Бесплатный фрагмент - Ирбис

«Ирбис» 2026

Данте выбрал карьеру — карьера выбрала Данте. А вот Амае приходилось делать выбор не раз и не два, а почти каждый день. В тот день, она тоже его сделала, выбирая между своей жизнью и жизнью самого популярного певца этой страны.

Звезда упала

Каждый звонок в службу спасения это не просто тревожная трель телефона. За каждым таким звонком стоят чьё-то горе, боль, надежды и обязательно истории. Одни истории трагически короткие, а другие длиною в жизнь, это уж кому как повезёт.

— Алло! Вы меня слышите? Господи, помогите ему, там Данте. Мы оставили его. Там всё обвалилось, прямо за нами сошёл оползень. Мы страшно испугались. Мы не хотели, просто много выпили и запаниковали. Там Данте остался! Спасите его, пожалуйста!

Со стороны могло показаться, что диспетчер со скучающим лицом слушал этот поток слов, пока голос на другом конце провода дрожал, срываясь на крик. Но это было не так.

— Мы не знаем, что делать. Какой ужас! Мы не смогли вернуться, когда заметили, что его нет. Там дорогу завалило. Мы были на двух машинах. Каждый думал, что он в другой. Остановились, а его нигде нет. Пожалуйста, спасите его!

Оператор службы спасения — опытный, специально обученный и, разумеется, привыкший к разного рода ситуациям сохранял спокойствие и тем самым, как водится, раздражал и возможно пугал мнимым равнодушием каждого звонившего сообщить о происшествии. Он даже не попытался сразу убедить испуганную девушку взять себя в руки, потому что знал по опыту — это бесполезно. Он терпеливо позволил ей выговориться, а его пальцы быстро вносили в форму на компьютере важную информацию, которую он сумел выделить из её сумбурной речи. Только тогда, когда понял, что основную мысль девушка сумела до него донести, он перешёл к более конструктивным действиям.

— Успокойтесь пожалуйста, я вас понял. Вы забыли своего друга в опасном месте и просите его забрать. Верно?

— Да, да!

— Сейчас отправим команду. Мы обязательно поможем. Как вас зовут? Где вы находитесь?

— Мы… у нас была вечеринка там, в шале Данте, на склоне, за городом. Там, где старая дорога на перевал. Мы не думали, что так получится!

— Точного адреса у вас нет? Я правильно понял?

— Да какой там адрес? Там горы и лес! Нет там никакого адреса! Вы что, издеваетесь?

— Хорошо, хорошо, я вас услышал, команда спасателей уже в пути. Оставайтесь пожалуйста на связи. Мы сейчас запишем дополнительную информацию и им передадим. Прошу вас успокоиться и рассказать подробнее, где вы конкретно были и сколько всего человек. Вы уверены, что оставили только одного? Может, там ещё были люди? Вспомните, пожалуйста, и главное — не волнуйтесь.

Операторы продолжали свою работу. Звонков было так много, что казалось они не прекращались, перетекая из одного в другой. В горах произошло землетрясение. Город тоже немного потрясло, но не сильно. Без проблем, конечно, не обошлось, поэтому к спасателям сразу присоединились медики, пожарные и военные — все были вызваны на места службы. Выходные пришлось отменить.

В тот же день в операционной центрального госпиталя скорой помощи яркий и даже немного противный свет ламп, монотонный звук сложного медицинского оборудования и стерильный запах антисептика сопровождали работу врачей, сосредоточенно склонившихся над пациентом. Вряд ли в описание можно добавить что-то ещё более значительное или романтичное. И нет, музыка Вивальди, как иногда показывают в фильмах, не звучала. В операционной тогда находился единственный музыкант — на операционном столе, и он лежал молча.

— Ну что, коллеги, как там наш звёздный пациент? — спросил анестезиолог, проверяя данные на мониторах.

— Жив и, я надеюсь, скоро будет здоров. Селезёнку удалось спасти, — не проговорил, а словно пропел хирург, не отрываясь от манипуляций. — Повезло, что спасатели доставили парня вовремя.

— Да уж, повезло. Хоть он и известный засранец, но поёт классно, — усмехнулся один из ассистентов.

— Пресса, конечно, раздует эту историю до небес, — добавил ещё кто-то из операционной бригады. Головы медиков были опущены, поэтому понять кто, что и в какой момент говорил было сложно, да и не обязательно. Непринуждённая беседа того не требовала.

— Они же всегда врут ради рейтингов. Сначала напишут, что мы пришили ему чужую ногу, потом исправят на руку, а потом все всё забудут и перекинутся на другие жареные темы.

— Ну, это уже не наша забота. Наша задача его спасти в реальной жизни, а дальше пусть что хотят то с ним и делают.

— А он что, звезда? Артист что ли какой-то? — спросил другой ассистент, заглядывая за ширму.

— М-м-м, у нас он самый популярный певец. Миллионер и предмет обожания всех особ женского пола от двух лет до впадения в беспамятство. У вас он тоже популярен, насколько я знаю. Странно, что вы о нём не слышали.

— Ох, коллега, некогда мне о нём слышать. Знаете, сколько у нас артистов?! За своими не уследить. Не успевают спеть первую песню, а через неделю то женятся, то застрелятся, и так по кругу.

— А вот моя жена трещит о нём без умолку. Иногда мне кажется, что мы живём втроём, — вступил в разговор очередной медик с ноткой обречённости в интонации голоса. — Вот сейчас как ущипну мальчишку и жене расскажу, что я его ущипнул. Пусть завидует.

— Уверен, что позавидует? Скорее из дома выгонит, — засмеялся очередной кто-то за операционным столом.

— Ты прав, если ущипну, точно выгонит, — поменял своё мнение предыдущий оратор, немного поразмыслив.

Люди в белых халатах сначала тихо перешёптывались, а потом и вовсе засмеялись. Видимо, темой шуток был уже не пациент.

Операция шла по обычному плану, но не совсем. Вместе с хирургами общей практики у стола работали специалисты пластической хирургии. Часы отсчитывали самые важные после травмы минуты — внешность артиста нужно было сохранить. Хоть со стороны можно показаться, что вокруг бледного как полотно пациента собралась не операционная бригада, а целая толпа излучающих искромётный юмор людей, медики делали свою работу профессионально.

— Хорошо, что спасатели сразу его узнали, — заметил один из пластических хирургов. — Я вообще с детьми в цирк собирался, но лучше уж не увидеть клоунов, чем потом разгребать последствия. Хлопот не оберёшься с этими артистами. По судам затаскают из-за царапины на лбу. Да и представление, скорее всего, отменили из-за толчков. Я жене сказал никуда не ходить и сидеть дома.

— Да уж, — согласился коллега. — Кажется, всё обойдётся. Сделайте парню хороший шовчик, как у вас там это всё получается. Мы так не умеем. Мы лохи.

Все снова тихо засмеялись.

— Согласен. Вы же криворукие. Вам бы только лишнюю ногу человеку пришить. А мы своими виртуозными пальчиками сделаем всё в лучшем виде, до свадьбы заживёт.

— Хорошая поговорка для иллюстрации нашего мероприятия, но не тот случай, — заметил один из хирургов. — Такие, как он, не женятся. Жениться ведь надо по любви.

Мужчина театрально-мечтательно закатил глаза.

— А как он теперь разберётся, бедолага? На него сейчас смотрят, как на красивую мордашку, да ещё и с миллионами на банковском счёте. Человека в нём вряд ли кто-то разглядит, каким бы он ни был. Боюсь, что последняя его искренняя любовь случилась ещё в школе.

Все присутствующие, кроме самого Данте, разумеется, закивали в знак согласия с не лишёнными логики выводами.

— Оу, скорее всего поддержу вашу точку зрения, коллега. Помните ту, последнюю куклу, которая всё с ним ошивалась? Имя забыл. Записала пару песен за его счёт и свалила в туман. Графики у них, видите ли, не совпадают. Ну потом ещё были фото, как она выходила под ручку с тем министром. Боже, ну что за дырявая голова. Не помню, чего он там министр. Видимо, девчушка нашла кошелёк потолще да со связями, хоть и значительно постарше.

Медики закивали, вспоминая на перебор имя того самого министра.

— Ох. Вот неудача. Давайте, если уж парню так в любви не фортануло, сохраним ему красивое лицо. Может оно ему ещё пригодится, и на его улице машина с пряниками перевернётся.

Продолжим работу, коллеги, — положил конец прениям ведущий хирург.

Хоть потоп, хоть землетрясение, а милые беседы за рабочим процессом — это уже особый литературный жанр. Любая операционная, так или иначе, может превратиться в царство сарказма и юмора и в этом нет ничего предосудительного, главное, чтобы всё у всех было хорошо.

В это самое время пресса уже вовсю трубила о чудесном спасении кумира нескольких поколений. Заголовки пестрели один пафосней другого:

«Данте чудом выжил после землетрясения»

«Спасатели героически доставили Данте в больницу»

«Пластические хирурги спасли лицо звезды»

Заголовков про неправильно пришитые ноги, правда, не было, но и других хватало с запасом.

Фанаты завалили больницу постерами, игрушками и цветами. Лейбл артиста выпустил официальное заявление с благодарностями в адрес спасателей и врачей.

Сам же виновник этого мракобесия, придя в сознание после наркоза, первым делом спросил: — А где ребята, которые были со мной? Они в порядке? Их удалось спасти?

Когда ему ответили, что все живы, он вздохнул с облегчением и снова закрыл глаза. Не такой уж он был и засранец, как его медийное альтер эго, созданное теми, кто не знал его лично.

— Спасибо, — прошептал он, проваливаясь в новую порцию исцеляющего сна, даже не заметив, как две молоденькие медсестры пялились на него с глупыми улыбками, поправляя уже сто раз поправленное одеяло. О том, что каждая ещё и пыталась вскользь прикоснуться хотя бы к сантиметру его обнажённой кожи лучше вообще умолчать.

История спасения Данте Квазара стала очередной главой в легенде о нём, не совсем правдивой, но эффектно представленной в средствах массовой информации. А для врачей и спасателей это был просто очередной рабочий день. Для всех, кроме одной до смерти испуганной девушки в грязном оранжевом комбинезоне.

Глава 1 Вега

Через несколько дней Данте выписался из госпиталя. Вернее, выписался — это громко сказано, он фактически сбежал, правда на легальных основаниях.

Состояние его здоровья не вызывало опасений, хоть и было далеко от идеального, но врачи в конкретном случае не возражали против скорейшего расставания со столь неудобной персоной. Даже своевременная оплата бешеных больничных счетов руководство госпиталя уже не радовала. Неудобства перевесили прибыль на чаше весов.

Постельный режим и наблюдение специалистов звезде можно было без проблем организовать и дома. А от толп фанатов около больницы устали и врачи, и пациенты, да и сам Данте замучился извиняться перед персоналом госпиталя за шум и причинённые неудобства, которые в некоторых моментах носили название «ущерб». С того самого момента как Данте поступил сюда на лечение, каждый из работающих здесь столкнулся или с нытьём фанатов, выпрашивающих провести их в палату, или с атаками прессы, требующей всё новых и новых подробностей о состоянии певца. Агентство, следуя протоколу, опубликовало обращение с просьбой не тревожить их кумира и других пациентов, но разве можно пресс-релизом остановить глубоко влюблённых девиц и назойливых журналистов? Конечно нет. Одна девица даже смогла пробраться в отделение, но перепутала палаты и в итоге начала делать снимки совершенно постороннего человека. Госпиталь чуть не получил иск, а агентству пришлось приложить достаточно много усилий в денежном эквиваленте, чтобы уладить инцидент.

Эвакуировали Данте из больницы по всем правилам шпионского детектива — под покровом ночи и с соблюдением всех мыслимых и немыслимых мер безопасности. Но несмотря на это, уже во всех утренних новостях появились фото закутанного в плед Данте в инвалидном кресле и несколько ракурсов увозившего его минивэна. Фото явно были из одного источника. Самого беспардонного и наглого. Их называли по-разному: от просто папарацци, до охотников за знаменитостями. Такие считались наиболее отбитыми среди журналистской братии, потому что делали из слежки за звёздами смысл жизни. За фото и видео материалы личного и закрытого характера, конечно, неплохо платили, но известны были случаи в музыкальной индустрии, когда охотники слетали с катушек и своими действиями доводили некоторые ситуации как до абсурда, так и до реальной угрозы жизни и здоровью своих жертв. Именно жертв. По-другому и назвать было сложно.

Теперь один такой бедолага лежал дома, листая все эти «ракурсы» в интернете, выполняя рекомендации врачей, всё ещё слабый, но уже на светлом пути к окончательному выздоровлению.

Данте Квазар один из тех, если не сказать, что он был номером один в списке охотников, кто не мог подойти к окну в своей квартире, предварительно не подготовившись даже к такому несложному и обыденному для обычных людей мероприятию. Для многих, но не для него и не для таких как он. Просто выйти в пижаме и посмотреть со своей открытой террасы на рассвет или облака, вообще было для него непозволительной роскошью. Он понял не сразу, что квартиру покупать из-за прекрасного вида и огромного панорамного окна было лишним. С мелким противным дроном он встречался чаще, чем с воронами.

Через неделю после того, как сняли швы, кожу на животе уже не тянуло так противно, как в первые дни пребывания в госпитале, а настроение улучшилось мгновенно, в тот самый миг, когда парень забрался в свою постель, с ароматом любимого кондиционера для белья, а не больничного запашка смеси непонятно чего. Мама, сидя рядом, с грустью смотрела на сына, но в то же самое время с облегчением и благодарностью ко всему живому, что не дало ей потерять единственный смысл жизни из-за прихотей природы.

Она растила его одна. Отец Данте умер слишком рано: сгорел от болезни за какие-то полгода. Мальчишке и трех лет тогда не было. С тех пор со всем что им преподносила жизнь они справлялись вдвоём. У Данте, как и положено среднестатистическому миллионеру, была своя квартира, но из больницы он без раздумий поехал не домой, а нырнул как в мягкое облако туда, где провёл своё детство и частично юность: к матери, под родное крыло. Других крыльев в его полных двадцать пять лет, как бы грустно это не звучало, у него и не было.

Лечебная мамина каша казалась традиционно невкусной, но Данте даже и мысли не допускал, чтобы сообщить ей об этом. И так с самого детства, благо пробовать сие произведение кулинарии в исполнение профессора Квазар ему приходилось не часто, только во время болезни. Пожилая женщина немного неряшливого вида в смешных круглых очках в толстой оправе и растянутом домашнем свитере кормила с ложечки свою единственную драгоценность и что-то бормотала, прыгая с одной темы на другую. Данте мог есть сам, но не сопротивлялся, принимая с благодарностью и любовью заботу человека, для которого был буквально воздухом. Он не просто знал об этом факте. Он на протяжении всей своей жизни ощущал это на физическом уровне. Знал, ощущал, принимал с благодарностью и всегда старался дарить любовь и поддержку в ответ несмотря на то, что времени на общение с матерью у него оставалось ничтожно мало, а на кого-то другого и подавно не было.

— Сынок, как окрепнешь, нужно будет съездить и лично поблагодарить спасателей, — вставила между ложками госпожа Квазар. — Мне медсёстры в больнице рассказали, что ребята сильно рисковали ради тебя. Особенно их врач. Твоё агентство, разумеется, сделало это в прессе, но, думаю, что личный визит в данном случае будет более чем уместен. Я почитала заметку. Она как лозунги на собрании. Это нехорошо.

Данте утвердительно кивнул, давясь кашей, и осознавая, что сил на визит благодарности у него действительно в данный момент не было. Да и внешний вид оставлял желать лучшего. Ещё эта дурацкая наклейка на лбу. За несколько лет работы в индустрии, Данте вбили в этот самый красивый лоб, что его статус не позволяет выходить из дома, не позаботившись о внешнем виде. Он должен быть всегда безупречен, иначе нападок в соцсетях не оберёшься: то нос не такой, то глаза разные, то брюки короткие. Сколько этого он уже навидался за свою карьеру — одному Богу известно, но и думать на десять шагов вперёд о каждой мелочи он тоже научился.

Госпожа Квазар, трезво оценивая состояние сына, хоть и не собиралась настаивать на немедленном визите, но на следующий же день сердце и воспитание «настоящей женщины из приличной семьи», как иногда называл её отпрыск, все-таки не выдержали, и она отправилась к спасателям сама, чтобы лично выразить благодарность, не теряя времени: хороша ложка к обеду, как говорится. Она немного подумала и купила множество различных продуктов и деликатесов, которые, по её мнению, могли составить приличный подарочный набор: чай, кофе, фрукты, сладости и закуски. Какое-то время, не имея достаточного опыта в таких вопросах, она металась между конвертами с деньгами и чем-то другим, но решила, что деньги могут опошлить момент и остановилась на вкусном и полезном варианте благодарности. А с деньгами они, возможно, придумают что-то позже вместе с сыном. Профессор отлично представляла каков доход у государственных служащих, потому что сама таким служащим и была.

Закончив долгую, но результативную прогулку по супермаркету, госпожа Квазар попросила упаковать всё сложенное в тележку богатство в красивые корзины и бережно разместив их на заднем сиденье своего автомобиля, начала движение в нужном направлении. Дорогу она отлично знала, потому что госпиталь скорой помощи, пожарная часть и база спасателей находились на одной огромной территории возле окружного шоссе и эту локацию в столице знали все от мала до велика. Дорога заняла не более тридцати волнительных минут. Благодарная мама своего взрослого, красивого, но тем не менее, всё же ребёнка, действительно нервничала перед встречей с людьми, которые подарили её единственному сыну второй шанс на жизнь, но она переживала ещё и от того, что никак не могла избавиться от странного и необъяснимого чувства тревоги, которое ей никак не удавалось победить. Принимать успокоительное перед тем как сесть за руль ответственная женщина не решилась.

Войдя в просторный вестибюль штаба, странноватого вида посетительница с корзинами, украшенными бантами из цветной фольги поинтересовалась, где можно найти седьмую команду. Дежурный посмотрел на визитёршу поверх очков и с умным видом поправил: — Не седьмую команду, а команду «Семёрка». Это её позывной, а не порядковый номер.

В команде, как он объяснил, всегда и неизменно семь штатных специалистов: командир группы, два врача, два техника и два пилота. Это элитная команда воздушных горноспасателей. Усвоив эту действительно полезную информацию, госпожа Квазар сердечно поблагодарила уважаемого человека в форме и двинулась искать нужный кабинет улыбаясь тому, как трепетно дежурный относился ко всем этим условностям.

Подойдя к двери с табличкой «Семёрка», которая выбивалась из общего дизайна табличек на дверях и по которой было заметно, что она выполнено немного кустарным способом, она поставила корзины на пол и тихонько постучала.

— Входите, открыто!

— Добрый день, — сказала пожилая, но всё ещё очень привлекательная женщина, протискиваясь со своей габаритной ношей в дверной проём.

В просторном кабинете, больше похожем на комнату отдыха, ею был обнаружен всего один человек, три больших дивана и три письменных стола. Частью интерьера также были раскиданные вещи: полотенца, предметы одежды как светской, так и специальной, вместительные сумки, закрытые и нет. Некоторые были выпотрошены, словно в них копались некие жуки-копатели. Но профессору математики, которая никогда не считалась образцом порядка сама, этот раздрай показался чудесным. По её скромному мнению, то был самый прекрасный бедлам на свете, раз его сотворили такие прекрасные люди.

— Здравствуйте, — ответил человек. — Вы точно к нам? Обычно, всё это несут в госпиталь, — сказал он, указывая круговыми движениями пальца на корзины. — Это соседнее здание, — он кивнул в окно.

— Если здесь обитает бригада спасателей под названием «Семёрка», то я по адресу, — не сдавалась посетительница.

— Команда, — вежливо поправил её спасатель, судя по спецодежде, которая прекрасно отражала суть его профессии. — Я её руководитель, меня зовут Иво Джексон. А вы? — человек с неизвестного достоинства погонами сделал вопросительное выражение лица и немного склонил набок голову в ожидание ответа.

— Я мама Данте. Данте Квазара, которого ваша команда под названием «Семёрка» спасла из-под завала во время землетрясения, — сделав акценты на все важные слова, улыбнулась женщина, в надежде, что наконец произнесла их правильно. — И надеюсь, вы простите мой одиночный визит. Я не могла ждать, пока сын поправится, чтобы прийти с ним вместе, и немного поторопилась. Но надеюсь, вы поймёте и примите мою благодарность, которую нельзя выразить никакими словами. Здесь, — она подняла повыше корзины, — просто угощение, которое может скрасить ваши дежурства. Ничего более. Мне захотелось немного вас порадовать. Я волнуюсь, простите. Мне сказали, что моего сына спас врач. Можно передать вот эту корзину для него лично? Жаль, что я не застала вас всех вместе.

Профессорша в смешных очках говорила, говорила и переминалась на месте, не намереваясь поставить тяжёлые корзины на пол. Она попросту забылась от волнения. Мало того что держала их мёртвой хваткой, она ещё успешно ими жестикулировала.

— Да, конечно, спасибо огромное. Вот её стол. Ребята на тренировке, а я немного задержался, поэтому вы меня и застали. К сожалению, тоже спешу. Простите, что нет возможности оказать вам более тёплый приём. Мне нужно бежать. И спасибо вам. Ребята будут очень рады. Они хоть и взрослые, но сладкое любят, как дети. На столе ничего оставить нельзя.

Джексон улыбнулся и протянул госпоже Квазар руку то ли для прощания, то ли чтобы забрать у неё тяжесть.

— Спасибо за то, что спасли моего сына, — тихо, без бравады произнесла она, всё-таки избавляясь от одной из корзин и протягивая руку в ответ.

— Это наша работа, — ответил Джексон таким же спокойным тоном. — Главное, что он теперь в безопасности.

— Да, конечно, не смею вас задерживать. Мы позже ещё зайдём с сыном, как только он поправится. Бегите, молодой человек. Я сейчас всё поставлю и пойду. Не беспокойтесь.

Мама Данте суетилась и делала несколько движений и извиняющихся жестов одновременно, произнося при этом сумбурный текст. Как только спасатель скрылся за дверью, она подошла к нужному столу, водрузила на него подарок и немного поправила помятую упаковку. Ничего не предвещало потрясений, но в следующий момент её взгляд случайно зацепился за фотографию на этом самом столе. Сердце госпожи Квазар бахнуло сильнее чем обычно и следом, кажется, замерло. На столе совершенно незнакомого человека со снимка в милой рамочке на неё, улыбаясь всеми имеющимися в наличии молочными зубами, глядел собственный сын. Маленький и сладкий как зефирка. С пухлыми щёчками и приглаженными заботливой, но безвкусной рукой фотографа, волосиками. В белой рубашечке и с галстуком-бабочкой. Но кое-что погрузило её в раздумья: имея прекрасную память, женщина не могла припомнить, чтобы когда-то уже видела это фото. Это выглядело крайне странно, и профессор математики могла поручиться за то, что хорошо знает абсолютно все фотоснимки своего сына. Все без исключений. Скорее всего, на неё сейчас смотрел совершенно чужой мальчик, просто очень похожий на её собственного ребёнка в таком же возрасте. Но какова была вероятность, что этот чужой ребёнок, случайно, как две капли воды был похож на Данте? Профессор математики, даже имея острый аналитический ум, сейчас вот так сходу на этот вопрос ответить не могла.

Совершенно забыв о корзинах с едой и цели своего визита, госпожа Квазар медленно вышла из кабинета. В её голове теперь крутились мысли исключительно о фотографии. Она не могла понять, как та оказалась здесь, и что всё это может значить, но решила Данте пока об этом не рассказывать. Мало ли, что это могло быть? Можно было дождаться владельца фото и спросить напрямую, но в чужую жизнь без стука она врываться никак не хотела. В то же время, очень чётко ощутила неминуемую потребность, что рано или поздно ей придётся в этом разобраться. Спокойно забыть произошедшее она уже никогда не смогла бы, ведь на фото действительно был её мальчик. Она не спутала бы родное лицо никогда и ни с кем.

Вернувшись домой, госпожа Квазар тихонько присела на край кровати Данте. Тот не спал, а печатал что-то в своём смартфоне, ловко орудуя двумя пальцами. Сын на мгновение отвлёкся от своего занятия и поднял взгляд на мать. Та молча потрогала его лоб, что делала несколько раз в день, хотя температура давно пришла в норму.

— Когда совсем поправишься, — без предисловий начала она разговор, — мы обязательно навестим спасателей вместе. Они заслуживают нашей благодарности. Мне сегодня не удалось застать их всех семерых. И твоего спасителя я тоже не видела. А я непременно хочу с ним познакомиться и обнять, если он, конечно, позволит.

— Ты ездила в службу спасателей? — совсем оторвался от своей писанины Данте и сосредоточил взгляд на матери. Надо сказать она его удивила.

— Да, сынок, извини, я не удержалась, но в итоге зря поехала. Никого не было на месте, только их начальник. Мы немного поговорили.

— Хорошо, мам. Обязательно съездим вместе, — Данте одобрительно кивнул и улыбнулся. Он действительно был с ней согласен, хотя внешне выглядел слегка отрешённым.

Госпожу Квазар немного передёрнуло от новой порции осознания того, что улыбка её взрослого сына осталась прежней, с той разницей, что молочные зубы сменились на постоянные. Мама тоже кивнула, но её мысли были далеко неспокойны и хаотичны. Она снова и снова вспоминала фото на столе врача. Что это было: совпадение или что-то другое? Она перебирала разные варианты и пока безуспешно пыталась найти ответ.

Через несколько дней проведённых в тандеме со скукой и оздоровительном сне, Данте почувствовал себя гораздо лучше. С утра его звёздное величество посетил лечащий врач и после осмотра сообщил, что восстановление идёт отлично и теперь лишь нужно сделать упор на хорошее питание и витамины. Доктор записал назначения, не осознавая, что открыл ящик Пандоры одной только фразой «хорошее питание» и покинул помещение.

Тяжесть частично оставила плечи матери, перенёсшей сильнейший удар. Все педагоги университета, работавшие в день, когда в горах произошло землетрясение проверяли аудитории, подгоняя задержавшихся студентов на выход. Их здание было в порядке, но деканат принял решение отменить занятия. В тот момент ей сообщили о том, что случилось с Данте. Она словно онемела и потеряла связь с реальностью, когда коллеги трясли её за плечи и пытались пристроить в одеревеневшие пальцы стакан воды, попутно несколько раз повторяя что всё будет хорошо, что парня спасли, что его везут в больницу. Она мысленно проходила через круги ада от одной мысли, что может потерять и сына вслед за мужем. Только в госпитале, после того как обняла бледного, но своего живого мальчика, она потихоньку пришла в себя. Совсем не по возрасту седая женщина, пережившая однажды потерю любимого человека, даже не представляла в самом страшном кошмаре, что на её долю может свалиться второе испытание смертью. Хорошо, что всё почти закончилось и их жизнь снова станет прежней. Не радужной, не простой, но прежней, где они есть друг у друга, хоть и видеться им приходилось достаточно редко.

Была у женщины ещё одна слишком больная тема. Она догадывалась, что разговор об этом сыну снова не понравится, если она сейчас его начнёт, что случалось не раз и не два, но ей двигало не праздное любопытство, а переживания за единственного родного человека. Мать, сидя в захламлённой, но вполне уютной гостиной, хоть и опасалась раздражения со стороны Данте, но всё же решилась завести этот неприятный разговор здесь и сейчас, на фоне последних событий, которые с ними обоими произошли. Она старалась говорить мягко, но по-деловому, чтобы хоть частично скрыть своё волнение, ведь Данте в любой момент мог вернуться в свою квартиру и его уже будет не поймать. А по телефону такие вещи обсуждать точно не стоило.

— Сынок, у тебя ведь в этом году заканчивается контракт? Думал уже над этим? — спросила она как бы вскользь, параллельно наблюдая за выражением лица напротив. Данте отреагировал также. Как бы расслабленно и между делом.

— Ну да, а что там решать? Карьера на пике. Думаю, новый контракт в агентстве уже готовят. Если меня всё устроит — подпишу. Мне нравится то, что я делаю, мам. Или ты что-то конкретное имеешь ввиду? Ты как-то странно сейчас на меня смотришь. Только пожалуйста не говори, что мне показалось. Я слишком хорошо тебя знаю.

— Да вот и не говорю, тебя же не проведёшь. — госпожа Квазар улыбнулась уголком рта. — Я волнуюсь за тебя. Ты работаешь на износ, а дома тебя всегда жду только я. Тебе двадцать пять — самое время заводить семью, а эти драконовские контракты… — Мать оборвала фразу, не закончив. — Хотя, конечно, может, у тебя есть кто-то, кого я не знаю. Но я просто не хотела бы, чтобы ты снова подписывал этот «обет безбрачия» на следующие шесть лет.

Данте, отведя взгляд в сторону, ответил сухо, но не грубо. Он слишком любил мать, чтобы показывать ей своё раздражение, хотя вопросы его личной жизни и правда очень бесили.

— Нет. У меня никого нет, и никого не нужно. Мне и так всё нравится.

Мать вздохнула, чувствуя, что за этими словами, которыми тот прикрывался как щитом, всегда прячется что-то другое. Она изучила уловки сына не менее хорошо, чем он её. И знала, что ждать от него откровенно разговора на эту тему было сродни чуду, но попытаться стоило, ведь что такое жить одной она ощущала каждый день не понаслышке.

— Ты уверен? — спокойно продолжила она. — Иногда мне кажется, что ты просто прячешься за этими словами.

Данте на мгновение замер. В его глазах мягко полыхнула тень грусти, но он мастерски быстро взял себя в руки. Скрывать свои чувства и эмоции давно стало частью его жизни.

— Не надо, ма, не думай так. Я сейчас не хочу, чтобы женщины или дети влияли на мою жизнь, если ты об этом. Мне без этого забот хватает. Я пока не вижу себя семьянином с колясками и велосипедами. Не готов. Просто не хочу ничего менять. Понимаешь?

Женщина покачала головой и её голос стал тише.

— Ты говоришь «не хочу», но мне кажется, что это звучит как «не могу себе позволить».

Данте плотнее сжал губы.

— Только пожалуйста, не нужно, меня жалеть, — пробормотал он уже не в силах скрывать недовольство. — Я этого не люблю. Ты же знаешь.

— Но ты мой сын, — пока не отступила и спокойно возразила мама. — И ты уж прости свою старушку, но я вижу, как ты страдаешь. В девятнадцать лет всё казалось проще, да? Ты думал, что сможешь всё контролировать, что жизнь будет идти по твоему плану. Но жизнь… — профессор замолчала на несколько секунд, — она редко идёт по плану, сынок.

Данте опустил голову и его голос неожиданно стал каким-то осипшим.

— Может быть.

Мать положила руку на плечо сына и её глаза в этот момент были полны тепла и понимания.

— Хорошо. Но только помни, что ты не один, мой Данте. Ты никогда не был один. И ты не должен бояться иногда побыть слабым. Быть сильным — это не значит постоянно делать вид, что всё хорошо.

Данте закрыл глаза и постарался как можно незаметнее для матери выровнять дыхание, но в груди навязчиво возникло старое ощущение чего-то вязкого и тяжёлого. Того, что много лет не отпускало. Того, что хотелось помнить всегда или начисто забыть. Эти метания мучили его давно и без возможности от них избавиться. Было время, когда он пытался бороться, но методы выбрал не те и чуть за это не поплатился. Хорошо, что вовремя взял себя в руки.

— Просто я не хочу тебя расстраивать, мам, — тихо прошептал он.

— Ты никогда меня не расстроишь, сынок, — ответила профессор, улыбаясь своей обычной тёплой улыбкой и морщинками вокруг глаз. — Ты мой сын, и я всегда буду гордиться тобой, независимо от того, какую жизнь ты выберешь. Мне только иногда хочется иметь возможность говорить с тобой о том, что меня беспокоит.

Данте молча кивнул, подтверждая, что такая возможность у матери есть и ощущая, как на душе становится чуть легче. Он всё чаще чувствовал себя загнанной лошадью, но, возможно, впервые за долгое время именно в этот момент позволил себе надеяться, что когда-нибудь найдёт выход из проклятого лабиринта.

Мать больше ничего не сказала, поднялась и ушла к себе.

«Нужно вычеркнуть этот пункт из контракта к чертям!»

Данте решительно осадил свои собственные мысли, шевелящиеся до этого момента совсем в другой плоскости. Из контракта, который ему уже прислали для ознакомления и который он собирался прочитать и подписать со дня на день, надо убрать этот пункт для маленьких мальчиков, которых нужно контролировать везде и во всём. Данте, вспоминая себя несколько лет назад, был с этими ограничениями даже согласен. А наблюдая за нынешними молодыми артистами согласен вдвойне. Но он не они и даже не тот, кем был раньше. Мать была права, он уже не ребёнок и класть свою жизнь к ногам компании больше не намерен. Они квиты. Лейбл принёс ему славу и карьеру — он отдал им шесть лет своей жизни и талант. Наверное, время меняться действительно наступило.

«А если они не пойдут на такие условия?»

Мысль, возникшая в этот момент, пробежалась лёгким неприятным волнением в животе. Такое могло случиться.

«Мама, конечно, тоже насторожила: почему именно сейчас она завела этот разговор? Что-то произошло? Или, правда, это связано только с окончанием контракта? Ладно…»

Данте решил подумать об этом позже и не в таком разобранном состоянии, а сейчас спать, спать и ещё раз спать, пока есть возможность. Пока можно выспаться на десять лет вперёд.

Но сразу ему всё равно уснуть не удалось, словно проблема повисла в воздухе и мешала. Полежав со своими мыслями ещё несколько минут, то ли закрепляя их в сознании, то ли подбирая нужные слова и тон, Данте нажал кнопку контакта в телефоне, в быстрой попытке освободиться от навязчивого вопроса. Он с некоторых пор был уверен в себе и общение с директором лейбла не вызывало в нём прежнего трепета. Детский страх тоже давно его покинул, но сейчас отчего-то тело покрылось липким потом, а в ушах зашумело, словно от плохого предчувствия. А может его состояние было тому причиной? Данте не стал перебирать варианты. Если он решил изменить пункт в контракте, нужно просто его изменить и не загоняться на пустом месте.

— Хей, босс, привет! — заулыбался он в трубку, выслушав тираду вопросов про самочувствие.

— О, привет, малыш. Ты в порядке? Уже встаёшь? Врачи что говорят?

— Да, нормально всё. Пузо чешется, и мамина еда надоела. Вернее, не мамина, а та которую эти звери в белых халатах заставляют её готовить. Во мне сейчас только вода и какая-то смесь из травы, а самое приятное в рационе — перепелиное яйцо. Никогда не думал, что докачусь до такого. Так мяса хочется жареного.

Данте застонал и его рот наполнился слюной, как у голодной собаки, смотрящей на еду, которую ей не дают.

— Потерпи. Надо значит надо. Я надеюсь, ты уже достаточно взрослый, чтобы не капризничать? Делай всё что говорят врачи и передавай привет маме.

— Передам. Вот как раз об этом я и хотел с тобой поговорить.

— О маме?

— Да нет. Не о маме. А о том, что я уже повзрослел.

Директор взял короткую паузу, слишком заметную на фоне его предыдущего безудержного трёпа про здоровье. Можно было подумать, его тоже посетило предчувствие, что жизнь после того, как Данте Квазар произнесёт следующую фразу уже не станет прежней. Он знал по опыту, что когда артисты начинают разговор со слов: «я повзрослел», или «жизнь меняется», то ничего хорошего из этого не вытекает. Поэтому выражения: «покрылся липким потом» и «застучало в висках» теперь можно было применить не только к Данте, а и к его собеседнику.

— Ну, вещай, пока меня инфаркт не хватил, — не стал растягивать своё неудовольствие директор.

— Не представляю о чём ты подумал, но у меня и в планах нет ничего страшного, — наивно предположил Данте. — Я хочу изменить всего один пункт в контракте, ничего предынфарктного, верно?

Только самому Данте могло показаться странным, что босс уже догадался о каком пункте пойдёт речь. Но жизненный опыт не обманул менеджера со стажем.

— Я уже повзрослел и хотел бы вернуть права на личную жизнь. Только и всего. Ведь это не проблема, учитывая, что ты мне не оставляешь на неё ни минуты. И тем не менее, пришли мне новый вариант договора. Тот, что я получил, я в таком виде не подпишу. Всё остальное меня устраивает. Извини, босс.

«Вот оно. Дождались».

Директор позволил себе вторую паузу, более длительную чем первая. Он нервными движениями пытался вытащить сигарету из пачки, тем самым выдавая своё волнение, не дождавшись конца разговора.

Данте это и услышал, и почувствовал спинным мозгом. Но списал напряжение директора на эффект неожиданности, не более. А директор, напротив, уже был уверен в том, что какая-то зараза крутит его артистом не в ту сторону, в которую надо. Лейбл планировал сотрудничество с Квазаром минимум три контрактных периода. Планов было составлено на пять лет вперёд, а то и больше. Данте был в прекрасной форме, да ещё и создавал минимум проблем, по сравнению с остальными артистами и группами лейбла. Лет пять-шесть назад мальчишка умел удивлять, но потом, в один прекрасный момент встал на нужные рельсы и ударился в зарабатывание денег на выгодных для всех условиях. И теперь эти рельсы, кажется, закончились.

«Ох, не к добру это, не к добру».

— Малыш, я всё понимаю, хотя не понимаю. Тебе что, плохо жилось без этого пункта? Вроде за тобой никогда не водилось желание жениться или завести детей? Или я что-то упустил? У тебя кто-то появился?

Директор с усилием выдувал изо рта сигаретный дым.

— Да никто у меня не появился, расслабься. И папаша из меня так себе, если разобраться. Просто…

Данте не мог выразить свои мысли так же борзо, как они звучали в его голове, поэтому всё, что он вымучил, выглядело так, словно он пока ещё не очень повзрослел.

— Ну, потому что мне просто так хочется. Хочется и всё. Думаю, я заслужил право распоряжаться своей личной жизнью. Дорос до этого. Встал на новую ступень развития, если хочешь. Эволюционировал. А вот пользоваться им или нет — это другой вопрос. Может и не пригодится. Сделаешь это для меня, босс?

— Хорошо. Мы подумаем. Ты же понимаешь, что это не моё решение. Я поговорю с главным и юристами. Позже вернёмся к этому разговору. Хорошо, малыш? А сейчас слушайся врачей, маму и поправляйся скорее. Тур сам себя не подготовит.

Директор дождался одобрительного «ок» и первым прервал разговор, в надежде что это действительно просто прихоть, а не явно возникший повод. Данте никакого подвоха не заметил и устроив уютное гнездо из одеяла спокойно уснул.

Но безмятежного сна в этот раз не случилось. Он снова проснулся среди ночи в холодном поту. И снова ему приснился этот жуткий сон: почва под ногами проваливается, он летит в расщелину, в глаза и рот попадает земля. Хлопнулся, как мешок на твёрдую поверхность, и на секунду почувствовал сумасшедшую боль. Потом темноту. Потом только голос. Очень приятный и возвращающий ненадолго в сознание.

— Теперь всё будет хорошо. Потерпи. Сейчас мы тебя вытащим. Дыши, мой хороший. Дыши.

А через несколько дней постельного режима и закрепляющего результат недельного валяния на диване, Данте всё-таки подъехал к базе спасателей, вышел из машины и направился к зданию. Мама была занята, а он свободен и прогуляться ему уж точно не мешало. Их графики вообще редко совпадали.

Он озирался по сторонам по привычке, а в голове крутилось лёгкое любопытство. Данте не предполагал, как его встретят и что он скажет тем, кто рисковал жизнью ради него. Речь заранее не готовил, но очень хотел обнять этих людей или просто пожать им руки. Ведь то, что он мог сейчас видеть, дышать, а главное петь — только их заслуга. Несмотря на то, что это работа, выразить свою благодарность за спасение он, как и мама, считал правильным и уместным.

Амая Вега, торчала на пол корпуса из распахнутого настежь окна и, качая задницей в такт музыке, звучащей в её голове через наушники, заметила Данте Квазара, уверенно приближающегося к входу в их здание. Как она его узнала? Да вот так и узнала. Узнала бы из миллиона, из миллиарда человек. Каждый жест, походку, глаза, выглядывающие из-под маски. Всё было ей до боли знакомо. Сердце её сжалось в комок и упало куда-то вниз. Она сначала быстро выпорхнула из кабинета, намереваясь избежать неминуемой встречи, но потом неожиданно вернулась и незаметно для всех, кто находился в комнате убрала в ящик стола фотографию сына. Снова проходя мимо коллег, она сдвинула брови к переносице пытаясь всех запугать и заговорщическим шёпотом попросила не выдавать её местонахождения.

— Если спросит, скажите, что меня нет.

— А где ты? — поинтересовался на всякий случай Тим Руис с позывным Панда, — их второй врач.

— Улетела в Парагвай, — ответила она. — Навсегда.

— А кто должен спросить? Я не понял.

— А вот кто спросит, тому и скажи, — крикнула она на бегу уже из коридора.

Ребята удивлённо переглянулись. Все, кроме Джексона, которого в этот момент в комнате отдыха не было, а он находился как раз у самого входа в здание, где и догнал Данте, а ещё невольно помог Амае незаметно смыться, задержав звезду поколения разговором.

— Здравствуйте, — начал капитан, протягивая руку. — Если не ошибаюсь вы господин Квазар? — Я вас сразу узнал. Моя жена не пропустила ни одного вашего выступления. Я начальник команды, которая проводила спасательную операцию, но вы вряд ли нас помните, конечно.

— Да, это я, — ответил тот, слегка смутившись. — Для вас я просто Данте и, если можно, сразу на «ты». Я хотел поблагодарить вас всех за то, что спасли меня тогда. Можно мне увидеться с вашими сотрудниками, если это удобно прямо сейчас?

Капитан кивнул, но его взгляд вдруг стал чуть серьёзнее.

— На самом деле, вам особенно стоит поблагодарить одного человека. Нашу коллегу, которая мало ест и может пролезть в игольное ушко. — Капитан снова стал весёлым и засмеялся, разрядив обстановку. — Её позывной — Ирбис.

— Ирбис? Как красиво звучит. Но вы меня просто ошарашили сейчас. Ваш коллега, который меня вытащил — девушка? Вот уж неожиданно, — ещё больше отчего-то смутился Данте.

— Да, — продолжил капитан. — Это она была тем, кто смог пролезть в узкую щель между камнями, чтобы добраться до вас. В смысле, до тебя. Она оказала первую помощь, остановила кровотечение и прикрыла тебя брезентом, когда осколки породы начали сыпаться сверху. Мы должны были расширить проем, чтобы тебя вытащить. Она-то пролезла, а вот ты точно не смог бы. Да и с неизвестным характером травм транспортировка без фиксации на носилках запрещена, поэтому твои и так не маленькие объёмы увеличились тогда ровно на носилки. Вот как-то так.

Данте не шевелился, осознавая только сейчас, сколько всего произошло в те минуты, которые он не помнил.

— Ого! Я… я даже не знал, — прошептал он.

— И это ещё не всё, — добавил капитан. — Именно она настояла на том, чтобы в госпиталь сразу вызвали бригаду пластических хирургов. Никто из нас даже не подумал бы об этом. А она догадалась. Так что, если хочешь кого-то благодарить, начни с неё.

Данте опустил голову, переваривая информацию.

— А где она сейчас? Могу я с ней встретиться и поговорить?

— Посмотри в нашем кабинете. Она должна быть там. Я, к сожалению, спешу и не смогу тебя сопроводить, но у нас простое расположение и ты не заблудишься. В крайнем случае, попроси дежурного на стойке тебя отвести. Он точно не откажет.

Капитан указал направление и пошёл по своим делам, а Данте действительно очень быстро сориентировался в незнакомом пространстве и так же быстро получил первую порцию разочарования.

— К сожалению, её сейчас нет на базе. Но я передам, что вы приходили. Она будет рада узнать, что вы в порядке, — уверенно врал Панда, скрестив пальцы за спиной.

Данте кивнул и сделал несколько шагов навстречу своим спасителям, которые повскакивали с мест и тоже зашагали к нему навстречу. Дальше последовало немного робких объятий, тёплых слов и совсем чуть-чуть любопытного разглядывания. Они рассматривали кумира поколений, а он в ответ рассматривал людей, которые бесстрашно бросаются на спасение попавших в беду. Он видел репортажи о спасательных операциях в новостях и даже как-то на гастролях наткнулся на сериал про спасателей, но это другое. Теперь он смотрел на скромных героев по-иному, с замиранием сердца, на расстоянии вытянутой руки и даже немного ближе. Это завораживало.

— Спасибо вам всем огромное. Если бы не вы… Спасибо. Передайте ей, что я… что я никогда этого не забуду.

— Обязательно передам. — пообещал Панда, — И берегите себя.

Данте вышел из здания, чувствуя, волнение в теле и благодарность. Одно дело слышать о своих спасителях, а другое — увидеть их своими глазами.

Обычные с виду люди. Молодые, красивые. Тот, что с ним говорил и представился как Панда, вообще с внешностью кинозвезды. Но имея такую незаурядную медийную красоту, он отчего-то стал врачом, и не просто в больнице в белом халате, хотя и там работа не сахар, а постоянно рискует своей жизнью, спасая людей в тяжелейших условиях. Что наталкивает на такой выбор профессии, интересно?

С такими мыслями он сел в машину, но перед тем, как уехать, ещё раз взглянул в сторону базы.

Где-то там работала женщина, которая спасла его жизнь, не думая о себе, и он решил, что непременно должен вернуться и поблагодарить её лично. И ещё, ему очень захотелось посмотреть, как та выглядит, если уж от её коллеги он словил такие вайбы, что в пору помолиться.

Глава 2 Чёрная дыра

Данте вместе с компанией проводил время в своём горном шале. Те люди, что постоянно окружали его не были друзьями, просто он не знал, как ещё можно их называть. По началу, когда он совсем ещё глупый и неопытный почувствовал вкус славы, ему такое даже нравилось. Искреннее внимание и восхищение он перепутал с вожделением и использованием. Однако, это сомнительное веселье уже давно ему наскучило. В тот самый момент, когда он более или менее во всём разобрался, когда научился читать людей гораздо глубже внешних проявлений и фальшивых слов. Научился и сразу же смирился. Решил не выбиваться из тусовки и поддержал то, что в музыкальной среде считалось нормой. Так и случилось, что веселились теперь, по большому счету, только они, а Данте покорно принимал правила игры, в жалких попытках усмирить чувство, что такая «личная жизнь» — не то, о чём он мечтал когда-то на заре своей юности, и уже с трудом выносил бесконечный балаган, хотя до старости и мудрости ему было далеко. Ещё одним из вечных спутников этой тусовки были ранее взросление или ранний конец. Держать нейтралитет мало кому удавалось. Круговая зависимость пожирала слабых.

Кому-то, наверное, было легче переживать весь этот цирк, оставаясь в нём вечным беззаботным паяцем. Данте такой сценарий не устраивал. Да и цирк он с самого детства на дух не переносил. В очередной раз попытка уединиться и спрятаться в горах провалилась. Он собирался отдохнуть в самодостаточном одиночестве и просто подумать, проветрив голову свежим горным воздухом, но разве таких как они остановишь? Друзья решили, что ему грустно и их пьяные вопли — это то, что ему сейчас непременно нужно. Но вот в чем парадокс: когда Данте осмотрев равнодушно «милую» веселящуюся компанию вышел из гостиной, никто из шумной толпы, спасающей его от одиночества, этого факта даже не заметил.

Он, лениво волоча ноги по ступенькам поднялся в просторную мансарду с огромным треугольным окном и загнездился в уютном мамином кресле. Это был личный уголок профессора Квазар с тёплым пушистым ковром на деревянном дощатом полу и книгами, щедро расставленными по всем стенам без исключения. Мать приезжала сюда не часто, но Данте постарался, чтобы даже раз в полгода той было комфортно и уютно в этом поместье.

Сидя в мамином кресле, ему наконец удалось расслабиться и разные мысли зашуршали в его голове своими свитками. В такие моменты Данте думал о многом, но на протяжение шести лет в памяти всё чаще и чаще всплывали образы самой красивой в мире девушки и жестокая история их расставания. Воспоминания о ней то душили его, то злили своим нежеланием раствориться во времени. Таких как она он больше не встречал, да и шанса, по правде говоря, не было ни одного. Нет, кто бы что не думал, его работа ему нравилась. Он её обожал. Но вот окружение, это то, что он спрогнозировать в свои девятнадцать лет никак не мог. Предполагал, но думал, что у него всё будет не как у тех артистов со своими грустными или трагическими примерами разрушенной жизни. По молодости обычно все так и думают. Тогда будущее представлялось по-другому, но сложилось всё по неписаным законам шоу-бизнеса. Трясина засосала и Данте, вопреки сопротивлению. Хотя сопротивлялся не слишком настойчиво, как оказалось. Та девушка, она была словно лосось, который водится только в чистой воде. А вода, в которой плескался Данте, чистой уже не станет никогда, даже если насыпать туда тонну дезинфицирующего средства.

Продюсер тогда убедил его, что это будет безопаснее для неё, той самой девушки. Поклонники не оставили бы её в покое, могли и навредить, и помешать учёбе, да и ещё что-нибудь натворить от своей любви к артисту. Тем более, что примеры других звёзд так и полыхали перед глазами заголовками статей. Продюсер твердил, что для всех артистов существует требование, которое закреплено в контракте на шесть лет, и нарушать его нельзя. Исключений в этом плане не будет и точка, так же, как и времени на отношения в расписании не предусмотрено.

— Но ты можешь отказаться, выплатить неустойку и покинуть компанию, — равнодушно говорил он загнанному в угол парню, подающему огромные надежды, но не имеющему опыта отстаивать свои интересы.

То есть, ему давали выбор, которого, по сути, не было, как и денег на чудовищную неустойку. Его мать хорошо зарабатывала, но такую сумму им всё равно было не потянуть. Профессор университета — это не глава мафиозного клана. Данте смирился тогда, но теперь, всё чаще, и сейчас, в тишине гор, его терзали сомнения и сожаления.

В тишине? Да где же эта тишина? Нет её и быть не может.

Шесть лет назад, в коридоре агентства, с которым подписал контракт совсем ещё мальчишка Данте Квазар, встретились директор и продюсер музыкального лейбла.

— Ну что, обработал нашу звезду?

— Да иди ты.

— Не бесись. Они все хотят и славу с деньгами, и любовь. Можно подумать, я не хочу, и ты не хочешь. Только вместо этого мы нянчимся с ним ради его же светлого будущего. Ну и нашего конечно.

Продюсер устало провёл ладонью по лицу.

Директор пожал плечами, изображая то ли безысходность, то ли равнодушие и скрылся в своём кабинете.

А через шесть лет самый желанный мужчина этой страны в самом рассвете сил сидел в уютном уголке горного шале и остановившимся стеклянным взглядом смотрел в окно на ухудшающуюся погоду. Влага предательски дрожала на его длинных ресницах.

— Да, тебе и правда здесь не место, мой тигрёнок. Надеюсь, ты счастлива без меня, и я не успел разрушить твою жизнь.

Так успокаивал себя вечный жених всей страны время от времени, даже не представляя как горько и безутешно плакала о нём тогда, шесть лет назад, хрупкая девушка. Тихо плакала под дождём. Когда проснулась одна на смятой постели и выбежала из мотеля, второпях натянув джинсы и майку, но её парня, который клялся ей в вечной любви больше раз чем того требовали законы романтики, уже не было. Ни в обозримом пространстве, ни в их будущем, которое они иногда рисовали пальцами по разгорячённой коже, лёжа в тёплых объятиях друг друга.

И телефон Данте тогда замолчал. Соцсети были удалены. Связи разорваны. А на следующий день весь интернет завалило новостями о том, что скоро состоится дебют подающего большие надежды, очень талантливого исполнителя Данте Квазара. Амая сразу поняла, что это значит. Объяснять случившееся было не нужно. Её Данте той ночью с ней попрощался. От осознания произошедшего стало так больно, что не нашлось оправданий для утешения. Она всего несколько часов назад была на вершине блаженства от любви, как казалось взаимной, и купалась в мечтах с надеждой строя планы на совместное будущее с любимым человеком. Она не была готова к предательству, о котором даже достаточного количества книг прочесть не успела. От нового ощущения вселенской боли и всепоглощающей тоски её тогда могла спасти только комната брата, в которой она в шутку пряталась с самого детства. Но в тот день шутки закончились.

Разумеется, Данте всего этого не знал, а представлять старался как можно проще. Не ради себя, а в надежде, что Амая пережила их расставания без особых последствий. Ведь они были ещё так молоды. Данте не знал и не мог знать, что возраст — это не лекарство и не защита. Возраст это просто возраст и никаких гарантий никому не даёт.

Данте вытер влажные глаза рукавом. Воспоминания об их последней ночи накрыли его прямо здесь и непонятно по какой причине. Это всегда случалось внезапно и болезненно. Он так силился её забыть, но будто в наказание небес иногда очень живо вспоминал её тёплый взгляд из-под кудряшек и плавные изгибы худенького тела.

— Прости, я не готовилась заранее, а сегодня в магазине было только это, — чирикала она в ту ночь, даже не представляя финала заготовленной для неё сцены, который разрушил её маленькое нежное сердце. — Но ведь барс тоже из семейства кошачьих. — И она робко протянула своему любимому цепочку с кулончиком в виде горной кошки — подарок на их первую годовщину.

Данте называл её тигрёнком. Шутил постоянно, что до тигрицы она ещё не доросла, хотя имела на это все шансы. Но вместо ответного подарка просто оставил её в мотеле после ночи любви. Он не смог себе в этом отказать. Ведь любил. Сильно любил. Хоть один, последний раз, чтобы запомнить навсегда ласки и стоны своей любимой. Он струсил сказать ей это лично и просто одним кровавым ударом уничтожил всё что было между ними. Думал, что поболит и пройдёт. Думал за двоих, хотя не имел на это никакого права.

Так Данте, с теплотой к Амае и презрением к самому себе, вспоминал своё прошлое. Думал, где сейчас его тигрёнок? Наверное, уже отучилась на пластического хирурга. Она мечтала об этом с тех пор, как на теле её брата-пожарного появились первые ожоги.

«Нужно будет хотя бы узнать, как у неё дела. Хотелось бы, чтобы в её жизни всё было хорошо».

Данте об этом думал уже много раз, но в итоге так и не узнал. Мысли, как правило, приходили ночью, а на утро его обычно уже закручивали новые события, работа, и он погружался с головой в условия выполнения контракта. Потом вспоминал снова и думал уже по-другому.

«Ну и хорошо, оно и к лучшему, значит так и надо. Не нужно лезть в её, чужую жизнь».

Вдруг относительную тишину разорвал низкий, нарастающий гул, словно земля застонала от боли вместе с Данте. Сначала это было едва заметно — дрожь в ногах, звон посуды на столе, качающаяся тяжёлая железная люстра-подсвечник в стиле лофт. Но через мгновение толчки стали сильнее. Стены затрещали, а с полок посыпались безделушки и посуда. Книги продержались чуть дольше.

— Землетрясение! — кто-то из гостей крикнул почти очевидную вещь, и в доме началась паника. Здесь такое было не редко, но ни тематические уроки в школе о том, как нужно себя вести во время землетрясения, ни жизненный опыт не давали людям гарантию выживания.

Парни и девушки, ещё недавно развалившиеся на диванах с бокалами вина, теперь метались по комнатам, хватая одежду, телефоны, роняя и подбирая ключи от машин. Кто-то уже бежал к двери, кто-то спотыкался о разбросанные вещи. Все были пьяны, но адреналин заставлял их двигаться быстрее спасая себя.

— Выходите! Быстро! — кричал один из парней, уже стоя на улице.

Машины заводились с первого, со второго или третьего раза. Из-за спиртного страх притупился лишь незначительно, являясь главной и мощной движущей силой. Меньше, чем через минуту, два автомобиля рванули вниз по дороге, оставляя за собой клубы пыли. Никто не оглядывался. Никто не считал, все ли на месте.

Только Данте задержался. Он не побежал на улицу сразу, как остальные. Вместо этого метнулся по комнатам, проверяя, не остался ли кто-то внутри.

— Все вышли? Эй, тут кто-то есть?

Ответа не было. Только треск дерева и звон бьющегося стекла. Когда хозяин убедился, что шале пусто, он тоже бросился к выходу, но было уже слишком поздно.

Снаружи начался камнепад. Глыбы скатывались с горы, с грохотом ударяясь о землю и перекрывая дорогу. Одна из машин, не успевшая покинуть поместье, была завалена стволами деревьев. Данте замер на пороге, глядя на хаос перед собой и на то, что осталось от его автомобиля класса люкс. В тот момент он понял, что уехать уже не сможет.

Данте принял единственно правильное решение, добежать до открытого места, но новый толчок был сильнее предыдущих. Не удержавшись на ногах, он потерял равновесие и упал. Земля под ним поползла, он покатился куда-то вниз и, не имея даже малейшей возможности хоть за что-то зацепиться, свалился в расщелину.

Последнее, что он увидел, теряя сознание, лишь узкую полоску света где-то над собой. Его тело пронзила острая боль. Он попытался пошевелиться, но не смог. Данте почувствовал, как тепло растекается по его телу, смешиваясь с холодом.

— Помогите… — его голос прозвучал слабо, едва различимо на фоне звуков беснующейся природы.

Но вокруг была полная темнота и лишь крошечный луч над головой, который постепенно расплывался и угасая, оставлял слабую надежду. Данте закрыл глаза, чувствуя, как сознание ускользает от него. Последнее, что он ощутил это холод земли под пальцами и далёкий глухой звук падающих камней. А потом не стало ничего.

С момента получения тревожного вызова прошло всего несколько минут. Из иллюминаторов вертолёта было видно, как изменился ландшафт некогда в деталях знакомой территории. Спасатели не узнавали изученную вдоль и поперёк местность.

Рация Джексона заскрипела.

— Семёрка, внимание, шале на правом склоне. Частная резиденция. Оно там одно на несколько километров, не заблудитесь. Отправляю геолокацию. По неуточнённым данным в доме остался один человек. Хозяин шале — певец Данте Квазар. Но там была компания, все были навеселе и вряд ли могли мыслить здраво, а уж считать тем более.

Одна из членов команды спасателей в этот самый момент получила неслабый удар адреналином. Остальные слушали спокойно.

— Принял. Будем искать. Найди номер его телефона, срочно. Начнём искать по звуку. Но давай сюда кинологов. Мы уже видим последствия оползня. Могут понадобиться собаки.

Пилоты искали площадку для посадки, а Ирбис искала свои ноги, которые вдруг перестала чувствовать от потрясения.

Вертолёт удалось посадить совсем близко от чудом уцелевшего дома. Он не попал в эпицентр и удержалось за склон, словно дерево корнями. Там проверили в первую очередь, но безрезультатно. В шале было пусто. Амая со страхом заглянула в заваленную стволами деревьев и камнями машину. К счастью и там не было пострадавших.

Вариант с телефоном должен был сработать. Вряд ли Данте успел убежать далеко. Порода сползла совсем рядом с его домом и разрушила дороги. На подлёте никто из команды движения человека по местности не заметил.

— Режим тишины, — приказал Джексон и набрал номер Данте Квазара.

Все члены команды, включая пилотов, разошлись, как можно дальше друг от друга и замолчали. Несколько секунд ожидания показались Амае вечностью, но сработало.

— Здесь! — крикнул Техас.

В туже секунду все кинулись к пилоту, но он их притормозил.

— Осторожно! Обходите там, здесь щель, а сверху глыба. Нарушите гармонию и его придавит. Сначала осмотритесь как следует.

Спасатели остановились. Первыми пошли техники Голд и Йода. Они осторожно подползли к щели, из которой раздавался слабый звук рингтона, и посветили внутрь фонарями. Остальные спасатели терпеливо ждали вердикт.

— Нормально! Мы видим человека! — крикнул Йода, — Только если у нас в команде есть змея, которая пролезет к нему, закрепит опору и закроет тогда достанем. Мы сможем отбить породу и расширить проём. Он-то туда провалился, но глыба закрыла выход. Вот обратно он уже не вылезет, даже если жив. А если мы сейчас начнём расширять проём, то первый же осколок его может убить.

От этих слов Амая почти умерла сама. Она медленно, на ватных ногах, двинулась к щели, не дожидаясь приказа капитана, легла на живот и заглянула внутрь чернеющей пустоты.

— Данте! Ты слышишь меня? — крикнула Амая, всем телом прижимаясь к холодному камню. Её голос сорвался, обнаруживая волнение, но никто не заметил. Всем было не до этого.

Из глубины доносился слабый звук рингтона. Джексон так и не сбросил звонок.

Несколько бесконечно долгих минут спасатели тихо переговаривались между собой, оценивая ситуацию. Человек там внизу лежал без малейшего движения. Определить, жив ли он, с такого расстояния не представлялось возможным. Земля под ним была неестественного багрового цвета.

— Я могу попробовать пролезть. Щель узкая, но я, кажется, пройду. Вы все жирные как слоны, а я красавица принцесса, — уверенно сказала Амая.

Это слишком опасно, — возразил Джексон. — Порода нестабильна. Если обвалится, ты окажешься в ловушке вместе с ним.

— Предлагаешь просто постоять здесь, послушать музыку и подождать гномов? Джексон, я понимаю, что ты за меня волнуешься, но я давно не маленькая сестрёнка твоего друга. Я тоже спасатель в твоей команде. Приём, дедуля! Если он жив — мы должны его спасти. Работа у нас такая. Отомри и командуй.

Амая закрыла глаза лишь на мгновение, словно взвешивая все риски. Потом резко сняла с себя снаряжение: каску, рюкзак, ремни и даже верхний комбинезон. Осталась в специальном обтягивающем нижнем комбинезоне. Всё, что могло помешать ей исполнить задуманное, было сброшено на землю.

— Я полезла. Страхуйте и готовьте опоры.

— Амая, ты не пройдёшь, — попытался остановить её Панда.

— Ты просто завидуешь моей стройности и не хочешь, чтобы мне дали медаль. Так и скажи, — ухмыльнулась Амая.

— Да лезь ты уже, чёртова кошка, — парировал в ответ Панда. — А то тут ветер. Это вредно для моей кожи.

Переговоры спасателей мало отличались от разговоров врачей в операционной. Тоже особый литературный жанр. Каждый по-своему справляется со стрессом. Люди, от которых зависит жизнь, своя или чужая, зачастую делают это таким странным образом. Наверное, болтовня помогает не свихнуться.

— У меня нет выбора, — серьёзно ответила Амая, уже подбираясь к щели. — Если он жив, то счёт идёт на минуты. Видишь, сколько крови из него вытекло? Он не может ждать.

На такие бесспорные аргументы Панда лишь кивнул, уже без тени веселья.

Сразу после этих слов она начала протискиваться в узкий проход между камнями, чувствуя, как они скребутся о её кожу. Тонкий комбинезон не спасал совсем. Каждый сантиметр движения вниз давался с трудом, но она не собиралась останавливаться.

— Данте, ты только держись, — шептала она, едва слышно. — Я почти рядом, родной.

Наконец, Амая добралась до него. Данте лежал присыпанный мелкими камнями и землёй. Зрелище было жуткое. Она только взглянула в красивое лицо, залитое кровью, смешанной с грязью, и волна страха накрыла её с головой.

— Не двигайся, — прошептала Амая скорее сама себе, осторожно освобождая его неестественно подвёрнутую ногу. — Мы выберемся отсюда. Вместе.

Сверху посыпались мелкие камешки, напоминая, что её время ограничено. Амая быстро очистила пострадавшего от породы, перевернула и осмотрела. Из раны на его животе сочилась кровь. Амая Вега, теперь уже как опытный врач спасательной команды, мгновенно оценила ситуацию. Её движения были точными и уверенными, несмотря на адреналин, пульсирующий в крови.

— Данте, держись, — приговаривала она, хотя уже точно знала, что тот её не слышит.

— Эй, отцы и деды, давайте мой рюкзак, а то мы здесь замёрзнем, пока вы телитесь, — и тихо себе под нос прошептала: — Папаши чёртовы. Стоят там теперь трясутся за мою задницу вместо того, чтобы работать, — но её речь прервал рюкзак свалившись почти ей на голову.

Она быстро достала перевязочный материал и зажала рану, чтобы остановить кровотечение. Рана на лбу уже засохла грязной коркой.

— Голд! — крикнула она в сторону щели. — Протолкните носилки, каски и брезент. И опору. Одна прекрасно здесь встанет.

Сверху послышался шум, и через мгновение в щель просунулись носилки и специальная опора, которую Амая быстро зафиксировала, не хуже техника. В команде не было тех, кто не умел бы справиться с любой задачей. Закончив с укреплением глыбы, она перевалила нелёгкое тело Данте поудобнее, защитила головы касками, легла рядом с ним, накрыла их обоих брезентом, а сверху ещё и носилками, создав надёжную защиту от осколков породы.

— Внимание, Ирбис! Мы расширяем проём! — донёсся голос Йоды. — Держитесь там!

Амая знала, что это опасно. Каждый удар по породе мог вызвать новый обвал. Но другого выхода у спасателей просто не было.

— Быстро, но осторожно! — крикнула она в ответ. — Если глыба рухнет, повезёте моей маме блинчик. Ей это не понравится, дедули! Так что, подумайте прежде, чем сотворить со мной такое.

Сверху раздались звуки работающего оборудования. Камни посыпались вниз. Амая обхватила Данте и как могла, наивно, прикрывала его своими ладошками. Она чувствовала, как земля вибрирует под ними, и каждый звук заставлял её сердце биться чаще. Камни ударялись об их импровизированную защиту и усиливали грохот. Данте тихо застонал.

— Теперь всё будет хорошо. Потерпи. Сейчас мы тебя вытащим. Дыши, мой хороший. Дыши.

— Ирбис, как он? — крикнул Джексон, его голос выдавал нешуточное напряжение.

— Без сознания, но жив, — ответила Амая, не отрывая рук от раны. — Торопитесь, но не рискуйте лишний раз.

Проём постепенно расширялся, но с каждым ударом порода становилась всё более неустойчивой. Амая слышала, как камни скрежетали, словно предупреждая об опасности.

— Ещё немного! — крикнул кто-то сверху. Амая под брезентом не разобрала кто из ребят это был.

Она закрыла глаза, мысленно рассчитывая каждый дальнейший шаг. Она знала, что, если глыба рухнет, шансов на спасение у них обоих почти не будет. Но она также знала, что никогда не смогла бы оставить человека умирать. А сейчас с ней был не просто человек. Здесь был её единственный человек. Незаменимый никем и никогда.

— Данте, — прошептала она, — мы почти у цели. Ты должен выжить.

Наконец, проем стал достаточно широким, чтобы протащить носилки с пострадавшим. Амая осторожно перевалила на них Данте, стараясь не усугубить его травмы, и как следует закрепила специальными ремнями.

— Тяните! — крикнула она, крепко держась за край.

Сверху начали медленно поднимать носилки. Амаю, уже без особых проблем, вытянули следом.

Как только они выбрались, глыба всё-таки не удержалась и с грохотом рухнула вниз, будто ждала, когда людей вытащат, и выдохнула, завалив щель полностью. Все замерли, осознавая, насколько близко они были к катастрофе.

— Ирбис, ты в порядке? — спросил Панда. Его бледность от испуга проступила, кажется, даже сквозь загар. Амая молча кивнула, тяжело дыша и отплёвываясь.

— Да, я нормально. Но ему нужна срочная помощь, — указала она на Данте сразу как очистила свой рот от земли.

Она уже снова была в роли врача, отдавая чёткие указания спасателям. Данте быстро загрузили в вертолёт. Ирбис и Панда сели рядом. Панда несколькими ловкими движениями поставил пострадавшему капельницу с поддерживающим раствором. Амая не отпускала его руку, делая вид, что следит за пульсом.

— Мы справились, — прошептала она, глядя на грязное лицо своей несбывшейся мечты. — Теперь держись.

— Взлетаем! — крикнул капитан пилотам.

— Эй, Джексон. Свяжись срочно с диспетчером. Пусть звонит в его агентство. Лицо пострадало. Сразу нужны пластики. Потом будет сложно исправить. — крикнула Амая сквозь шум винтов и, откинув голову назад, прикрыла глаза. У неё оставалось минут двадцать полёта, чтобы тихо поплакать, не пролив ни слезинки.

Глава 3 Сверхновая

Первые признаки беременности Амая заметила почти сразу: всё-таки, в тот момент она была студенткой второго курса медицинского университета. Месяц после расставания с Данте она почти не помнила. Её словно накрыло толщей воды, и она выныривала лишь на мгновение — только чтобы притвориться перед родными, будто всё в порядке. Мама первая заметила неладное, но Амая убедила, что её дочь просто устаёт на учёбе. Потом тревогу забил старший брат. Но тут уже мама его успокоила. И оказалось, что Амая Вега неплохая актриса.

Когда тест на беременность оказался положительным, к удивлению, она обрадовалась, как сумасшедшая. Нет, к тому времени, пройдя первые круги ада она и не думала разыскивать Данте Квазара, чтобы рассказать ему о ребёнке. Как будто после этой новости они непременно «будут жить долго и счастливо». Совсем нет. Она обрадовалась, как влюблённая женщина может радоваться ребёнку от человека, которого сама выбрала и полюбила. Амая даже тогда, после такого чудовищного предательства, любила Данте от земли и до луны. И, наверное, ещё обратно.

То, что произошло, не сломало маленькую нежную девушку. Она не жалела себя ни секунды и много раз просто прикидывала в своей голове, что может было бы лучше совсем не встретить Данте, если уж им не суждено быть вместе? Но сколько бы Амая себя не спрашивала, каждый раз отвечала — нет! Этот год с любимым стал самым счастливым в её жизни. И не нужны здесь никакие компромиссы. Только он. Только её Данте. И пусть всего лишь на один год.

И ещё кое-что держало Амаю на поверхности, не давая утонуть: Данте много раз говорил, что любит её, а в их последнюю ночь он повторил это больше тысячи раз, зацеловывая тело. Когда вам раньше приходилось слышать, что «он поцеловал каждый сантиметр её кожи» — не верьте, это была неправда. Только Данте и только в ту последнюю ночь поцеловал каждый сантиметр кожи Амаи. В этом не было ни капли сомнения. Но он так и не сказал, что разлюбил. Амая это поняла сама, но гораздо позже. А пока надежда качала её на своих волнах. Они не могли быть вместе, но это не отменяло того, что любили друг друга. Так Амая рассуждала, так себя убеждала, так и берегла надежду, что всё ещё может измениться.

Первый раз за этот месяц Амая пришла в комнату брата, пока его не было. Долго лежала молча на его кровати и не заметила, как уснула. Брату она решила рассказать первому, почти обо всём, а потом уже с ним вдвоём идти сдаваться родителям. Тот как обычно вернулся со смены уставший и чистый. Он всегда приходил, принося с собой аромат свежести и геля для душа. Хотел было упасть на кровать, прямо в одежде, но вовремя увидел там маленький комок из пледа и мягких волос своей любимой сестрёнки.

— Ты почему не в универе? — нежно потрепал он её по волосам своей широкой ладонью мозоли на которой не проходили никогда, наслаиваясь друг на друга.

Амая поёжилась, плотнее закуталась в плед и, подвинувшись к брату, устроила голову у него на коленях.

— Мне сегодня к третьей паре. — промурлыкала сонная девчонка. — И ещё я хотела рассказать тебе что-то очень важное, пока ты не уснул.

— Ну тогда говори, а то я валюсь с ног от усталости.

Амая не стала тянуть, с братом этого было не нужно. Брат — это её крепость, её дом, тихий сад и райское облако.

— Я, наверное, скоро больше не смогу быть твоей маленькой проказницей, — наигранно захлопала ресницами девушка.

— Вот те на?! — поддержал игру суровый пожарный, а Амая продолжала рассказывать, не меняя интонаций.

— Но я нашла себе замену. И ровно через восемь месяцев у тебя будет новая… маленькая… проказница… Ну или проказник. Это уж как получится.

Амая поджала губы и дёрнула плечи кверху. Так просто и шутливо начался разговор, и тут её прорвало. Брат даже не успел сообразить, как его милый, маленький, сонный комок, превратился в самого несчастного человека на свете. По виду это было так. Пожарный опешил, схватил в охапку и прижал к себе рыдающую Амаю. Он совершенно ничего не понимал — события менялись слишком быстро, но в одном не сомневался ни секунды: сестре нужно было выплакаться. А Амае действительно давно нужно было выплакаться. Для юной, ещё не обросшей панцирем, ещё не столкнувшейся со всеми прелестями этого мира, девушки, первым испытанием сразу стало такое жестокое, которое и взрослые, уже опытные люди не часто выдерживают.

— Тихо, тихо, что ты, малышка. Маму напугаешь. Отец уже уехал, а мама готовит завтрак. Успокойся. Мы всё решим, всё уладим. Расскажи мне, что случилось.

Брат говорил спокойно, как всегда. И Амая, всхлипывая, но уже понемногу возвращаясь к реальности, рассказала ему всё. Только личность отца ребёнка она решила оставить при себе.

А через несколько минут, когда госпожа Вега вполне себе безмятежно готовила на кухне омлет с овощами, за стол сели её дети с видом вселенского заговора: одна из них глубоко беременна и точно недавно плакала, а второй серьёзный и готовый на всё.

Между вторым и третьим курсом университета, как раз на каникулах, Амая родила прекрасного, здорового мальчика с уже готовым именем Леандр. Ей самой исполнился двадцать один год. Вполне подходящий возраст, чтобы преодолевать преграды и доказывать миру, что ты чего-то стоишь. На третьем курсе она училась, будучи мамой самого чудесного ребёнка на свете.

Родители и брат, конечно, сначала были расстроены, что с их любимой Амаей такое случилось, но в их семье было принято поддерживать друг друга, а мальчишка стал настолько любим, что историю его появления на свет, через совсем короткое время, уже никто и не вспоминал в отрицательном ключе. Счастье от появления в их доме такого прекрасного человечка перевесило все трудности и горести с этим событием связанные. Малыш получил редкое имя Леандр, что означало человек-лев и символ искренней любви. В семье все поняли, что имя ребёнка несёт в себе тайные смыслы, но никто из родных даже рта не открыл для выяснения такого странного выбора имени его матерью.

До родов Амая ходила на лекции, пока позволяло самочувствие. Потом на пару месяцев перевелась на частичное удалённое обучение. Сессии она сдавала на отлично и деканат пошёл ей навстречу, а роды очень удачно пришлись на каникулы. Госпожа Вега с момента своего замужества вела домашнее хозяйство и ни дня не работала, поэтому полностью взяла на себя заботу о внуке. Ей помогала вся семья. Они так ловко распределили обязанности между собой, что выхаживать малыша всем было только в удовольствие. Одни мыли и кормили, другие занимались покупками и трансферами, и все вместе баловали и любили. Даже господин Вега старался не оставаться в стороне, хоть и выбирался к внуку нечасто — рейсы почти не оставляли времени на общение. Зато командир экипажа Вега заваливал маленького Лео подарками, которые привозил из-за границы. Да, такие семьи не редкость. Не все выгоняют из дома своих беременных незамужних дочерей.

Амая собралась и не подвела семью, не снизив свою успеваемость ни на балл. Она изначально была настроена только на успешное окончание медицинского университета и достижение своей мечты, и старалась делать всё возможное, чтобы рождение ребёнка не повлияло на их общее будущее. Конечно, это был только первый этап, первая ступенька на пути в профессию, но Амая решила сделать выдающуюся карьеру в области пластической хирургии и даже собиралась стать всемирно известным доктором, стараясь ещё больше погрузиться в учёбу и воспитание сына, заставляя себя забыть о Данте.

Конечно, в глубине души ей хотелось ему что-то доказать. Доказать во что бы то ни стало, какую роковую ошибку он совершил, оставив её, и нужно было бы врать себе отрицая этот факт, но Амая всё-таки справилась и отодвинула малодушное желание, а здоровье её будущих пациентов перевесило чашу весов в свою пользу.

В какой-то момент Амая поняла, что больше ничего не хочет доказывать Данте. Просто хочет жить дальше для себя и для сына, не привязываясь к человеку, который стал для них чужим. Получилось не сразу. Поначалу выходило плохо и слёзы потоками лились на подушку. Но однажды Амая вытерла мокрые глаза, как следует высморкалась и поклялась себе, что не отдаст свою жизнь, а тем более счастье и покой близких, на растерзание прошлому. Больше она не плакала. Ну, почти.

Амая с самого детства, упражняясь на куклах и плюшевых зайцах, мечтала стать врачом, и желательно очень знаменитым, как добрый доктор из сказки, но учиться именно на пластического хирурга собралась, как только у любимого старшего брата появились первые ожоги. Она гладила его зажившие рубцы и клялась, что скоро всё исправит. Тот улыбался и обещал в ответ, что как раз к медицинской практике Амаи получит ещё больше шрамов. Тогда они смеялись и колотили друг друга подушками, даже не осознавая, насколько ценным было это безмятежное время.

Когда до конца общего медицинского образования оставалась пара лет, а в далёкой перспективе маячила узкая специализация, Амая изменила мечту.

Лео исполнилось два годика, когда госпожа Вега открыла дверь с ребёнком на руках и сразу, не произнося ни слова стала медленно оседать на ослабевших ногах. Один из мужчин в идеальной форме офицера-пожарного, только и успел подхватить мальчика из рук побледневшей женщины, которая без слов поняла, что её старший сын домой больше не вернётся. Два офицера внесли её и малыша, внимательно изучающего погоны проворными пальчиками, в дом, и вызвали скорую помощь.

Никто уже не помнил, кто начал эту традицию, сообщать таким торжественным образом о гибели военных, полицейских и пожарных. Но многие, к несчастью, знают, что это всё не важно. Всё равно, как сообщать о смерти близких. Не лучше, не хуже от этого не становилось. Это просто меняло чьи-то жизни навсегда.

Пожар был высокой степени сложности. Обвалилась крыша и трое молодых сильных мужчин уже никогда не вышли из того здания. Амая была в университете, а мама гуляла с Лео на детской площадке, поэтому они не увидели новости и репортажи из горящего дома, а потом и фото трех пожарных, которые навечно останутся в зале славы своей части.

Похороны были очень торжественными. Женщины семьи Вега к тому моменту уже не плакали, а смиренно принимали соболезнования. Успокоительное сделало своё дело. Отец держался только ради жены, дочери и внука. Горе его было бескрайним, но ответственность за тех, кого он любил и кто был слабее, не давала ему утонуть в этой скорби.

Амая тогда просто застыла. Три дня у неё не проходил гул в ушах, но из-за плохого состояния мамы ей пришлось взять на себя хлопоты о Лео и отце. Это не давало ей самой скатиться в бездну горя. А оно и было размером с бездну. В тот самый момент Амая поняла, что на ней теперь лежит ответственность за своих родителей и сына. Отец ещё работал, но был уже не молод и день, когда на медкомиссии ему объявят, что он больше не сможет пилотировать международные авиарейсы был не за горами. В учёбе никаких изменений не произошло, но становиться великим пластическим хирургом Амая Вега больше не мечтала.

Через неделю после похорон ей позвонил лучший друг её брата — Иво Джексон. Они встретились в маленьком скверике на территории госпиталя скорой помощи, пожарной части и базы спасателей. Там, где Джексон и служил. Спасатель заигрался с Лео и долго разговаривал с Амаей об учёбе и родителях.

Выяснив, что с семейством Вега всё в относительном порядке, он передал Амае деньги, которые собрали ребята его отряда от чистого сердца, и попросил не отказываться. Она и не стала. Брата все любили, и это была искренняя помощь. Ещё Джексон напомнил, что внедорожник друга стоит у них в гараже на базе, и Амая может забрать его, когда захочет, машина в отличном состоянии. Джексон обещал присматривать за ней и поддерживать в порядке столько, сколько потребуется, но теперь она принадлежит Амае.

Брат научил её водить через море слёз и уговоров, но потом всегда говорил, что Амая прирождённый водитель, хотя лихачить не разрешал. Она обожала мощную машину и всегда, когда брат не позволял ей баловаться за рулём, изображая лихую погоню, надув губы говорила, что когда тот окончательно состарится, то громоздкая чёрная тачка будет принадлежать ей. Конечно, получить машину таким способом Амая не хотела, но получила и твёрдо решила сберечь её как память о любимом брате и об их истории. Вполне возможно потому у неё будут другие вкусы на автомобили, но о продаже этого джипа не могло быть и речи.

Ещё одна суровая страница жизни Амаи была перевёрнута, но Вселенная решила, что для панциря этого маловато и преподнесла ей новое испытание. Надо ли говорить о том, что девушка с болью, но трепетом следила за стремительно развивающейся карьерой своего любимого Данте? Она не пропускала ни одного выступления и со слезами на глазах продолжала радоваться его успехам. В репертуаре Данте было много нежных песен о любви. И тогда, ловя последние остатки романтики Амая, уговаривала себя, что все эти песни Данте посвятил именно ей и поёт для неё, пусть даже они и не могли быть вместе. Она так думала, и сердце её грелось от этой мысли какое-то время.

Всё так и выглядело до тех пор, пока в один прекрасный день печатные и интернет-издания не опубликовали фото Данте Квазара с его тайной любовью. И это была не Амая. Госпожа Вега наблюдала украдкой в приоткрытую дверь, застав горем убитую дочь за чтением этих новостей. Было понятно даже издалека, что разрушило мифы, которыми все эти годы спасалась маленькая нежная девушка с разбитым сердцем.

Мама Амаи никогда не слыла меломаном, и у неё не было времени обращать пристальное внимание на билборды с изображением Данте, которыми были напичканы все обозримые рекламные места в городе. За семейными хлопотами и событиями, она сначала где-то зацепилась взглядом за красивое лицо, которое отчего-то показалось ей знакомым, потом ещё раз, потом присмотрелась уже более внимательно, но то, что лицо именно этой знаменитости она каждое утро вытирает от каши, поняла уже давно, просто не хотела давить на дочь, выясняя подробности.

Вот тогда, в тот самый день, Амая освободилась ото всех иллюзий. Вот тогда слово «предательство», выиграв неравную битву у надежды, показало, где на самом деле её место. И она наконец-то его заняла. Амая посмотрела в зеркало на своё опухшее от слёз лицо, выдохнула и произнесла то, что давно висело в воздухе:

— Тебя предали, дурочка.

Продолжая смотреть в зеркало, вытерла слезы, улыбнулась и закрыла эту книгу со сказками навсегда.

На пятом курсе, когда началась преддипломная практика, Амая работала в госпитале скорой помощи, куда попросилась сама. Желающих попасть туда было не много, ведь все студенты-медики знали, что это ад на земле. Лишь студентка Вега хорошо подумала и уверенно определилась, что делать носы звёздам шоу-бизнеса она не станет. Её старший брат погиб, спасая людей и Амая твёрдо решила пойти по его стопам. А чужие носы уж как-нибудь обойдутся без неё. Поэтому в конце обучения она подала заявление в школу подготовки спасателей и успешно её завершила.

Окончив университет по специальности «общее медицинское образование» и имея разряд по спортивному альпинизму, Амая заняла своё место в отряде Иво Джексона, в той самой легендарной «Семёрке». Место, которое она вымолила на коленях, но по праву заслуженное. Разговор между ней и капитаном Джексоном состоялся долгий и серьёзный. Оба понимали свою ответственность, но Амая не поддалась на уговоры одуматься, красочные описания спокойной жизни «нормального врача» и доводы друга брата о том, что она девушка и достойна лучшей доли, чем лазать по горам и разгребать завалы. Джексон даже предлагал ей начать в другом подразделении, «попроще», но все аргументы были ей разгромлены безжалостно, а через несколько дней оформления документов какой-то красивый, но нагловатый мужик сунул ей в руки чашку с её именем под бурные аплодисменты всех членов команды с позывным «Семёрка».

Глава 4 Сингулярность

Амая закрыла комнату отдыха и медленно побрела в сторону выхода.

«Деды» и «папаши» уже разъехались по домам, а она, традиционно, взялась за уборку. В комнате, где до неё «старательно» навели порядок трое мужиков, девушка перемыла и без того «чистое», заново разложила то, что они уже «сложили». Потом лениво побрела к своей машине. Ночь выдалась спокойной, вызовов не было, так что все сегодня отлично выспались.

Данте до этого момента ещё пару раз приезжал на базу спасателей и снова не смог застать Ирбис. От нелепости ситуации Амаю выручило лишь то, что на базе, как обычно, толпились не все или вовсе не было никого, потому что после ночного дежурства спасатели отсыпались у себя дома, а графиком работы команды Данте, разумеется, не интересовался. В противном случае, уже все самые недогадливые догадались бы, что Ирбис прячется именно от певца. К счастью и у Данте не было столько свободного времени, чтобы дежурить под забором базы сутками, да и причин особых не было. Хотя его настойчивость уже обращала на себя некоторое внимание. Казалось, артиста словно магнитом тянуло к людям, совсем не похожим на тех, кто обычно его окружал.

Сегодня он твёрдо решил, что съездит к спасателям в последний раз. Любопытство понемногу заглушало благодарность, но здравый смысл всё ещё удерживал от безрассудства. Пожалуй, он и сам себе казался немного нелепым, а уж что думали члены команды и дежурные, и вовсе страшно было представить.

Данте приехал на территорию части поздним утром, когда солнце уже достаточно высоко поднялось над горизонтом, заливая улицы мягким светом. У него было немного времени перед репетицией, и он медленно шёл в сторону знакомого здания, едва переставляя ноги. Его мысли витали где-то далеко, а в душе царили апатия и полное отсутствие воодушевления.

Но вдруг он застопорился. По-другому это было не назвать. Его взгляд намертво приковала фигура, возникшая перед ним словно фантом из далёкого прошлого, и его привычный мир лопнул. Ноги будто вросли в асфальт, сердце пропустило удар, а дыхание перехватило спазмом. Он не мог пошевелиться, не мог сделать и шага, ни вперёд, ни назад. Всё кругом вдруг потеряло значение.

Перед ним стояла та, кого он никак не ожидал здесь увидеть — ни вообще, ни в этот миг. Та, которая заставила его сейчас только одним своим неожиданным появлением забыть, кто он, и зачем он.

Перед ним стояла очень красивая девушка в голубых джинсах с драными коленками, белой свободной футболке с каким-то сумасшедшим принтом, идеально белых кроссовках и с чёрным кожаным рюкзаком за спиной. Её лица не было видно в тот момент, потому что она наклонила голову и её мягкие волнистые локоны, местами закрученные в полноценные колечки, закрывали и лоб, и глаза, но Данте настолько отчётливо помнил её лицо, что даже так, под волосами, не видел, знал, насколько она прекрасна. Когда девушка наконец подняла лицо, она цокнула языком и с явным негодованием вскинула глаза к небу, беззвучно восклицая: «Ну какого чёрта!» И в этот миг Данте окончательно понял, что ни на секунду не забывал родные черты. Это была всё та же Амая, и в то же время совсем другая: годы оставили на ней свой след. Она показалась Данте ещё прекрасней, чем он когда-то знал. Она изменилась. Немного поправилась, что совершенно её не портило. Даже локоны были другого цвета. Похоже Амая больше не красила волосы.

Данте не мог произнести ни слова. Он стоял и наблюдал за действиями небесного создания, которое сначала просто рассматривало коробку с прозрачным экраном, а потом сняло с себя рюкзак и попыталось её туда вместить. Но упрямая коробка не влезала. Девушка продемонстрировала миру немного расстроенное выражение лица. Данте присмотрелся: упорно сопротивляющейся вещью оказалась игрушка — фигурка Железного Человека. Точно такой же стоял среди коллекционных фигурок у него дома. Данте невольно улыбнулся и опрометчиво решил, что этот простенький факт в виде совпадения игрушечных вкусов можно расценивать как некую связь.

Красавица была погружена в свои мысли и двинулась сначала в сторону Данте, снова опустив голову к игрушке, но потом, как будто что-то вспомнила и резко развернулась, быстрым шагом удаляясь совсем в другую сторону.

Тут Данте не выдержал.

— Амая! — скорее прохрипел он, чем окликнул, ведь голос пропал вместе с другими функциями организма. Ноги похоже тоже перестали подчиняться.

Если бы сейчас шёл фильм в старом кинотеатре, то по закону жанра плёнка бы порвалась и экран стал белым. И чтобы посмотреть продолжение плёнку нужно было склеить.

Для Амаи этих еле уловимых скрипучих нот было достаточно, и чтобы услышать, и чтобы понять, кому они принадлежат. Подшипники в голове заработали с бешеной скоростью. Ведь если для Данте встреча была неожиданной и первой за шесть лет, то у Амаи состояние было несколько иное, и первая мысль, посетившая голову, настаивала на побеге. Бежать как можно быстрее и дальше. В ушах даже зашумело от испуга и незапланированного мозгового штурма. То, что сейчас там происходило, по-другому и назвать было сложно.

«Зачем он меня окликнул? Ведь я не видела его. А он меня увидел и окликнул. По уже известному сценарию его жизни он должен был сделать вид, что меня не заметил и убраться в другую сторону».