового цвета плавно вылетал табачный дым и рассеивался по помещению, уже набитому к тому времени посетителями. Большие накрашенные глаза бегали из стороны в сторону, она хотела разглядеть нас с Сонг получше, но как бы немного стеснялась этого и постоянно переводила взгляд с меня на Сонг.

«Ну что ж, приступим к заказу», — громко произнес Всеволод.

Нам тут же принесли все, что мы заказали, надо отметить, что если бы не название ресторана, то ничего здесь не отличало ни кухню, ни посетителей от какого-нибудь ресторана в Петербурге, в нашем или в любом другом городе. Мне, замечающему все вокруг, показалось, что в воздухе витал дух авантюризма. Возможно, я был очень правильным, так как моими поступками управляли совесть и военное воспитание, это я тоже не забывал, но все же авантюризм здесь присутствовал. Наталья, так звали спутницу Всеволода, почему-то не пила совсем, а только курила, чего не скажешь про нас в этот вечер. Мне хотелось больше узнать про этот город, но, увлекшись вином я не заметил, что выпил сегодня больше обычного. Интерес у меня был к их беззаботной жизни, такой далекой от меня и манящей. Признаюсь честно, я так никогда и нигде не жил, и все, что мне рассказывали Всеволод и Наталья, выглядело даже слегка романтично.

В квартиру Всеволода мы вернулись часа в четыре ночи. Сонг все время была рядом, оказалось, что у нее живут здесь родственники, какие, я не уточнял, но на вопрос о том, откуда здесь китайцы, ответ был однозначный. Она сказала, что раньше тут стояла и стоит китайская деревня под названием Циннива. Всеволод заметил, что слышит об этом в первый раз и не знает, где это. Было смешно наблюдать за ним в пьяном состоянии, но Наталья все время оставалась трезвой и так бережно ухаживала за этим тучным пожилым человеком, что было даже непонятно, зачем он ей, это была загадка.

На третий день я решил прогуляться один по городу и посмотреть на него еще раз, Сонг я оставил дома у Всеволода и Натальи. Утром, когда я отправился на прогулку, они еще спали глубоким сном. До центра города я добрался пешком, утром люди спешили по своим делам, какая-то женщина гуляла с собачкой, проходили солдаты, спешили на суда матросы. Ничего нового — то же, что и в Артуре. Не знаю почему, но именно в этом городе меня охватила особая тоска, смотря вдаль, дыша осенним маньчжурским воздухом и погружаясь в свои филосовские мысли, я продолжал верить, что эти города останутся русскими.

Когда мы с Сонг собрались уезжать, то я спросил у Всеволода, кто такая эта Наталья, на что он мне ответил, что она сводница. Познакомился он с ней совсем недавно по каким-то общим делам.

— Так что ты скупаешь или продаешь? — спросил я напрямую у него, хотя, конечно, знал, кто такие сводники или сводницы.

— Людей продаю или в аренду сдаю, — ответил он и потом добавил:

— Ты человек служивый, смотри, видно, японцы сюда придут с войной, ох и придут, в моем доме терпимости была половина японок, а теперь их нет, и заменить некем. Сейчас проблемы из-за этого начались денежные. И думаю я, что не только мои японки покинули Дальний.

Пришло время возвращаться в Артур, и мы 2 декабря, попрощавшись с Всеволодом и с городом Дальним, отправились в Артур. Не успел я приехать и отгулять положенный мне отпуск, как сразу, на следующее утро после моего приезда, ко мне пришел рядовой из моей роты. Он принес мне повестку с приказом явиться в часть.

Наутро стало известно, что создается крепостное интендантское управление — это означало только одно: высшее руководство готовилось к войне. После собрания среднего и высшего звена в нашем гарнизоне распределили должности в этом управлении. Управление отвечало за снабжение и административные задачи, связанные с крепостными подразделениями, и включало в себя различные службы, например интендантство, отвечающие за продовольствие и экипировку.

Что же касалось меня, то инженерным войскам было дано указание создавать новые оборонительные укрепления, рыть волчьи ямы и устанавливать повсюду батареи.

Первые дни все работали так, как предполагалось планом, но вскоре все вошло в привычное русло. Никто не хотел понимать всю серьезность угрозы японского нападения на наш город и край. Сухопутные оборонительные сооружения не были достроены, как я слышал, еще и из-за недофинансирования. Потом в руководстве, да и не только, считали, что десант японцы не будут высаживать на берег. Главную угрозу ожидали с моря, но, если даже это было и так, почему же наша эскадра не проводила должных учений, как это делается перед войной. Ничего этого не было сделано, можно даже сказать, что Артур жил своей обычной жизнью: никто не бил в набат о том, что времени больше нет и нужно в срочном порядке вводить военное положение. Да что там говорить: не было даже плана по мобилизации всего нашего гарнизона более чем в сорок тысяч человек. Почему-то до этих важных учений не было никому дела.

Так шел декабрь, и конец 1903 года мы жили в достаточно напряженной обстановке. В январе нового 1904 года строительство фортов должно было усилиться вдвойне. Вообще, нужно заметить, что наши штаб-офицеры, такие как подполковник Сергей Александрович Рашевский, понимали всю опасность надвигающейся угрозы со стороны империалистической Японии. Командующий сухопутной обороной генерал Роман Исидорович Кондратенко больше других осознавал все слабые и сильные стороны отдельных фортов и всей крепости в целом. Понимал и был раздражен медленным темпом строительства фортов и не только. Я не раз слышал, как Кондратенко лично настаивал на возведении тех или иных укреплений, особенно это касалось гор, которые окружали наш Порт-Артур. Их почему-то тут называют сопками. Что нельзя сказать про наших моряков у них такого как Кондратенко не было. Когда я вернулся из Дальнего, я заметил, что корабли нашей эскадры, которые стояли в западном бассейне бухты, были белого цвета на фоне темно-серого моря — это было, конечно, недопустимо.

Местная газета «Новый край» выпускала статьи о могущественной защите нашего города и области в целом. Мне, как обер-офицеру, было все более-менее понятно.

Много циркулировало слухов в гарнизоне, что у нас в Артуре существовала какая-то тайная полиция, так сказать антишпионская, что, мол, задерживаются враждебно настроенные к русским японцы и не только японцы, но и другие иностранцы тоже. Но я был почти уверен, что никакой тайной полиции нет, если не считать казаков, которые составляли почетную охрану нашего начальства, но, как я понял, их деятельность по выявлению шпионов равнялась нулю. Одним словом, никто не был приучен к закону и порядку, которые должны были, безусловно, соблюдаться в такой непростой на тот момент обстановке.

Порт-Артур жил своей обычной жизнью, а тучи сгущались над головами жителей все сильнее. За исключением двух-трех десятков честных людей и совестливых офицеров, никто из нашего генералитета не хотел думать о войне. Еще летом прошлого года, кажется, в июле, когда в Артур приезжал военный министр Алексей Николаевич Куропаткин с проверкой, отчитались перед ним очень быстро, было сказано, что крепость наша — твердыня непоколебимая, на этом и успокоились. Я слышал, что он приехал к нам уже после отдыха в Японии, и если это была правда, то она меня, конечно, возмутила.

Однажды вечером я шел домой по Морской улице, она была центральной и главной, это улица, где находились основные административные и торговые здания. Так вот, идя уже в сумерках (я тогда задержался на работах), я не увидел ни одного огонька, казалось, спокойствие царило в нашем городе. По дороге шел человек среднего роста в военной зимней экипировке, тридцати одного года от роду. Выбритый начисто с серыми глазами и русыми волосами, подстрижен довольно коротко. Это был я, Егоров Андрей Владимирович, как я уже сказал, я как будто проживал не свою жизнь. Все, чего мне хотелось с самого детства, не сбылось и уже не сбудется — в этом нет сомнений.

Я не знаю, что такое судьба, как говорят, мы сами себе вершители судеб, моей явно кто-то управлял, но это был не я. Родителям я писал намного реже, чем они мне. Жениться еще в России у меня так и не вышло, что же касается Сонг, то я всерьез был настроен связать с ней свою жизнь и, конечно, жениться на ней.

Добравшись в этот вечер домой (а было уже 12 декабря), я застал Сонг во дворе нашего дома. Она стояла спиной и не видела, как я подходил к ней. Сонг была одета в свой китайский крестьянский сарафан, сверху накинула мою старую зимнюю шинель. Собирая щепки от дров, наклонившись к мерзлой земле, она из-под наледи хотела вырвать сухие палки на растопку печи. Ее маленькие замерзшие руки делали это так неуклюже, что я тут же рассмеялся. Оглянувшись Сонг бросилась ко мне на шею, видимо она так соскучилась, ведь до этого я жил пять дней в крепости на стройке. Вечер был замечательный, мы затопили печь и накрыли на стол, пили вино, у нас была хоть и интернациональная семья, но все же русская. Сонг теперь вжилась в роль настоящей русской жены, готовила борщ и пельмени, была преданной мне во всем. Иногда по вечерам мы разговаривали о нашем будущем, мне уже не было смешно, когда она коверкала русские слова, я привык к ней и к нашему с ней общению.

В общем, канун нового года в конце декабря мы провели очень хорошо. Меня удивило полное отсутствие здесь снега как такового. Но по ночам было очень холодно. В праздничнее дни почти каждый вечер мы собирались в клубе. Офицеры различных родов войск обсуждали жизнь гарнизона, политические события, слушали музыку. Однажды вечером я как-то зашел в клуб, разумеется, один без Сонг, так как такие светские мероприятия проводились в закрытой форме, и их могли посещать только офицеры и их русские жены. Нужно заметить, что те, кто имел близкие отношения с китайцами или другими нерусскими нациями, подобно мне, обсуждались, например, унтер-офицерами, и не то чтобы открыто порицались, но скрыто точно. Не одобряли этого и высшие чины, хотя в лицо мне никто ничего не заявлял. Поэтому на такие мероприятия, какие устраивали по любым праздникам в клубе офицеры, Сонг я, конечно, взять не мог и сам ходил редко.

Я зашел в клуб часов в семь вечера, на улице уже стемнело и стояла достаточно теплая погода, если не считать морского бриза, который всегда чувствовался тут, особенно ночью, и тем самым делал погоду прохладнее, чем она была, так как температура в основном была плюсовой.

Зайдя, я увидел подполковника Гуляева, стоящего с двумя молодыми незнакомыми мне офицерами, они беседовали. На столах было много чего из хорошей еды, я даже сказал бы, из богатой, везде, не только на столах, но и по углам на тумбах стояли закрытые и открытые бутыли шампанского. Стоял гул, временами переходящий в громкий смех, преимущественно женский, видно, женщин тут было достаточно. Офицеры любили приводить своих жен на балы, которые устраивались по тому или иному поводу. Женам офицеров было нестерпимо скучно жить в этом далеком от России городе, поэтому они с большой радостью посещали с мужьями подобные светские мероприятия.

Вскоре я подошел к Михаилу Романовичу и протянул ему руку.

— Ох, Андрей Владимирович, здравствуй, давно не виделись, Ваше благородие.

— Да уж, решил зайти в такую душную обстановку погреться, так сказать, а то очень уж на улице зябко — ответил я.

— Это где зябко-то? — рассмеялся Гуляев и продолжил говорить с улыбкой на лице.

— Зябко в Артуре? А ты откуда будешь, друг мой, поди из Воронежа?

— Да из него самого.

— Так и у вас там теплее, чем тут в Квантуне?

— Там не нужно тепло, там, откуда я родом, и в мороз лютый в рубахе хочется ходить, — ответил я.

Гуляев посмотрел на меня и ничего не сказал, видимо, он сам был не из Центральной России и, кажется, не понял, о чем это я, но тут перебил разговор один из стоящих с нами офицеров — это был достаточно молодой человек, подпоручик.

— Может, выпьем, Ваше благородие? Что Вы предпочли бы? Водки? Вина? — сказал он, смотря на меня покрасневшими глазами, так как был уже достаточно пьян и не мог держать себя в руках.

— Позволь тебе представить, Андрей Владимирович, моего племенника Григория Вербицкого и его друга Илью, — сказал капитан Гуляев и сделал паузу, забыв фамилию этого Ильи. И тут же пьяный прапорщик лет двадцати представился сам.

— Бережной моя фамилия, Илья Родионович Бережной.

После рукопожатия продолжил разговор Гуляев

— Вот, Андрей Владимирович, прибыли в мое распоряжение из Феодосии сестрин сын и его сослуживец только из училища, два бойца неотесанных и не нюхавших пороху, но мы с тобой быстро их обучим всему!

— Обучать придется, небось, в окопе местных сопок? — не без иронии произнес я.

— Да бросьте это, Ваше благородие, снова наметаете пыли в наш замечательный город.

Я удивился такому ответу, потому как ранее я не обсуждал с ним тему войны, возможно, уже подвыпивший подполковник меня с кем-то перепутал.

Я ничего не ответил, а лишь взял налитую мне чарку с водкой и, произнеся тост, выпил за их здоровье.

Вечер протекал как обычно, ничего особенного, не считая того, что в гости к офицерам зашли сам комендант нашей крепости Порт-Артур Анатолий Михайлович Стессель и еще один генерал, кажется, это был Фок.

Утро было немного морозное, и, придя на службу, на офицерском собрании я узнал от некого майора Погребенного, что проблема пьянства в нашем гарнизоне существует и что работы по укреплению фортов крепости идут медленно. Позже к собранию присоединился сам Кондратенко, который призывал весь офицерский состав инженерных войск следить за порядком в гарнизоне, так как на 31 декабря 1903 года полицейская статистика говорила о преступлениях рядовых солдат, виной которых было пьянство. С ним, по словам Романа Исидоровича, начали бороться еще в 1901 году, но безрезультатно. Грядущие праздничные выходные дни, видно, обеспокоили наше высшее начальство. Само же это начальство было не прочь устроить мероприятия, подобные вчерашнему, где спиртные напитки текли рекой. Кстати, Анатолий Михайлович Стессель был главным человеком в гарнизоне и, соответственно, в городе. Это был генерал-лейтенант от инфантерии, и наши инженерные войска во главе с Романом Исидоровичем Кондратенко подчинялись ему. Странно, конечно, впрочем, нам, обер-офицерам и штаб-офицерам, было не понять генеральских взаимоотношений.

Инженерные войска не отдыхали в праздничные дни, мы наконец-то начали укрепление пятого форта. С утра до вечера наш генералитет пытался сделать как можно больше, и это касалось не только фортов, но и укреплений возле них. На разных высотах близ фортов устанавливались батареи, с помощью которых укреплялись позиции. Впрочем, одного командования или, точнее сказать, единого мнения по тому или иному вопросу по возведению укреплений в гарнизоне среди начальства не было, что замедляло и усложняло наши работы.

Вот так прошла первая половина января 1904 года и началась вторая. Всем нам тогда казалось, что все в порядке, и стройка воспринималась как необходимые работы, после которых ужасно хотелось прийти домой и поскорее лечь спать.

Было все спокойно, если не считать происшествий с хунхузами: то тут, то там слышалось о мелких нападениях на мирных граждан. Эти китайские бандиты выбирали слабых и достаточно жестоко обходились с ними. Часто ограбления заканчивались убийствами не только взрослых, но и ни в чем неповинных детей. Так, к нам в Артур однажды привезли троих хунхузов и, заточив их в кандалы, повели по всему старому городу среди местных китайцев. Затем их привязали веревкой прямо к столбу, и так они провели дней пять на холоде, только ночью их отводили в камеру. Так детоубийцы получили действительно заслуженное наказание. Такими жесточайшими мерами наша городская полиция хотела запугать хунхузов, чтобы местное население более не страдало.

Как-то раз мы разговорились с Гуляевым за обедом в столовой. Вернее сказать, после обеда мы шли с ним в казарму к солдатам, и Гуляев спросил меня, как я бы отнесся к учениям в крепости для необученных солдат и офицеров, которые ни разу в жизни не сталкивались с настоящей войной.

— Положительно, Ваше благородие, я ведь и сам не участвовал в войне, не довелось мне, — ответил я.

Он похлопал меня по плечу и начал свой рассказ про то, как он именно в Китае участвовал в подавлении Ихэтуаньского, или, как говорили в народе, Боксерского, восстания. Он начал свой рассказ про то, что азиаты воюют между собой даже чаще, чем с европейцами. Они жестокие даже по отношению к друг другу.

— Но восстание было против захватчиков иностранных государств? — спросил я.

Он как будто не услышал моего вопроса и продолжил говорить.

— Этому восстанию положено было начало не только из-за русского влияния на Китай, другие европейские страны, такие, например, как Англия, причинили очень много страданий этому народу, еще задолго до этих событий шли опиумные войны, из-за которых население Китая попало в зависимость. Я тогда, Андрей Владимирович, служил в Благовещенске и помню, как сейчас, те события, которые происходили еще летом 1900 года. Китайцы решили перейти реку Амур, и сражение было очень кровопролитным — я помню эти глаза новобранцев, которые умирали под пулями, и не только. Китайцев я запомнил как жестоких и очень хитрых воинов. Так вот эти глаза молодых необученных русских воинов я помню до сих пор, а умирали они неожиданно и по глупости.

— По глупости?

— Да

— Какой глупости?

Той самой, от которой смерти наши наступают в любых войнах, начальство наше всегда считает, что противник благороднее, чем есть, и, когда выясняется, что это совсем не так, льется рекой кровь православная.

Я немного удивился рассказу Гуляева, так как он был подполковником, и спросил его:

— А какое звание Вы имели в то время?

Он засмеялся, потом произнес:

— Тогда я был еще поручиком, а после подавления получил награды и звание уже штабс-капитана.

— А чем закончилось это восстание?

— Так Вы газет не читаете совсем? Не интересна вам политика? — с улыбкой на лице произнес Гуляев, потом вытащил папиросу и закурил. Дым клубами развеивался над его головой, он выпустил изо рта густой табачный дым и продолжил:

— А закончилось все полным поражением Китая, тогда союзниками вместе с нами были Германская империя, Великобритания, Франция и, кажется, еще какие-то страны. А со стороны самого Китая капитуляцию подписала императрица Цы Си. Вот тогда-то китайцы оказались еще в худшем положении, чем были до этого Боксерского восстания.

— Почему Боксерского? Откуда такое название?

— Это была группа китайских фанатиков, поддержанная официальными властями Китая, именно той самой Цы Си. На их гербе изображены были какие-то восточные единоборства, так с тех пор европейцы и окрестили их боксерами, — улыбаясь, говорил Гуляев.

— Потом, когда уже стало понятно, что боксеры терпят крах, эта же императрица объявила боксеров вне закона и даже объявила награду за их головы, как до нас доходили слухи. Вот такая шокирующая Азия!

— Вы думаете, у нас такого не может быть? — спросил я немного неуверенно.

— Чего не может быть? Такого предательства собственного правительства? — вопросом ответил Гуляев, потом, выдержав паузу, добавил тихим хриплым голосом. — Это вполне может случиться и у нас.

Тогда я оценивал ситуацию, как мне казалось, трезво, но я не мог понять того, чего не видел собственными глазами. Точнее сказать, не прочувствовал в себе то, о чем мне рассказал сейчас Гуляев. Ни я, ни кто-либо другой, находящийся в нашем новом краю, не хотели тогда никакой войны — это я могу сказать с полной уверенностью, ибо люди сюда приехали создавать новый край, подневольные люди.

После этого рассказа Гуляева про восстание китайских боксеров я вдруг начал узнавать от служивых, что ветеранов тех военных действий, точнее, того подавления в нашем гарнизоне немало. Я то тут, то там слышал отрывками рассказы рядовых, а также офицеров про это восстание. Как много было настоящих боевых офицеров и солдат в нашем городе я, конечно, не знал, но мог предположить, что немного.

Что же касается нашей эскадры в бухте, точнее сказать, в западном бассейне, который был искусственно углублен для захода сюда кораблей и судов с большой осадкой, каждый раз, проходя, я наблюдал броненосцы, такие как «Ретвизан», «Цесаревич», «Пересвет», крейсеры, такие как «Паллада» и «Аскольд». И еще можно было насчитать с дюжину стоявших наших кораблей, которая представляла собой мощнейшую силу. Эта была не просто эскадра Порт-Артура, это была устрашающая весь мир главная эскадра Тихоокеанского флота Российской империи. Таким образом, получалось, что самой надежной защитой служила именно она, именно с моря наши люди должны были ощущать защиту от врага и любых военных действий или провокаций.

Я не раз восхищался нашими броненосцами, крейсерами, канонерками и особенно миноносцами. Их внешний вид меня поражал, особенно когда я смотрел на них вблизи, я испытывал гордость за нашу империю. Но я ничего не понимал в морских делах, мне тогда, в конце января, казалось, что самыми неподготовленными и самыми безответственными по отношению к надвигающийся военной угрозе со стороны японцев были моряки, особенно рядовые матросы. Что покажет на самом деле война на море, никто тогда не мог и предположить такого исхода событий в первые ее дни.

В любом случае в нашем руководстве гарнизона все должны были понимать, что война с Японией может начаться исключительно с моря, так как Япония — это островное государство, а ее влияние в самой Маньчжурии и в Китае в целом было подавлено с приходом сюда русских.

Вот такие выводы я сделал как раз перед войной буквально накануне вечером 26 января. Мы сидели с Сонг, и она готовила нам, как обычно, ужин, стоя у печи. Я заметил, что она смотрела в одну точку и, кажется, о чем-то крепко задумалась даже не заметив, что ее цыпленок кунг пао уже приготовился. Об этом говорил мне запах уже излишне поджаренной курицы на сковороде. Я ее позвал по имени и затем спросил, о чем она задумалась. Она посмотрела на меня с очень расстроенным видом и, подойдя, протянула мне какое-то маленькое письмецо, судя по всему, вскрытое недавно. Я сегодня настолько ушел в себя, что после очередного тяжелого дня не заметил, что у Сонг что-то случилось, признаюсь честно, я видел сейчас другую Сонг, не знакомую мне.

Вскоре я выяснил что письмо она получила из своей деревни, откуда она родом. Я только знал про Сонг, что где-то под Дальним у нее жили родственники и что лет с пятнадцати Сонг переехала с отцом в Люйшунь как раз в то время, когда русские прибыли сюда и Люйшунь стал русским Порт-Артуром. Больше ничего я про нее не знал и никогда не спрашивал.

Наконец выяснилось, что в письме печальные новости: у нее умерла ее родная бабушка, с которой она жила в детстве в деревне, поэтому нужно было ехать ее хоронить. Утром она должна была поехать в Саншугоу, так называлась деревня, которая была совсем близко от Артура. Вот что меня действительно удивило, так это то, что Сонг накупила, вероятно, сегодня днем белой материи. На мой вопрос, зачем нужна эта ткань, она ответила, что белое считается траурным цветом в Китае. Покойника одевают в белую одежду, везде в доме стелют белую ткань и даже траурные платки на головах у женщин, в которых они ходят два месяца, тоже белые.

В общем, мы договорились, что утром Сонг отправляется на вокзал и едет в деревню, я ее ожидаю через два дня, пока не пройдут похороны. Когда мы поужинали, то сразу легли спать, в печи еще догорали остатки угля, было тепло и уютно, тогда я поймал себя на мысли, что я и Сонг, которая сейчас уснула на моем плече, стали по-настоящему родными людьми. У нас действительно была идиллия в доме, мы верили друг другу, и это было не случайно. Я сейчас, лежа на кровати смотря в потолок, в полной тишине думал о том, как же хочется жить и любить на этой новой земле.

ГЛАВА 3

Ночью меня разбудил какой-то грохот, раздающийся вдалеке, я открыл глаза и увидел, что Сонг спит. На часах была полночь, я оделся и вышел на улицу. Я увидел, что жильцы соседних домов тоже вышли на улицу и, видимо, уже стояли давно, так как некоторые из них подошли к друг другу и что-то яростно обсуждали, смотря в сторону бухты. Было морозно, поддувал северный холодный ветер. Позже я увидел, как наши корабли, стоящие в гавани, освещают большими прожекторами море и берег. Точнее сказать, они беспорядочно светили ими так, что лучи этих мощных прожекторов пытались кого-то отыскать в кромешной тьме, ночь была абсолютно безлунной. Спустя минуту стали слышны чьи-то выстрелы, производимые, судя по всему, в нашу эскадру, стоящую у причала в бухте. Наши корабли незамедлительно отвечали. Потом было затишье минут на пятнадцать, затем снова треск и грохот из крупнокалиберного корабельного орудия раздались выстрелы еще интенсивнее и уже не замолкали на протяжении часа.

Меня в этот момент как будто окатило холодной водой, в голове проносились мысли о том, о чем я думал последние дни, я предполагал начало войны, но не думал, что она начнется так быстро и так неожиданно для всех нас. В этот момент я невольно вспоминал слова наших главнокомандующих в Артуре, которые уверяли жителей города и военных в том, что войны быть не может по ряду причин, хотелось бы посмотреть на них в эту минуту, когда канонада перестрелки продолжается уже продолжительное время и не думает замолкать. Хотелось бы увидеть Старка, главнокомандующего нашей эскадрой. Я уже этой ночью понял, что эскадра наша отстреливалась, не понимая, куда и в кого она стреляет. На Золотой горе и на Тигровом полуострове не было ни одного огонька, светили только прожектора эскадры и больше ничего, видимо, наши батареи не были готовы к внезапному нападению японцев, впрочем, как и все мы.

Я зашел в дом, чтобы погреться, на улице действительно было холодно, ветер продувал насквозь. Это была первая моя зима в Артуре, и я не переставал удивляться, насколько она была холодной и почти бесснежной. Несмотря на южные широты этого края, тепла тут не было как такового. Зайдя домой, я разбудил Сонг и рассказал обо всем происходящем, позже мы решили пораньше выйти на вокзал, чтобы в суматохе не опоздать на поезд. Всю оставшуюся ночь мы не спали, выйдя ночью еще раз на крыльцо дома, выстрелов я больше не услышал. Вдруг я увидел, что на Золотой горе и Электрическом утесе загорелись огоньки, позже и на Тигровом полуострове тоже. В эту ночь японцам удалось навести панику в городе — это бесспорно. Паника прослеживалась повсюду. Наутро мы с Сонг отправились на вокзал, и, придя туда, мы увидели, что люди буквально толпятся возле кассы продажи билетов. Суета и столпотворение — вот что мы увидели на вокзале в это недоброе для Порт-Артура время.

Больше всего было китайцев и не просто китайцев, а рабочих, которые играли огромную роль в возведении нашей крепости. Сонг хотела остаться, но я настоял, чтобы она уезжала из города, и сам достал ей билет, к счастью, ехать ей до деревни было совсем близко.

По дороге домой я увидел, что произошло этой ночью. Картина была удручающей и непривычно печальной: два броненосца «Ретвизан» и «Цесаревич» стояли полузатопленные в бухте с большими брешами в бортах, и крейсер «Паллада» также стоял обездвиженным на мели. Позже я заметил, что «Ретвизан перегородил наполовину и без того узкий проход из бухты в открытое море. Я удивлялся, как японцам так легко и быстро удалось вывести наши корабли из строя.

Тем же утром, прибыв в крепость, я встретил Михаила Романовича Гуляева, стоявшего перед входом в солдатский каземат, он как будто обрадовался моему приходу и с ходу спросил меня:

— Ну что, Ваше благородие, уже знаешь, поди, о нападении подлых японцев?

Не успел я ответить, как он начал снова говорить:

— Нам нужно в кратчайшие сроки укомплектовать все форты и батареи войсками.

— Угроза высадки десанта на берег неминуема, — так с болью в душе говорил он и был, кажется, очень растерян.

Позже прибыли наш начальник инженеров Григоренко и сам Кондратенко.

Собрание офицеров прошло тут же на втором форте: громких речей не было, а были только указания о подготовке и комплектовании сухопутных войск. Большое внимание нужно было уделить, по мнению Романа Исидоровича, продолжению стройки и укреплению всех позиций, а также обучению вновь прибывших солдат, многие из которых даже не знали, к какой роте они принадлежат.

Эта внезапная атака японской эскадры показала в первый день войны все наши минусы, с которыми мы пытались поспешно справиться. Многие форты были на стадии постройки, и нужна была рабочая сила, которой не было. Китайцев в это утро я не видел, причина только одна: ночная бомбардировка японцев. Поэтому китайцы первыми бежали сейчас из Артура. Немалую роль сыграл китайский Новый год, который был почти единственным большим праздником у них. Уже до сегодняшней роковой для нас и всей России ночи китайцы неохотно выходили на работу из-за холода и наступающих праздничных дней. Ситуацию удалось выправить двойной или даже тройной оплатой труда китайцам, но все же работы шли уныло и медленно.

На следующий день в районе полудня мне удалось наблюдать эскадру японцев, которая с невероятной наглостью подошла к нашей гавани и, выстроившись в ряд, начала стрелять из своих пушек по городу и кораблям, стоящим в бухте. Я заметил, что полузатопленный «Ретвизан» начал, огрызаясь, тоже палить из своих пушек в сторону моря, затем «Цесаревич» начал выстрелы в сторону японской эскадры, которая с невероятным хладнокровием тогда расстреливала наш город. Отчаяние наших моряков было очевидно для всех. Зрелище для жителей и гарнизона было очень печальным и тревожным. Если после первой ночной атаки жители были в панике, то после сегодняшнего дневного и такого дерзкого обстрела города Артур начал по-настоящему сиротеть, его покидали все, кто только мог. Перепуганные женщины с детьми и их мужья толпились на вокзале для того, чтобы покинуть город.

Вечером домой возвращаться я не стал, а заночевал в казарме, интересный разговор у меня состоялся с вновь прибывшим рядовым Максимом Караченковым. Он мне рассказал, что слыхал сегодня, мол, в каком-то корейском порту наши корабли подверглись нападению и разоружению, крейсер «Варяг» и канонерка «Кореец», мол, теперь стоят арестованные в чужом порту вместе с экипажем. Сначала я не обратил внимания на молодого бойца, который был под впечатлением первого дня войны, но спустя пару минут я вспомнил что «Варяг» и «Кореец» действительно покинули Порт-Артур и отправились в корейский порт Чемульпо.

— В разоружение я, конечно, не верю, скорее всего, наши обреченные корабли приняли бой, позже узнаем, — подумал я тогда и лег на кровать, тут же уснув, так как ужасно устал за день.

Утром я проснулся от озноба — на часах было семь утра, на улице свистел ветер, уже рассвело. Выйдя из каземата, я ощутил холодный порывистый ветер и не увидел ни одного рабочего китайца на стройке, в такую погоду ни за какие деньги никто из них не хотел работать.

В это утро в каземате для офицеров собрался почти весь офицерский состав по вчерашнему приказанию нашего начальника Григоренко. В первую очередь, Григоренко зачитал нам манифест царя нашего Николая Второго об объявлении войны Японии, а также наместника Алексеева, руководившего всеми войсками на Дальнем Востоке, включая флот.

После на собрании говорилось о том, что до войны стройка велась больше на укреплениях с морской стороны, а с сухопутной укрепления были не достроены. В общем, наше начальство считало, что надо укреплять позиции таких важнейших фортов, как второй и третий, а также пятый, который был построен наполовину, а то и того меньше. Позже будут по русскому обычаю искать виноватых во всех этих просчетах, но русскому солдату от этого будет не легче. Более того, после собрания, когда все вышли на улицу, я услышал, как один капитан, которого я знал всего несколько дней, сказал полковнику Григоренко, что комендантом крепости назначен Стессель. Меня поразило то, что вновь назначенное руководство гарнизоном крепости уже существовало до этого, причем в лицах этих же людей. Сказать по правде, Стессель и так был комендантом крепости, но, видимо, он забыл об этом. Не было даже плана мобилизации гарнизона в случае войны.

Позже строительство укреплений на позициях стало продвигаться чуть интенсивнее. Китайцев начали принуждать силой работать в крепости. В конце января 1904 года в нашем городе можно было наблюдать, как все, кто только может, покидают город. Даже администрация города спешно собрала все документы, архивы и бросилась прочь из города, кажется, в Харбин. Чиновники получили новые должности по распределению и после официального указа свыше покинули Артур. Казалось, недели через две в Артуре останутся только военные. Сонг приехала первого февраля и на мои уговоры покинуть на время город категорически отказалась. Вообще, нужно заметить, что эта молодая женщина не была похожа на типичную китаянку. Характер у нее был что ни на есть русский, возможно, прожив со мной полгода, она стала мне не только будущей верной женой, но и верным другом. Да и вообще, жены офицеров сбегали из Артура в Россию в большинстве своем по зову материнского сердца, детей так же, как и любого взрослого, могли лишить жизни в любую минуту. Война набирала обороты, и очередной разрушенный чей-то дом в городе стал обычной картиной. Обычно в домах или зданиях можно было наблюдать большие пробоины в виде округлой бреши от крупнокалиберных орудий. Пока война началась с моря, и морские бои в Порт-Артуре стали обыденным явлением. К морской войне мы также не были готовы.

Как-то вечером мы сидели с Гуляевым в казарме и разрабатывали план-чертеж по строительству. Я уже почти перестал приходить ночевать домой, так как служба требовала иного. Рабочих рук само собой не хватало — никто не мог предотвратить массовое бегство китайцев из города, да и такой неопытный и малочисленный гарнизон не мог занять укрепления по всей линии и защитить от нападения японцев, так казалось не только мне. Действительно, в гарнизоне уже все осознавали, что скоро японцы предпримут попытку высадки войск на берег. Так как морские бои хоть и имеют успех у японцев, но им необходима осада города-крепости для полной победы над нами.

— А ты сам-то как думаешь, Андрей Владимирович, воплотим мы все задуманное с тобой в жизнь? Построим ли мы теперь все, что не построили за несколько лет? Или, так сказать, будем использовать китайские стенки? — полушутя в своей манере задал мне вопрос Гуляев.

— Китайские стенки — это благо, что они есть, достались по наследству, — не без иронии отвечал я ему.

Китайскими стенками называли в нашей крепости укрепления двадцатилетней давности еще во время Японо-китайской войны, когда крепость тут была впервые построена. Китайцы под руководством немецких инженеров делали так называемые стенки, которые представляли собой оборонительный вал из глины и деревянных досок.

Чуть позже мы заварили чай и до позднего вечера рассказывали разные истории из прошлой жизни в России. Михаил Романович пытался во всем, что бы ни сказал, найти что-то смешное и тем самым делал так, что мы отвлекались от нашей действительности. А наша действительность в Порт-Артуре — это морские бои, сейчас надежда была на нашу эскадру, которая терпела неудачу за неудачей.

Уже поздним вечером к нам пришел подпоручик Гриша Вербицкий, племянник Гуляева, с которым не так давно состоялось мое знакомство в клубе офицеров.

Он зашел в каземат, поздоровавшись, быстро присел к огню и, сняв рукавицы, начал тереть свои красноватые от холода кисти рук.

— А ты чего, Григорий, не отдыхаешь? — спросил его Михаил Романович.

— Так мне и не спится сейчас, как узнал историю с «Енисеем» и «Боярином».

— А что с ними? — спросил я.

— Некий мичман рассказал Григорию о происшествии, которое случилось дней пять тому назад: один наш транспорт «Енисей», посланный в Дальненскую бухту ставить минное заграждение, вдруг затонул. По словам сегодняшнего рассказа мичмана, затонул он от своей же мины. Он хотел поправить неудачно поставленную собственную мину и, сделав это без осторожности и получив пробоину, вскоре затонул.

Григорий, видимо, под впечатлением рассказа этого мичмана, глядя на нас возбужденными глазами, продолжал рассказывать, что было после подрыва, какие события происходили далее:

— То, что происходило дальше, совсем печально! Мест в шлюпках не всем хватило, и часть команды отправилась до берега вплавь. Почти все они, даже те, кто доплыл, умерли от переохлаждения. Только капитан корабля, которого он видел лично перед катастрофой, отказался покидать борт и затонул вместе с кораблем в Желтом море, которое все чаще становилось могилой для русских моряков. Оказалось, что этого капитана по фамилии Степанов Гуляев тоже знал.

Почти в то же время подорвался на нашей же мине крейсер «Боярин», но тут развернулась совсем непонятная история, капитан крейсера приказал покинуть борт еще не тонувшего корабля вопреки офицерскому совету, который выступил против, так вот этот покинутый крейсер сейчас до сих пор дрейфует по побережью Квантуна.

Слушая, как рассказывает Гриша эти истории, а рассказывал он эмоционально, я подумал о том, что неплохо было бы оградить наших необстрелянных воинов от подобной информации, которая не прибавит им боевого духа, а только внесет неразбериху от услышанной той или иной вести.

— Как вообще можно подорваться на своих же минах, — справедливо и в то же время наивно задал нам вопрос молодой подпоручик, не понимая того, что не все в этой жизни происходит по учебнику.

— Еще как можно, — чуть слышно произнес Гуляев и поставил свою гнутую алюминиевую кружку с остывшим чаем на стол.

Утром на рассвете погода стояла просто замечательная: было тепло и солнечно, я решил днем наведаться домой. Идя по Морской улице, я заметил, что в опустевшем городе жизнь практически остановилась. Еще месяц назад в середине января тут кипела жизнь, а теперь кроме военных я не встретил никого. Зайдя в дом, Сонг я не застал, хотя дом был не заперт. «Наверное, ушла по делам», — подумал я.