Бесплатный фрагмент - Исай Казинец

Из истории семейства

8 июня 1941 года главный инженер западного отделения Белорусской конторы нефтесбыта в Белостоке Исай Павлович Казинец написал автобиографию. Ничего особенного, в ту пору такая обязанность время от времени возникала у каждого, даже невысокого ранга, руководителя. В нашем случае, однако, несколько первых строк документа ставят перед историками вопрос, ответ на который они ищут до сих пор — хотя, казалось бы, что необычного может быть в трех предложениях: «Родился в гор. Батуми в 1910 году в семье рабочего. Семья состояла из 3-х братьев и двух сестер. В 1919 г. отец умер, остались мы на изживении (так в тексте) матери, которая после смерти отца занялась прачечной и другими подсобными работами». Естественно, долгое время практически во всех исторических источниках, включая белорусские энциклопедические издания, подтверждалось указанное Исаем Казинцом место его рождения и ничем не примечательные обстоятельства смерти отца.

Пережившие войну старшие сын и дочь Павла Казинца, однако, излагали иную версию тех событий. Спустя несколько лет после присвоения Исаю Казинцу звания Героя Советского Союза в Минск неоднократно (первый раз в 1969 году) приезжала его старшая сестра Рахиль Павловна. Останавливалась она в семье Михаила (Моше) Цивина (была замужем за братом его матери), который впоследствии возьмет на себя смелость рассказать ставшие ему известными детали из истории их семейства. С его слов следует, что в Минске Рахиль встречалась с Иваном Новиковым.

Корреспондент газеты «Правда», писатель Иван Новиков еще в 1962 году издал документальную повесть «Руины стреляют в упор», в которой представил совершенно иную картину смерти главы их семейства. «Жили Казинцы в 1918 году в Геническе. На юге Украины орудовали белогвардейцы. Павел Казинец создал партизанский отряд из рабочих …. Однако… предатель выдал партизан. Однажды ночью троих схватили белые, в том числе и Павла Казинца. Их вывели за село… поставили лицом к начинающему розоветь востоку и расстреляли…».

Сразу отметим, что описанные Новиковым события не могли происходить в 1918 году в районе Геническа. До апреля этого года власть там принадлежала большевикам, а с апреля по декабрь регионом формально руководил гетман Скоропадский — в условиях фактического немецкого протектората. После падения гетмана контроль над местностью на короткое время перешел к Директории УНР. С января по март 1919 года здесь господствовали войска Антанты (франко-греческий контингент), в марте состоялось возвращение советской власти, и только в августе 1919 года в Геническе утвердились войска Деникина. Как видно из сказанного, Павел Казинец мог участвовать в партизанском движении против белогвардейцев только после этой даты.

В 1972 году старший сын Павла Казинца, Михаил, по просьбе сотрудников Белорусского государственного музея истории Великой Отечественной войны написал биографию своего младшего брата Исая. Процитируем интересующий нас фрагмент этого документа: «Наша семья, состоявшая из отца Казинец Павла Хаимовича (по национальности еврей), матери Казинец Анны Исаевны, пятерых детей, проживала до 1920 года в городе Геническе. Отец– рабочий-жестянщик. В 1919 году летом отец был зверски убит белогвардейцами, как большевик, по доносу кулака».

Таким образом, перед исследователями неизбежно встаёт вопрос: была ли реальной история, описанная Иваном Новиковым, или же рассказ о гибели Павла Казинца под Геническом был им придуман для возвеличивания его образа, а Михаил и Рахиль лишь поддержали впоследствии предложенную им версию героизации отца?

Современные исследования по-разному пытаются разрешить обнаруженное противоречие, в том числе имеются случаи его полного или частичного игнорирования. Например, энциклопедия 1981 года издания (Тбилиси) указывает на Геническ как место рождения Исая Павловича Казинца и гибели его отца от рук белогвардейцев. Московский энциклопедический словарь «Герои Советского Союза» (Воениздат, 1987) также подтверждает факт его рождения в Геническе (при этом ошибочно утверждая, что этот город был переименован в Херсон), однако о гибели отца сведений не приводит. В энциклопедии «Беларусь у Вялікай Айчыннай вайне» говорится, что Исай Казинец родился в Батуми, но не упоминается об истории со смертью его отца.

Посвятившая многие годы исследованию истории Минского подполья, сотрудник партархива при Институте истории партии Вера Сафроновна Давыдова также называет Батуми местом рождения героя нашего повествования. При этом в своей статье, ставшей в свое время эталонной, она излагает историю гибели командира партизанского отряда Павла Казинца от сабель белогвардейцев на юге страны, но без упоминания Геническа. Эти же сведения автор повторяет в диссертации.

Содержащаяся на сайте Белорусского государственного музея истории Великой Отечественной войны информация (явно та, от Михаила Казинца) в пересказе одного из сотрудников музея, наоборот, подтверждает версию рождения Исая Казинца в Геническе, но умалчивает об обстоятельствах и месте гибели его отца.

Недавно была озвучена также версия о том, что Геническ в этой истории мог возникнуть случайно — там обитала другая семья Казинцов, глава которой погиб от белогвардейцев. Возможность их переезда из Батуми в Геническ после рождения Исая и последовавшее вслед за гибелью главы семейства возвращение в Грузию исследователями не рассматривается.

Не станем гадать о причинах данного противоречия и мы, так как недостаток информации не позволяет прийти к однозначному выводу. Отметим лишь следующее.

Мы не видим оснований, которые бы вынуждали главного инженера вновь организованного предприятия на недавно присоединенных к БССР территориях скрывать в июне 1941 года место своего рождения и героическое прошлое отца. Основное требование, которое предъявлялись в те времена к таким формальным документам, как автобиография, было следующее — писать правду, и Исай Казинец безусловно придерживался этого правила. Свое жизнеописание он заканчивает довольно неприятным для карьеры абзацем: «В Турции имею родственников. Степень родства заключается: сестра моей матери с мужем, который имеет специальность портного — глухонемой. Выехали они из Батуми в 1921 году. В 1928 году мать получила письмо, в котором коротко было сообщено о том, что ее сестра оставила семью. Больше никаких сведений о них не имеем». Героическая гибель отца в связи со сказанным безусловно была бы упомянута Исаем Казинцом в автобиографии — но только в том случае, если бы имела место в действительности.

***

После смерти Павла Казинца семейство бедствовало. На попечении вдовы Анны осталось пятеро детей — две дочери (Рахиль и Нина) и три сына: старший Михаил Казинец, средний сын Исай и младший Борис. Анна происходила из зажиточной семьи, была женщиной грамотной, владела несколькими иностранными языками, включая английский. В Батуми ей удалось устроиться на работу в детский приют — сначала уборщицей, а позже её перевели в воспитательницы. Туда же она определила и детей.

Окончив первую ступень (4 класса) еврейской школы, Исай вынужден был пойти работать. В 1926 году старший брат Михаил устроил его на Батумскую нефтебазу. Сначала он работал там учеником дизелиста, а потом, освоив эту профессию, стал работать самостоятельно. Учебу продолжал в вечерней школе рабочей молодёжи (преподавание велось на русском языке). В 1932 году предприятие направило его в Саратовский техникум нефтескладского хозяйства, который он и окончил в 1935 году.

Вот что о его молодости рассказала старшая сестра Исая Рахиль: У него были необыкновенно умелые руки, и не только в своём ремесле. Он умел готовить, сам штопал себе носки, не гнушался никакой домашней работы. При всём этом он прямо-таки культивировал в себе физическое совершенство. Исай увлекался боксом, борьбой, был прекрасным пловцом, утро всегда начинал с зарядки. После этого стрелой мчался к морю, где купался круглый год… Высокий, могучего сложения, он казался железным, наш Исай, и очень гордился этим, по существу готовил себя к предстоящим жизненным испытаниям. (При этом он много курил — почти на всех сохранившихся фотографиях Исай Казинец запечатлен с папиросой).

После окончания техникума его распределили в Калинин, в областной конторе Главнефтесбыта он занял должность техника. Проработал там он недолго. В том же 1935 году Казинца призвали в армию. Служить попал в г. Ново-Борисов (БССР, вероятно, Печи) в автобронетанковую часть, после «учебки» получил должность командира танка, а потом и помкомвзвода. В этой связи перед демобилизацией из РККА ему было присвоено введенное Постановлением ЦИК и Совнаркома СССР №1296 от 05.08.1937 г. звание младшего лейтенанта.

После армии Казинца направили в Сормово, где он возглавил механическую мастерскую при местной базе Главнефтесбыта, там же в 1938 году вступил в партию. Затем с повышением был переведен в Горький — назначен заместителем главного инженера областной конторы нефтесбыта. В 1940 году по распоряжению Главка его направили в Белосток на должность главного инженера западного отделения Белглавнефтесбыта.

Отдельные источники сообщают, что Исай в 1936 году окончил Киевский нефтяной институт. Это, вероятнее всего, ошибочное утверждение. В довоенный период в Киеве не было такого института, к тому же приведенная выше хронология не оставляет места для его четырех — пятилетнего обучения в любом другом городе, а получить образование заочно, как об этом говорится в Грузинской энциклопедии было весьма проблематично — до 1938 года такая форма обучения в ВУЗах СССР носила весьма ограниченный характер — она развивалась при отсутствии единых правил приема, сроков обучения и учебных планов.

Принимавший его на работу в Минске управляющий Белорусской конторой Главнефтесбыта Константин Денисович Григорьев, кстати, в своих воспоминаниях послевоенной поры поведал, что во время первой их встречи у него в кабинете Исай Казинец рассказал ему историю о героической гибели отца от белогвардейских штыков в 1919 году на юге Украины (вероятно, в Геническе). Впрочем, ко времени публикации сборника мемуаров белорусских партизан и подпольщиков (1970 год) много переживший Константин Денисович вполне мог вложить в уста Казинца становившуюся распространенной версию событий, связанных с гибелью его отца — начитавшись Новикова, Григорьев мог поддаться соблазну героизации всего, что так или иначе было связано с Исаем Павловичем Казинцом.

Белосток — Минск

В Белостоке Казинец проработал меньше года. В структуре западного отделения Белорусской конторы нефтесбыта находилась нефтебаза, ответственность за функционирование которой и лежала на главном инженере. Ко всему прочему, в скором времени его избрали секретарем первичной партийной организации предприятия, так что времени на семью у него практически не оставалось. Тем не менее, как сообщает Моше (Михаил) Цивин, вскоре после обустройства в Белостоке он вызвал из Батуми жену Валентину (его однокурсница по Саратовскому техникуму) с дочерью и мать.

Анна Казинец приехала в Белосток тоже не одна, а с внуком — девятилетним сыном младшей дочери Нины, племянником Исая. Мальчика звали Неджат, его отец, аджарец, в 1937 году был репрессирован; мать мальчика, сестру Исая Нину, выслали из Батуми. Сразу после тех событий Исай Казинец усыновил Неджата и поменял ему имя — назвал в честь деда Павлом.

22 июня немцы бомбили город, но, по некоторым сведениям, нефтебазу не трогали. На второй день войны были перерезаны ведущие на восток дороги. Руководство областного отделения нефтесбыта сумело едва ли не последним эшелоном (по другим сведениям, автомашинами) отправить на восток семьи сотрудников. Активно участвовавший в их эвакуации Исай Казинец отправил в тыл и своих — беременную жену с дочерью и мать с племянником Неджатом (Павлом). Прощаясь с ними, он убедил их добираться до Алма-Аты — там жил остававшийся старшим мужчиной в семействе Михаил. У него незадолго до этого скончалась жена, сам Михаил Казинец с началом войны подлежал мобилизации, его детям (Миша и Павел) грозил, вероятно, детдом.

Собравшееся в Алма-Ате семейство, по рассказам соседей, нуждалось в самом необходимом. Не все пережили войну. Мать Исая Казинца и его дети умерли (двухлетняя дочь Алла от недоедания, младший сын, вероятно, при рождении — его имени не называют даже родственники). Племянник Исая Казинца Неджат (Павел) уцелел. Он подрос и ходил по соседям, побирался, впрочем, многие его и по доброте своей подкармливали. Позже жена Казинца Валентина отправила его в Батуми, в семью к старшей сестре Исая Рахили.

Дети Михаила Казинца были постарше Неджата, могли подрабатывать и дождались возвращения отца. Он до окончания войны служил в Иране в воинской части, которая занималась охраной южной границы СССР — точнее говоря, обеспечивала на территории Ирана американские поставки по Ленд-лизу. Младший брат Исая и Михаила Борис погиб на фронте.

Жена Исая Казинца Валентина узнала о гибели мужа уже после войны. Время спустя она вторично вышла замуж, но не забывала об Исае, в ее квартире висел его портрет. По некоторым данным, в семье Казинцов ставили ей в упрек гибель свекрови и собственных ее детей — могла, но не спасла (тратила на себя присылаемые из Батуми Рахилью небольшие деньги).

Константин Григорьев в воспоминаниях 1962 года пишет, что в ночь на 25 июня Казинец, измученный, пришел в Минск, ночевал у него, а утром они расстались — первый отправился к себе в контору, а второй на поиски эшелона с эвакуированными из Белостока семьями. Это, конечно, ошибочное утверждение, их встреча не могла состояться в обозначенные Григорьевым сроки. Исай Казинец оставался в Белостоке почти до его сдачи немцам, состоявшейся 27 июня. Моше Цивин сообщает, что он получил приказание взорвать нефтебазу, точнее говоря — участвовать в организации взрыва, взрывали ее саперы. По некоторым сведениям, им удалось это сделать, взрыв состоялся, об этом, в частности, упоминает Леонид Зуборев, однако документальных подтверждений сказанному нами не найдено.

Исследовавший тему историк и архивист Евгений Барановский полагает, что Казинец пришел в Минск в первых числах июля 1941 года. До Минска он добирался пешком, в потоке беженцев, изредка — попутным транспортом, вместе с давним знакомым (однокурсником по Саратовскому техникуму) Вячеславом Юрыгиным, но тот на второй или третий день пути погиб под бомбежкой. В оккупированном Минске Исай Казинец некоторое время будет жить с его паспортом и будет пользоваться его именем в качестве подпольной клички — Славка.

В те же дни в дороге он познакомился с майором Георгием Семеновым — работником политотдела одного из воинских подразделений, отступавших на восток. (Так о Семенове писал Константин Григорьев; архивные документы, однако, свидетельствуют, что по состоянию на 1938 г. Семенов находился в запасе и имел звание техника-интенданта 2 ранга (соответствовало старшему лейтенанту); в 1940 году был призван в РККА и занимал должность начфина одной из расквартированных в Августове Белостокской области воинских частей). У Семенова в Минске были родственники и знакомые. На случай возможной встречи в будущем он дал Казинцу их адреса.

На первом допросе в НКВД, состоявшемся 23 июля 1944 года, Константин Григорьев говорил, что после неудачной попытки эвакуации он с семьей вернулся в Минск 5 июля 1941 года. Казинец к тому времени был уже в городе, но явно ненамного опередил своего довоенного начальника. В Минске у него было мало знакомых. Семья Константина Григорьева и Елена (Леля) Ревинская, с которой он сблизился еще до войны — этим, вероятно, и ограничивался их круг. Не застав Григорьевых, он поселился у Ревинской, а на случай встречи с Григорьевым оставил для него сообщение (углем на стене его полуразрушенного бомбой дома) с указанием адреса своего места жительства в оккупированном городе: улица Берсона, дом №12-а. Этот дом принадлежал Елене Ревинской, дочери композитора Николая Ровенского (Равенского). Расхождение в написании фамилий отца и дочери, вероятно, носило формальный характер. Оно объяснялось либо ошибкой, допущенной при оформлении паспорта женщины, либо позднейшими попытками оградить подпольщицу от ассоциаций с «неудобным» отцом-националистом..

Первую встречу с ним в оккупированном городе Константин Григорьев описывает весьма подробно (о присущих его послевоенным воспоминаниям неточностях мы будем упоминать по ходу дальнейшего повествования).

На улицу Берсона за Казинцом он отправил свою жену Кашичкину Людмилу Михайловну. Обнаружив свой дом разбомбленным, Григорьевы поселились у Громыко Дарьи Прокофьевны (няня их дочери) по Койдановскому тракту, 58 (прежнее название улицы Чкалова). Туда Людмила Михайловна и привела Казинца. Тот был хорошо одет (Леонид Зуборев полагает, что Ревинская отдала ему гардероб мужа) и чисто выбрит. В беседе с ним Григорьев выяснил, что Казинец установил связь с еврейским гетто и оказывал помощь его обитателям — однажды он заговорил с женщинами из рабочей колонны, те сетовали, что на работу их водят по улицам, на которых невозможно купить продукты и лекарства. (Исследовавшая тему минского гетто Клара Хеккер пишет, что евреям в Минске запрещалось покупать в магазинах продукты питания). Казинец вызвался помочь оказавшимся в беде людям. Возможно, от безысходности, они поверили незнакомцу, что привело к своеобразному сотрудничеству: утром по пути в город узницы гетто снабжали Казинца деньгами, при возвращении колонны в лагерь он передавал им необходимые в их положении вещи.

Свою встречу с Казинцом Григорьев датирует первыми днями июля. Упомянутые выше детали его разговора с Казинцом, однако, не подтверждают этого. Приказ немецкого коменданта города о создании гетто в Минске вышел 20 числа этого месяца, переселение туда еврейского населения завершилось лишь к 1 августа, а рабочие колонны из еврейских кварталов в городе можно было увидеть и того позже.

Вольная или невольная ошибка Григорьева не отменяет, однако, факта контактов Казинца с гетто, но, как это видно из сказанного, они могли состояться не ранее августа. На первых порах его связи с обитателями лагеря явно ограничивались актами гуманитарного характера, но это в скором времени перестало удовлетворять Казинца.

Как показал Константин Григорьев на первом своем допросе в НКГБ БССР, в августе 1941 года он «…связался путем встреч, иногда случайных, с рядом знакомых… коммунистов, оставшихся проживать в оккупированном гор. Минске». Довольно часто они собирались в квартире его подчиненного довоенной поры Вячеслава Никифорова, проживавшего по Червенскому тракту в доме №75. На одном из таких собраний в середине августа 1941 года по предложению Казинца была организационно оформлена инициативная группа по оказанию помощи советским людям. В числе участников группы он называет, естественно, себя, Исая Казинца, Вячеслава (Вацлава) Никифорова и попутчика Казинца по бегству из Белостока Георгия Семенова.

Руководство группой было возложено на Григорьева, вероятнее всего, по старшинству — как по возрасту, так и по довоенному положению он был старше Казинца и Никифорова, а Георгий Семенов был среди них чужаком и не мог претендовать на лидерство.

О Георгии Семенове известно немного. Григорьев его место в группе определял довольно неопределенно, на допросе в июле 1944 года он даже заявил следователю, что не знает имени Семенова — назвал только его фамилию и кличку — «Жук». (На допросе, состоявшемся 6 сентября 1944 года, он, правда, «вспомнил» и назвал его имя — Жорж (Георгий)). О подпольной деятельности Семенова также имеются лишь отрывочные сведения. Связанная с подпольной организацией военных (Военный совет партизанского движения — ВСПД) Лидия Драгун, перечисляя в своих воспоминаниях знакомых ей участников сопротивления, упомянула проживавшего на улице Луговой в доме номер 5 Жоржа, который «принимал сводки Совинформбюро». Ряд свидетельств указывает на то, что и другие подпольщики «слушали радио» по этому адресу (например, послевоенные свидетельства Ивана Тимчука и Василия Сайчика).

Из сохранившихся архивных документов известно, что Семенов Георгий Минович родился в 1908 году в городе Минске в семье железнодорожника; мать не работала, была домохозяйкой. Окончив в 1927 году среднюю школу, проживал с родителями в Руденске, там он уже работал — пионервожатым в школе. В 1929 году был призван в армию, но служить на этот раз ему не пришлось, он был зачислен командиром запаса. В 1930 году его отца перевели в Слуцк, где все их семейство и проживало до 1940 года. В Слуцке Георгий работал заведующим бухгалтерскими курсами, инспектором в Райфинотделе и, что немаловажно, совмещал гражданскую службу с сотрудничеством с органами НКВД. В 1937 году он получил должность контролера в Слуцком Горсовете и занимал ее до 1940 года. По неизвестной причине его контакты с органами в том же 1937 году прекратились.

Георгий Семенов был женат на Александре Федоровне Николаевой, но она умерла в 1938 году от туберкулеза.

Работавшая с ней на фабрике им. Крупской Екельчик Ревека Кушелевна (в годы войны — подпольщица, партизанка) вспоминала, как, навещая с подругами в 1938 году Николаеву в тубинституте по ул. Интернациональной, часто встречала там ее мужа Жоржа Семенова — и, вопреки сказанному выше, — всегда в форме работника НКВД.

Сын Семеновых Валерий все военные годы проживал с бабушкой (матерью Георгия) Семеновой Марией Яковлевной в Минске по улице Луговой, дом №5.

Вторично он был призван в армию в 1940 году, о знакомстве его с Казинцом во время отступления из Белостока мы рассказали выше. После неудачной попытки выйти за линию фронта он вернулся в Минск.

Надежной информации о Вячеславе Никифорове имеется также немного. Статья в энциклопедии «Беларусь у Вялікай Айчыннай вайне» посвятила ему лишь несколько малоинформативных строк, а его автобиографии (в отличие от Исая Казинца) или составленной кем-то из родственников воспоминаний (как это было в случае с Семеновым) в НАРБ не сохранилось. Пробел частично восполняет характеристика из приложения к справке ИИП при ЦК КПБ «О Минском коммунистическом подполье» (составлена не позднее декабря 1959 года). Из неё следует, что Никифоров родился в 1909 году в семье железнодорожников, русский, имел среднее образование. С 1927 года работал весовщиком на станциях Михановичи и Минск. После службы в армии (1931–1932) и недолгой работы инструктором в институте профдвижения вернулся на железную дорогу. С 1934 года и до начала войны трудился в Главнефтесбыте, последняя его должность в этой конторе — инспектор объездных путей. В феврале 1939 г. Никифоров вступил в партию, вернее, получил кандидатскую карточку члена ВКП (б). Константин Григорьев в неопубликованных воспоминаниях 1962 года называл Никифорова беспартийным, а также упоминал, что тот в первые недели оккупации неведомо где пропадал целыми днями — как выяснилось позже, разыскивал свою первую любовь, пропавшую в начале войны.

Состав инициативной группы, скорее всего, ограничивался перечисленной выше четверкой. К работе были привлечены (в качестве связных) жена Григорьева Людмила Кашичкина и сожительница Исая Казинца Елена Ревинская (Леля Равинская) — но это, скорее, в силу совместного проживания — во многих случаях участники сопротивления состояли в подполье семьями.

После войны, правда, Григорьев упомянул еще нескольких человек, через которых их инициативная группа поддерживала связи на предприятиях города. Среди них он назвал председателя союза нефтяников Зубковского Антона, начальника спецчасти комбината Демченко и бывшего начальника милиции 1-го района Минска Ивана Лаврова — но вскользь, мимоходом, неопределенно; имени Демченко он даже не упомянул. Согласно его показаниям, Зубковский был арестован в апреле 1942 года и повешен немцами в ходе весеннего разгрома подполья, Демченко и Лавров в середине года ушли в партизанский отряд, дальнейшая их судьба Григорьеву известна не была.

Там же, в саду у Никифоровых, были распределены обязанности членов инициативной группы. Григорьев должен был связаться с железнодорожниками, с Комаровским лагерем военнопленных, с конторой «Заготзерно» — для вовлечения людей в сопротивление. На Семенова возлагалась обязанность слушать сводки информбюро и готовить листовки для информирования людей, а Никифоров отвечал за организацию типографии, которая и будет создана к началу 1942 года с участием Казинца и подпольщиков гетто. За Казинцом сохранялась обязанность поддерживать связь с узниками этого лагеря (а позже — и с возникшим в нем подпольем).

Создание подполья

Инициативная группа просуществовала недолго. На допросах в НКГБ, состоявшихся сразу после освобождения Минска, Константин Григорьев показывал, что созданная в августе, в ноябре она была преобразована в городской партийный комитет (ГПК). При этом роль руководителя комитета он отводил Исаю Казинцу, а свое участие в нем сводил к рядовому членству. (На поздних своих допросах Григорьев ограничивал срок существования инициативной группы августом — сентябрем 1941 года, сентябрем же датировал и ее преобразование в городской партийный комитет). О причинах утраты своего лидирующего положения он умалчивал.

Впоследствии озвученную Григорьевым версию создания подпольного горкома вынуждены были корректировать даже те историки, которые взяли её за основу своих исследований. Предложенная трактовка в примитивном ее изложении не могла прижиться в научной среде. Вера Сафроновна Давыдова, вероятно, одной из первых предприняла попытку дать научную интерпретацию его утверждениям. Согласно предложенной ею концепции, подпольный горком был сформирован не путем преобразования (как у Григорьева, по сути — путем переназвания) инициативной группы «нефтяников», а в результате объединения нескольких действовавших на тот момент в городе ячеек сопротивления. В конце ноября — начале декабря 1941 года (точная дата не установлена) в доме у родителей Георгия Семенова по ул. Луговой, 5 было проведено собрание представителей нескольких таких подпольных групп (Исай Казинец, Константин Григорьев, Георгий Семенов (Инициативная группа «нефтяников»), Степан Заяц и Степан Омельянюк (Комаровка), Иосиф Степуро и Алексей Котиков (железнодорожники), Михаил Гебелев (гетто), Назарий Герасименко, Николай Герасимович, Антон Орсик и еще несколько подпольщиков).

На этом совещании было заявлено об объединении партийного подполья в городе и избран его руководящий орган. Собравшиеся, полагая, что в Минске действует законспирированный горком, оставленный руководством при отступлении, рассматривали созданную организацию в качестве резервного, дополнительного к нему партийного комитета (доппарткома). Первоначальный его состав Вера Давыдова вслед за Григорьевым ограничивала тройкой «нефтяников» (Казинец, Григорьев, Семенов), подразумевая, что лидеры других ячеек проголосовали за них, а сами были доизбраны (возможно, кооптированы) в состав комитета позже — в декабре 1941-го или даже в начале января 1942 года.

Некоторые детали образования доппарткома уточняет в своих свидетельствах один из руководителей подполья в гетто Григорий (Гирш) Смоляр. Зимой 1945 года он подготовил и направил в ЦК КП (б) Б отчет о деятельности созданного там подполья. Основное внимание в нем уделялось, естественно, событиям в этом лагере, но и о контактах с городским подпольем упоминалось неоднократно. (Вера Давыдова, судя по совпадениям в текстах использовала этот документ в качестве одного из источников при написании своей диссертации).

Связь с «русским» районом они поддерживали через 17-летнего Давида Герцика (псевдоним «Женька»). До войны он учился в 17-й школе на улице Мясникова, а в период оккупации жил вне гетто по фальшивому паспорту на русское имя. Его отец в разговоре со Смоляром однажды посетовал, что Давид «живет как не еврей „на той стороне“ и всегда носит с собой пистолет».

В беседе с юношей Смоляр выяснил, что тот со своими школьными друзьями установил в городе связь с группой взрослых, как потом оказалось, с близкими к Исаю Казинцу людьми. Смоляр дал Женьке задание: «Когда убедишься, что имеешь дело с надежными коммунистами-русскими, назначай для меня встречу с ними».

После состоявшихся 7 и 20 ноября погромов в конце месяца Женька сообщил, что «городские» дали согласие на контакт. Встреча состоялась за пределами гетто, неподалеку от его границы — на «русской» стороне Второго Опанского переулка, в доме на пересечении его с Обувной улицей.

Сбросив желтые латы, Смоляр под водительством Женьки вышел за пределы гетто. Его встретили Исай Казинец (представился «Славиком»; напомним, что он использовал имя погибшего Вячеслава Юрыгина в качестве своего псевдонима), а также Константин Григорьев и Леля Ревинская.

Казинца прежде всего интересовал опыт нелегальной работы Смоляра в довоенной Польше и, в частности, вопрос об организационном устройстве подпольной организации. При этом убежденный в существовании оставленного в Минске партийными властями руководящего центра, Казинец опасался участвовать в объединении возникших к тому времени подпольных групп без его санкции. Смоляр же придерживался иного мнения: «Даже если центр существует, он узнает о нас, только когда мы начнем действовать. Не бойтесь прослыть самозванцами — главное начать дело». Как видно из сказанного, для Смоляра опасения Казинца не имели решающего значения — он искал контакты с подпольем в «русском» районе города независимо от формы его организации.

Два дня спустя после их встречи Смоляр через Женьку получил приглашение на собрание городских подпольщиков. На эту встречу, однако, они решили послать Михаила Гебелева — как бывший партийный работник Минска довоенной поры (инструктор Сталинского райкома партии), он мог встретить там знакомых партийцев. Кроме того, по выражению Смоляра, он имел «арийскую внешность», жил за пределами гетто по паспорту на русскую фамилию Русинов и ему было легче пройти через город — как это было показано выше, совещание проводилось в доме у родителей Георгия Семенова на дальней от гетто юго-восточной окраине Минска (ул. Луговая, 5).

В своем отчёте Смоляр не называл ни состава комитета, образованного на этом собрании, ни имени его руководителя, а в изданной в 1947 году его книге «Мстители гетто» Исай Казинец упомянут лишь как представитель общегородского комитета. Случайное ли это было упущение или вынужденная недосказанность — попробуем разобраться ниже.

***

Процесс формирования общегородского подполья в Минске носил более сложный характер, чем это следует из версий Григорьева, Давыдовой и Смоляра.

Помимо упомянутых групп, инициировавших создание подпольного комитета (нефтяники, Комаровская группа, гетто), осенью и зимой 1941 года в городе возникли и другие очаги сопротивления. Они действовали самостоятельно и, в большинстве своем, даже не подозревали о создании и существовании единого руководящего центра.

Группа Ольги Щербацевич, например, спасавшая раненых командиров Красной армии, была разгромлена, а её участники казнены ещё до оформления горкома. Другая группа, под руководством Александра Маркевича, не имея никаких сведений о комитете, объявила себя «подпольным партийным комитетом города Минска и окружающих деревень» и от его имени с января 1942 года печатала на гектографе газету «Патриот Родины». Лишь в августе 1942 года при посредничестве Вячеслава Никифорова произошло её поглощение подпольным горкомом. Существовали очаги сопротивления, которые, не имея контактов с партийным подпольем, вплоть до освобождения Минска работали автономно и были люди, проявившие себя лишь однажды, а затем отошедшие от дел, — например, горожане, давшие приют и помогавшие советским разведгруппам, действовавшим в городе в 1942 году

Даже те ячейки, что послужили основой для создания подпольного комитета, далеко не всегда воспринимали его в качестве полноценного руководящего органа. В частности, один из руководителей подполья в железнодорожном депо Фёдор Кузнецов отмечал, что они не видели в комитете лидера и «…никакого авторитетного руководства в г. Минске… не получали».

Объективная потребность в объединении действовавших разрозненно подпольных групп, безусловно, имелась — она проявлялась как снизу (небольшие группы и отдельные подпольщики искали связи), так и сверху (стихийно возникшие организации претендовали на главенство в процессе объединения). Осенью 1941 года на этой основе в Минске возникли три первоначально независимые силы: Военный совет партизанского движения (ВСПД, объединявший несколько десятков окруженцев и бежавших из лагерей военнопленных), городское подполье (включало несколько групп, часто под руководством коммунистов низового звена довоенной поры) и подпольная организация в гетто. Слияние в рамках общегородской организации неизбежно влекло за собой ограничение самостоятельности каждой из них. Довольно серьезные разногласия между руководителями этих сил проявились уже вскоре после их объединения. Претендуя на лидерство, военные, подобно фронтовым (армейским) командирам, видели в членах горкома второстепенных помощников, за которыми они полагали оставить вопросы агитации и пропаганды. Боевые действия, создание партизанских отрядов, вывод в них горожан, сбор оружия военные считали исключительно своей прерогативой.