Бесплатный фрагмент - Дневник узника

Пролог

Огромный красный шар, словно пылающий факел, медленно склонялся к горизонту. Старая женщина, одетая в шелковый халат с голубыми маленькими цветочками и белую косынку на голове, сидела на деревянной пристани и смотрела на закат, который, казалось, прощался с ней лично, окрашивая небо в тёплые оттенки. Этой старушке давно было за сто лет, и она давно уже обосновалась за границей, но каждое лето, несмотря на жару, возвращалась в город своего детства. Как и в былые времена, она останавливалась в том же доме, где когда-то родилась. Несмотря на высокую цену, которую запросил хозяин, она выкупила этот дом, находящийся напротив лодочной станции. Теперь, каждый день после обеда, она приходила на пристань, ища убежище от зноя и одиночества. Сторожа, охранявшие лодки, знали её давно и всегда радушно разрешали наслаждаться спокойствием пристани.

Сидя у моря, старушка вспоминала те дни, когда рядом с ней были родные: сестры, братья, отец и, конечно, бабушка, которая, умело управляя удочкой, рассказывала истории своей жизни. Вспоминая молодость, старушка снимала очки — свидетелей прожитых лет. Она осторожно вытирала слёзы ностальгии тонким, изысканным носовым платочком, таким же хрупким, как и сама память. Её взгляд скользил по водной глади, где стаи рыб плавали, словно воспоминания, возвращая ее беззаботное детство. Рядом лежала скрученная старая, потрепанная тетрадь, прочитанная до дыр. Так она сидела, погруженная в размышления, до тех пор, пока последний луч солнца не скрылся за горизонтом. И только тогда, не спеша, она прощалась со сторожами и возвращалась в свой дом, где её никто не ждал…

Часть I. Семья Виноградовых

Больница

В один из октябрьских дней 2011 года, когда хотелось насладиться последними тёплыми солнечными днями, в одной из московских больниц, в палате, пропитанной запахами медикаментов и стерильности, лежал пациент, которого врачи считали исключением. Его случай был уникальным — несмотря на мучительное состояние, он дожил до сорока трех лет.

Каждый день он просыпался от невыносимой боли. Крики эхом разносились по коридорам, но в ответ была лишь тишина. Он звал медсестёр — иногда громко, иногда едва слышно, — но никто не спешил.

На его тумбочке лежала скрученная в трубочку тетрадь. Он записывал туда свои мысли, когда боль ненадолго отпускала. Он не знал, сколько ему осталось, но точно знал одно: он должен дождаться сестру Альку и передать через неё тетрадь младшей — Женьке.

Боль накатила с новой силой. Сашка с трудом открыл один глаз — на второй сил уже не хватило.

— Сестра… Медсестра помоги… дай мне обезболивающее…

Но ни в палате, ни в коридоре никого не было. Он снова попытался крикнуть, но голос ослаб.

— Эй, вы слышите меня? Медсёстры… где вы все? Помогите… боль просто невыносимая…

В палату вошла медсестра, уже привычно держа в руках шприц с морфином, который ненадолго должен погрузить его в забытье.

— Александр, я принесла вам препарат.

Она подошла к кровати, проверила больного.

— Я не могу больше… — хрипло прошептал он. — Сколько мне ещё терпеть?

— Вам нужно отдыхать. Морфин скоро подействует.

Она ввела очередную дозу, и тело наконец расслабилось. Сознание снова окутал хаос.

Больной то терял сознание, то вновь приходил в себя, не в силах понять, где заканчивается реальность и где начинается его бред.

С момента поступления в больницу Александр настойчиво просил персонал следить за тетрадью, чтобы она не потерялась. Он мечтал передать её старшей сестре, а та должна была отдать тетрадь младшей сестре, у которой он хотел вымолить прощение перед смертью.

— Скажите моей сестре Альке, что эта тетрадь для нашей сестренки Женьки. Не забудьте…. Алька знает, как её найти, — повторял он каждому, кто подходил к его кровати.

Для персонала было очевидно, что этот пациент долго не проживёт. Его просьба о тетради стала последним желанием, и все старались сделать так, чтобы она всегда была на виду — рядом, в пределах его ослабевшей руки. Врачи искренне надеялись, что он продержится как можно дольше. Из родных у него были только сёстры, и для него они значили всё. Его последним желанием было увидеть их всех… хотя бы в последний раз.

Сашку кинуло в морфинный сон, и он провалился в детство…

Побег

Раннее осеннее утро. За окнами ещё стояла густая тьма, та самая, что держится у моря дольше обычного. Дом стоял недалеко от воды, и от этого по утрам холод пробирал до костей. С моря тянуло резким, злым ветром, будто кто-то нарочно стягивал с земли последние остатки тепла.

За ночь огонь в печи успел погаснуть, и в доме стало так же холодно, как снаружи. Когда будильник взвился своим треском, все подскочили сразу — будто кто-то ударил по железу.

— Эй, два брата-акробата, поднимайтесь! — Нинке было шестнадцать, она уже стояла посреди комнаты, кутаясь в старый свитер. — Опоздаем на автобус! Я не собираюсь из-за вас получать от папки!

Младшие братья не хотели вставать. Валерке шёл двенадцатый год, а Сашке — одиннадцатый. Учиться они не любили, и вот теперь их отправляли в другой город, в интернат.

— Нинка… пожалуйста… — Валерка всхлипнул, зубы у него стучали так, что слова едва складывались. — Дай нам сбежать, а ты скажешь папке, что не нашла нас…

Он говорил искренне, отчаянно, как говорят только дети, когда холод и страх становятся сильнее здравого смысла.

— Нет! Папка кричал на меня так, будто это я во всём виновата! Давайте, пошли!

Она дала им обоим лёгкие подзатыльники, заставив их быстро одеться.

Затем схватила их за руки, и они побежали вдоль набережной, мимо бульвара в сторону автобусного вокзала, едва успев на первый междугородний автобус.

В интернате Нинка вошла в кабинет директора, представилась и передала документы на братьев, оставив их там. Она поспешно направилась обратно к вокзалу, чтобы не опоздать на автобус и вернуться в свой город.

Валерка и Сашка, уже принятые, отправились в столовую на завтрак…

Старшей сестре, Томке, было уже девятнадцать. Она училась в вечерней школе, а утром рано уходила на работу помощником повара. Сегодня она хотела лечь пораньше, и они с Нинкой уже собирались ложиться.

В печи ещё тлели последние угольки — красные, усталые, будто доживающие свой век.

Тепла от них почти не было, но всё же они держали в доме слабый, зыбкий уют.

Снаружи гудело так, что стены едва заметно дрожали. Порывистый ветер свистел на чердаке, цеплялся за крышу, гонял по двору сухую пыль и листья. Иногда казалось, что кто-то ходит по двору, медленно, осторожно, и будто бы заглядывает в окна, проверяя, не смотрит ли кто в ответ.

Было уже девять вечера, когда раздался резкий, отчётливый стук в дверь — не хлопок ветра, не случайный удар ветки, а именно стук. Сёстры замерли.

— Нинка… это ветер так хлопает? Или кто-то пришёл в такое позднее время? «Посмотри», — сказала Томка. Она говорила спокойно, но в голосе слышалось напряжение. Теперь она была главной в доме бабушки, и именно ей приходилось решать, что делать, когда взрослого рядом нет.

Нинка медленно поднялась, натянула на плечи тёплую кофту и прислушалась. Стук повторился — короче, требовательнее, будто тот, кто стоял за дверью, уже начинал злиться или мёрзнуть.

Ветер в этот момент стих — как будто тоже ждал.

Нинка сделала шаг к двери, потом ещё один. Половицы тихо скрипнули под ногами. Томка следила за ней, не дыша.

Снаружи снова прошелестело, будто кто-то неловко переступил с ноги на ногу. Нинка, насторожившись, прошла на кухню, распахнула дверь — и замерла. На пороге стояли Сашка и Валерка, взъерошенные, продрогшие, с красными от ветра лицами.

Сашка, дрожа, почти выкрикнул:

— Нинка, впусти!

И, не дожидаясь ответа, первым влетел в дом. Валерка шагнул следом, захлопнув за собой холод.

— Нам нужно спрятаться, — выдохнул он, весь в мелкой дрожи.

— Кто там, Нинка? — крикнула из комнаты Томка, уловив чужие голоса.

— Кто-кто… Валерка с Сашкой. Сбежали из интерната.

Томка только цыкнула, понимая, что теперь ей достанется от отца.

— Ну гады… — пробурчала она, уже мысленно собирая вещи. — Придётся снова валить к Люське, иначе отец разнесёт меня как старшую.

Она ушла из интерната за год до выпуска. Жить стало тяжело, но она не позволила себе бросить учёбу — по вечерам ходила в вечернюю школу, а днём работала. Отцу сказала, что хочет стать поваром, и он поверил.

— Нинка, утром отвезёшь их обратно. И скажи директрисе, чтобы сами за ними смотрели. У нас учёба.

Нинка заканчивала восьмой выпускной класс, и забота о младших легла на неё почти автоматически — как будто, так и должно быть.

На рассвете будильник снова выдернул Нинку из сна. Она вскочила, будто опоздала куда-то, и сразу пошла к братьям. Те спали, сбившись в один комок на перине, раскинувшись на большой кровати, как двое выбившихся из сил щенков.

— Просыпайтесь, бездельники. Вставайте. Привыкайте, зарядку надо делать.

Братья зашевелились, всхлипнули, будто их разбудили не словами, а чем-то больным.

— Нинка… нас из дома выгонят? — Валерка всхлипывал, не открывая глаз. — Мы что, теперь чужие вам?

— Томка, мы что, теперь чужие? — подхватил Сашка, уже почти плача. — Я хочу к бабушке на работу, попрощаться! Может, она нас оставит?

Томка, проходя мимо, только фыркнула, но в голосе её дрогнуло что-то знакомое, уставшее.

— Да, бабушка у нас добрая, а вы как с ней обращались… — начала она свою вечную песню, но вдруг осеклась, будто испугалась собственной мысли. — Расстраивали её. Учиться не хотели. Отца в школу вызвали. Записки от учителей прятали. Убегали. Дома не ночевали… Я вам что говорила?

Она зевнула, прикрывая рот ладонью, и покачала головой, словно сама себе не верила.

— Ну вот, потеряли шанс остаться. Идите давайте. Марш.

— Томка, Том… — братья уже плакали в полный голос. — Оставь нас дома! Мы боимся туда ехать! Там никого не знаем!

— Чего вы там боитесь, глупые? — усмехнулась она, но мягко, без злости. — Это школа. Мы будем приезжать вас навещать. Всё, идите. Дайте мне поспать.

Нинка, не выдержав их нытья, слегка шлёпнула обоих по затылкам.

— Узнаете.

Они всхлипывали, но всё же собрались: натянули шапки, застегнули куртки криво, наспех, и, оглядываясь на дом, побежали к вокзалу — маленькие, растерянные, но уже принявшие неизбежное.

Ветер с Каспия бил в лицо, солёный, ледяной, с хлёсткими брызгами, которые долетали даже сюда, между домами. Волны грохотали так, будто били прямо под ногами, и этот гул тянулся за ними до самого интерната, как тяжёлая, неотвязная мысль.

Нинка бежала первой — сжав зубы, втянув голову в воротник, будто ветер был ей личным врагом. Щёки горели, глаза слезились, но внутри кипело куда сильнее: злость, обида, бессилие — всё перемешалось в один комок, который не давал дышать.

В коридоре кирпичного здания было чуть теплее, но сквозняк всё равно пробирал до костей. Директор подняла голову от бумаг, но Нинка уже стояла перед ней, сжала кулаки так, что побелели костяшки, и выпалила:

— Вы следите за ними, пожалуйста! Они снова сбежали. У нас нет денег каждый раз их привозить. Мы бедные…

Она хотела остановиться, но слова сорвались сами, как будто кто-то внутри толкнул:

— У нас есть только одна бабушка!

Горло сжало, и слёзы хлынули мгновенно, горячие, обидные. Братья рядом уже плакали навзрыд, шмыгали красными носами, и от этого Нинке стало ещё больнее.

Она шагнула к ним, обняла обоих, прижала к себе, чувствуя, как их маленькие плечи дрожат — то ли от холода, то ли от страха, то ли от того, что всё это слишком для их возраста.

Они стояли так долго, пока дыхание не стало ровнее. Потом Нинка вытерла слёзы тыльной стороной ладони, резко развернулась и вышла. Дверь захлопнулась за спиной, и солёный ветер ударил в лицо так, будто хотел выбить из неё остатки тепла.

Валерка и Сашка пошли в столовую. Перловка на завтрак парила в тарелках, пахла чем-то сырым, тяжёлым. Гул стоял такой, будто внутри улей. Дети гремели ложками по железным чашкам, смеялись, спорили, кричали.

Сашка сидел над кашей, оглядывался по сторонам — настороженно, как зверёк в клетке.

— Я тут не останусь, — шепнул он.

Валерка допил компот, вытер рот рукавом.

— Может… побудем немного здесь. Может, тут не плохо…

— Я тут не останусь! — резко повторил Сашка.

Он вскочил, отодвинул стул так, что тот скрипнул по полу, и выбежал из столовой. Валерка бросился за ним:

— Сашка! Санёк! Да постой ты! Подожди!

Но Сашка уже нёсся по коридору — быстрый, злой, испуганный.

— Я тут не останусь… — повторял он, будто заклинание.

И Валерка понял: брат не успокоится. Их снова ждёт побег.

Валерка не хотел оставаться один в чужом городе, среди чужих стен и чужих голосов. Поэтому он бежал за братом, спотыкаясь, хватая воздух ртом.

Наконец Сашка остановился. Постоял, тяжело дыша, и только тогда позволил Валерке догнать себя.

Они переглянулись — два маленьких, испуганных мальчишки, решившие, что мир слишком большой, чтобы оставаться в нём одним.

И вместе направились к автовокзалу, уже придумывая, что скажут водителю, если тот спросит, где их родители.

Непрошеные гости

Сашка и Валерка натянули шапки-ушанки пониже и мчались к автобусу. Быстро проскочив в салон, они слились с толпой пассажиров — маленькие, худые, незаметные.

Когда автобус привёз их в родной город, они не пошли домой. Дом был теперь запретным местом: шаг туда — и их снова отправят в интернат. Они стояли на автовокзале, растерянные, голодные, с пустыми карманами и ещё более пустым чувством внутри.

— Сашка… давай к Ибрагиму, — предложил Валерка, озираясь по сторонам. — Он же наш друг. У него хорошая семья. Помнишь, он про своего отца рассказывал?

Сашка кивнул, будто хватался за соломинку.

— Да… давай к нему. Он же наш друг — предложил Валерка.

Они вспомнили, как Ибрагим рассказывал о своём отце — Эльхане. Говорил с гордостью, не скрывая прошлого.

Эльхан отсидел пять лет за воровство, вышел год назад, решил завязать. Теперь работал шофёром на базе снабжения, держался тихо, но уверенно, как человек, который слишком хорошо знает цену свободе.

Внезапно вечером в окно Ибрагима постучали. Он отдёрнул занавеску — и увидел их. Два брата-акробата, как он их называл, стояли на крыльце, мокрые, взъерошенные, с глазами, полными тревоги.

Ибрагим сразу впустил их. В доме пахло чаем, хлебом и чем-то тёплым, домашним. Каменные стены держали холод, но внутри было уютно. Эльхан сидел за столом, худощавый, осунувшийся, с лицом, на котором тюрьма оставила свои следы. Он поднял глаза — взгляд строгий, внимательный, будто сразу видел в мальчишках всё, что они пытались скрыть.

— Отец… — начал Ибрагим, волнуясь. — Это мои друзья. Те самые… два брата-акробата. Они в школе всегда за меня заступались. Им некуда идти. Можно они поживут у нас?

Эльхан посмотрел на мальчиков. Худые. Голодные. Стоят тихо, как сироты, не поднимая глаз. В их позах было что-то такое, что сразу трогало сердце — детская попытка быть незаметными, чтобы их не выгнали.

— Да проходите, ребята… проходите, — сказал он с мягким кавказским акцентом. — К столу давайте.

Ибрагим быстро поставил на стол пиалы, налил горячий чай. Братья сели осторожно, будто боялись спугнуть эту неожиданную доброту, боялись, что их сейчас попросят уйти.

Эльхан наблюдал за ними из-под густыми бровями — молча, долго, будто взвешивал что-то важное. В его голове уже складывалась мысль — простая, житейская, но твёрдая:

А что… пусть живют. Будут семью мою кормить. Моим старшим сыновьям ещё долго сидеть. Две дочери — школьницы. Жена не работает. Кто поможет им, когда замуж выходить? А?

Он кивнул сам себе, сделал глоток чая, окончательно решив.

— Конечно, да, сынок, — сказал он вслух. — Пусть они у нас поживют. Даже пусть долго живют…

Сашка и Валерка подняли глаза. На лицах — робкая, тихая, настоящая улыбка. Первая за долгое время. Они не верили, что их не прогоняют. Что их приняли. Что сегодня им есть где спать.

Ночная вылазка

На следующий вечер Эльхан вернулся с работы, дождался, пока семья поужинает и разойдётся, а затем позвал Ибрагима и его друзей — двух братьев — в палисадник.

Он закурил, поднял голову к тёмному небу и выпустил дым — медленно, будто собираясь с мыслями. Потом заговорил, не глядя прямо, а куда-то в сторону:

— Сегодня я работал на овощной базе, как всегда. Когда все ушли на обед, я заметил в дальнем углу стену, обшитую старым ПВХ-пластиком — тонкие, пожелтевшие панели, давно уже отходившие от обрешётки. Я к ним давно присматривался. Стоило нажать чуть сильнее — пластик хрустнул, прогнулся и лопнул. Получилась дыра, но я быстро заставил её ящиками. Снаружи ничего не видно. Если не знать — и не догадаешься.

Дым от его сигареты поднимался ровной струйкой, а голос звучал так, будто он сам ещё не решил — это признание, оправдание или просто усталость, прорвавшаяся наружу.

Он обвёл ребят взглядом.

— Вы, пацаны, могли бы туда залезть, набрать мешки с овощами и принести их домой. Он тяжело вздохнул. — Я один. Я не могу всех кормить.

Он указал пальцем на Ибрагима и Валерку.

— Вы стоите и смотрите за обстановкой, а Сашка пролезет. Он меньше и худее вас, сможет подавать вам оттуда товар. Вы складываете всё в мешки, — он снова прищурился, — потом принесёте всё это тёмными переулками домой.

Идея моментально вдохновила ребят — их глаза загорелись. Они радовались, что взрослый доверил им такое важное задание.

— Даже если вас поймают, вам ничего не грозит, — уверил Эльхан. — Вы дети.

Валерке и Ибрагиму было по двенадцать, а Сашке — одиннадцать.

Как только стемнело, трое друзей — Ибрагим, Валерка и Сашка — отправились на разведку. Дорогу они знали хорошо: недалеко от паромной станции стоял склад, куда разгружали вагоны с овощами.

Летом, идя купаться на море, они часто проходили мимо и видели, как там кипит работа.

Склад находился прямо напротив «Орлёнка» — популярного, хоть и запрещённого места для купания. Летом в этом заливе плескались и взрослые, и дети, и они сами не раз ныряли с камней в тёплую воду.

Но теперь была зима. Шторм гнал по заливу тяжёлые волны, ветер с моря пробирал до костей, и никому и в голову не приходило заходить в ледяную воду.

Друзья направлялись в знакомое место, чтобы всё разведать.

Сашка, как всегда, решил первым подойти ближе к складу и выяснить, где именно находится дыра. Если кто-то его заметит и спросит, он просто скажет, что потерялся и ищет дорогу к родственникам — именно так его научил отец Ибрагима, который был опытен в подобных делах.

Он обошёл склад дважды — пусто, тихо, только ветер хлопал жестяными листами. Но на третий круг заметил дыру у основания стены. Не раздумывая, нырнул внутрь. В темноте нащупал ящик, холодный, деревянный. Пальцы наткнулись на гладкие, твёрдые цилиндры.

Морковь.

Он вытащил одну, как трофей, и, выскользнув обратно, помчался к друзьям. Когда Сашка показал добычу, Валерка мгновенно выхватил морковь и откусил, будто боялся, что она исчезнет. Остаток передал Ибрагиму. Тот тоже не удержался — хрустнул. Потом морковь вернулась к Сашке. Он жевал её медленно, с наслаждением, чувствуя себя героем — ведь именно он первым проник на склад.

Эта маленькая победа разожгла в них азарт. Они переглянулись — и уже знали, что пойдут снова.

Осторожно, пригибаясь, ребята направились к складу. Как учил отец Ибрагима, Сашка первым нырнул в дыру. Внутри пахло землёй, сыростью и овощами. Он быстро складывал морковь в мешок и проталкивал его в узкую щель. Полмешка — и он передавал его брату. Валерка тянул снаружи, стараясь не шуметь, оглядываясь на каждый шорох.

Ибрагим стоял на стреме, прислушиваясь к каждому звуку, к каждому шагу на территории базы. Ветер гнал по двору пыль и бумажки, и от этого казалось, что кто-то идёт. Сердце у него колотилось, но он не уходил — друзья были внутри, и он должен был стоять до конца.

Сашка снова нырнул в темноту. Руки уже знали, где ящики, где морковь, где пустое место. Он работал быстро, ловко, будто делал это всю жизнь. Мешок наполнялся, становился тяжёлым, и каждый раз, когда он проталкивал его наружу, внутри у него поднималась волна гордости.

Он был маленьким, но сейчас чувствовал себя взрослым. Полезным. Нужным.

В следующий мешок Сашка набросал капусты и снова просунул его в проём. Ибрагим ухватил мешок и потянул к себе.

В третий Сашка закидывал яблоки и огурцы. Когда мешок наполовину наполнился, он протолкнул его в дыру, и Валерка сразу подхватил. Сашка оглядел склад — глаза разбегались от того, что ещё можно взять. Но в этот момент он услышал, как Ибрагим зовёт его, торопит.

Вдруг он услышал тихий голос Ибрагима.

— Сашка… выходи… больше нам не унести, — прошептал Ибрагим из темноты.

Сашка выбрался наружу — запыхавшийся, но довольный своей ловкостью и добычей. Холодный воздух обдал лицо, но он только улыбнулся: всё получилось.

Подростки подхватили мешки — тяжёлые, хоть и наполненные лишь наполовину, — и почти бегом метнулись в тёмный переулок за складом. Там пахло сыростью, мазутом и чем-то прелым, но именно этот запах давал им чувство безопасности: здесь их никто не увидит.

Они двигались осторожно, будто каждый шаг мог выдать их. Сашка шёл первым, сжимая мешок так, будто это был не ворованный корм, а добыча настоящего охотника. Валерка — за ним, оглядываясь на каждый шорох. Ибрагим замыкал цепочку, прислушиваясь к ветру, к далёким голосам, к скрипу ворот — к любому звуку, который мог означать беду.

Но пока всё было тихо.

Холодная, сырая ночь стелилась по дороге. Ветер рвал листья с деревьев и гнал их по асфальту, будто торопил куда-то. Вдалеке раскачивался одинокий фонарь — скрипел, дрожал, и его жёлтый свет выхватывал из темноты узкую полоску улицы.

Из этого освещённого пятна медленно вышли три маленькие фигуры — Сашка, Валерка и Ибрагим. Они шли согнувшись под тяжестью мешков, шаги были осторожными, будто каждый звук мог выдать их.

В тёмном углу, почти сливаясь с ночной стеной, стоял Эльхан. Он курил, и слабый огонёк сигареты вспыхивал в темноте, освещая на мгновение его прищуренные глаза. Он всматривался в приближающихся фигуры, и когда понял, что это они, бросил окурок, вышел из тени и быстро направился навстречу.

Первым он подхватил тяжёлый мешок у сына, будто это было самое естественное дело на свете. Ибрагим тут же вернулся к друзьям — с двух сторон помог братьям нести их ношу, чтобы они не надорвались.

Ночь вокруг казалась огромной, но в этот миг они были вместе — и это давало им силы.

С тех пор, как только запасы заканчивались, пацаны снова отправлялись на склад.

Овощи от тёти Маши

На кухне у Эльхана, в тёплом запахе тушёной капусты, мать Ибрагима готовила голубцы. На столе лежали пять огромных вилков капусты, пар поднимался от широкой кастрюли. Рядом сидела её сестра — женщины тихо переговаривались, улыбались, делили между собой принесённые овощи. Мать Ибрагима протянула сестре пару вилков, и та, довольная, присела за стол.

В комнате, освещённой тусклой лампочкой, Сашка и Валерка сидели одни. Сашка украдкой поглядывал в сторону кухни: мать Ибрагима делила овощи, которые они ночью принесли, и снова протягивала часть сестре. В груди у него что-то болезненно кольнуло.

Он наклонился к Валерке, голос дрожал от обиды:

— Валерка… мы всё время таскаем еду в дом Ибрагима. А наша бабушка голодная… и сёстры тоже.

Валерка опустил глаза — будто давно носил эту мысль в себе, но боялся сказать.

— Да, Сашка… я тоже хотел об этом сказать, — прошептал он.

— Почему мы не можем отнести что-нибудь бабушке и сёстрам? Они ведь там тоже голодают.

Валерка вздохнул:

— А вдруг нас будут ругать… скажут, что мы воришки?

— Ты всегда боишься, Валерка, — тихо, но твёрдо сказал Сашка.

— Мы просто скажем, что тётя Маша дала нам эти овощи. Как думаешь… пойдём сами или возьмём Ибрагима?

— Давай спросим его.

В этот момент Ибрагим вошёл в комнату. Братья переглянулись, решились и рассказали ему всё. Он слушал внимательно, серьёзно, не перебивая. Потом коротко кивнул — без сомнений. Он согласился.

Ночью шторм уже стих, но ветер оставался холодным. Друзья снова направились к овощному складу. Теперь они действовали уверенно, будто это давно стало их работой. Сашка первым пролез в дыру в стене, а Ибрагим с Валеркой стояли на стреме, прислушиваясь к каждому звуку.

Мешки быстро наполнялись овощами — морковью, капустой, яблоками, огурцами. Они работали слаженно, молча, понимая друг друга без слов.

Потом втроём, по тёмным переулкам, они несли мешки — тяжёлые, но родные. В каждом шаге было чувство долга, страха и какой-то детской, отчаянной надежды: что дома, у бабушки, наконец будет еда.

Они дотащили мешки до бабушкиного дома. Но, подойдя к двери, так и не решились войти — страх, что их снова вернут в интернат, оказался сильнее. Мальчишки просто поставили мешок на порог, постучали и, не оглядываясь, бросились бежать в темноту.

Когда Нинка открыла дверь, она увидела у порога три наполовину заполненных мешка. Она огляделась — вокруг никого. Затащила мешки в дом, раскрыла первый и ахнула от неожиданности.

— Томка, смотри! — позвала она сестру. — Бог послал нам мешок с овощами… через наших братьев!

Она улыбнулась, но в улыбке было и тепло, и тревога.

— Снова эти гады сбежали из интерната…

Томка подбежала, заглянула внутрь и радостно всплеснула руками:

— Ура, Нинка! Завтра будем жарить картошку! Я так давно хотела картошки!

Она на секунду задумалась, потом добавила:

— Бабушке сделаем пюре. Ты, Нинка, отнесёшь ей на работу. И не забудь про Альку — занеси ей всего понемногу, у неё же дети.

Сёстры снова улеглись в кровати. Тихий дом погрузился в ночь. Засыпая, каждая мечтала о жареной картошке — простой, горячей, настоящей еде, которая казалась почти праздником.

Не отпущу голод

Время шло и жить у друга нравилось Валерке, а вот Сашка чувствовал себя неуютно. Он постоянно ощущал обязанность обеспечивать продуктами семью Ибрагима.

Однажды, прогуливаясь по улице, он неожиданно столкнулся с сестрой Нинкой.

— Сашка! Ты откуда тут взялся? А Валерка где? — удивилась она.

Она прищурилась, вспоминая, и голос её стал строгим:

— Я сразу поняла, что вы сбежали, когда увидела мешки с овощами у бабушкиных дверей. Не с неба же они упали. Ну, признавайся — откуда вы всё это берёте?

Сашка опустил голову, но говорил твёрдо:

— Мы у Ибрагима живём… Нинка, мы не вернёмся в тот интернат. Даже если ты нас отвезёшь — мы всё равно убежим.

Нинка раздражённо вздохнула:

— Как вы надоели… Вас туда-сюда возить. Не попадайтесь лучше ни мне, ни отцу на глаза. Я живу в квартире отца и не хочу вас видеть здесь.

Узнав, что она уже перебралась в квартиру отца — всего в нескольких шагах от дома Ибрагима — он тут же попросился к ней

— Нинка… я тоже хочу жить у папки. Мне не нравится жить у Ибрагима. Возьми меня к себе, Нинка.

Она посмотрела на него внимательнее: худой, усталый, но упрямый, с глазами, в которых стояла надежда.

Сашка торопливо добавил:

— Нинка, возьми… А я буду снабжать тебя продуктами. Правда, Нинка?

Она тяжело вздохнула — будто сдавалась, хотя понимала: берёт на себя новую ношу, и назад дороги уже нет.

В семнадцать она повзрослела внешне — походка стала увереннее, взгляд резче, — но внутри всё ещё держалась за мечту пожить для себя, нагуляться, не думать ни о ком. Ключ под ковриком казался ей билетом в свободу: отец на работе, квартира пустая, никто не контролирует, никто не спрашивает, где была и с кем. Вечерами — подружки, музыка, разговоры о будущем, где она обязательно выйдет замуж за богатого и будет жить красиво.

Но пока мечты оставались мечтами, а жизнь — куда прозаичнее. Продукты, которые приносил младший брат, были не просто «кстати» — они были спасением. Холодильник пустовал, а деньги уходили на мелочи, на гулянки, на то, что казалось важным в семнадцать.

Она понимала, что принимает на себя ответственность, которой не хотела. Но всё равно сказала:

— Ну хорошо. Приходи… Продукты, кстати…

Она не договорила — будто сама испугалась того, что становится взрослой не по возрасту, а по необходимости. И в этот момент в ней смешались раздражение, жалость, усталость и странное чувство, что жизнь сама выбирает за неё.

Клуб «Офицеров»

В клубе «Офицеров» ночь уже легла плотным слоем — музыка гремела так, будто стены держались на честном слове, лампы мигали, бросая на лица танцующих короткие вспышки света. Нинка и Оксана сидели за маленьким столиком, накрашенные, уверенные, будто им давно не семнадцать, а двадцать пять. Вино в бокалах тянуло сладостью и свободой. Они наблюдая за танцующими парами — офицерами, матросами, местными девчонками.

— Нужно тут найти парня, лучше офицера, — сказала Нинка, задумчиво крутя бокал. — И уехать из этого города подальше. Надоела мне эта нищенская жизнь.

— Да найдём, Нинка, — уверенно ответила Оксана. — Вон как они на нас пялятся.

Нинка усмехнулась, но в глазах мелькнула усталость — не от вечера, а от жизни, которая давила с детства.

— Моя мечта — выйти замуж за богатого. На меньшее я не соглашусь. Сколько можно жить в нищете? Я работать не собираюсь… Мать и бабушка вкалывали всю жизнь, по две организации охраняли. Хорошо, что рядом с домом — по очереди бегали нас проверять. Мать утром прибегала, одевала нас к школе. Отец заезжал, отвозил. У них и выходных не было — всё ради нас.

Она сделала глоток, посмотрела на танцующую пару — офицер держал девушку за талию так, будто она была хрупкой, как стекло.

— А отец… Он в милиции служил и на мотоцикле ездил, ни о чём не беспокоился. Мать его с иголочки одевала, на себя денег не тратила, а он от неё шлялся. Мать загнала себя в гроб, столько детей нарожав. Она его любила, скандалов не поднимала. Говорила: нагуляется — вернётся к детям. Верила ему. А он… он сразу мачеху в дом привёл. Бабушка рассказывала, что он к ней ещё при живой матери бегал.

Оксана подняла бокал:

— Ну давай, подруга, за наши мечты!

Они чокнулись. Свет мигал, музыка гремела, и на мгновение казалось, что мечты действительно близко — стоит только протянуть руку. Но под этим блеском у Нинки внутри жила другая правда: она бежала не к мечте, а от своей жизни, от бедности, от боли, от того, что никто никогда не выбирал её.

И потому она смотрела на офицеров не глазами влюблённой девчонки, а глазами человека, который ищет спасение.

Ход через крышу

В один из вечеров Сашка решил отправиться к овощному складу в одиночку, выполняя обещание снабжать сестру едой. Сумерки сгущались, холодный сырой ветер толкал его в спину, будто пытался развернуть и отправить домой. Но Сашка шёл вперёд — один, к овощному складу.

Когда он подошёл к знакомому месту, сердце болезненно кольнуло: дыра была заделана. Плотно, аккуратно, так, что почти не осталось следов прежнего прохода.

Он обошёл склад по периметру. Нашёл низкую стену, посмотрел вверх — крыша была совсем близко. Сашка подпрыгнул, ухватился за край шифера, подтянулся и оказался наверху. Осторожно заглянул вниз.

Но он уже не был тем мальчишкой, который боялся высоты и темноты. Он достал маленький карманный фонарик. Луч дрожал на ветру, скользил по шершавому шиферу. Сашка медленно вёл им вдоль крыши, вглядываясь в каждую щель.

И вдруг заметил: пара листов лежали неровно, чуть приподняты, будто плохо прибиты. Как будто кто-то когда-то уже пытался их снять… или просто халтурил.

Он прислушался — тишина. Только ветер посвистывал в щелях, словно подталкивал: «Давай».

Сашка осторожно коснулся одного листа.

— Нужен инструмент… — прошептал он. — Можно снять без шума.

Он понял: это его новый вход. Их шанс.

В квартире Павла было тихо. Нинка стояла у двери, снимая пальто, когда услышала быстрые шаги. Сашка вбежал на кухню, порылся в ящике стола — что-то металлически звякнуло. Он схватил отвёртку.

— Сашка, куда это ты так поздно собрался? — спросила Нинка, подозрительно глядя на него.

Он натянул шапку, стараясь говорить спокойно, но голос выдавал спешку.

— Нинка, не переживай. Я к Ибрагиму… они до двенадцати не спят. Мне нужно взять инструмент. Потом объясню.

Он выскочил за дверь.

Нинка смотрела ему вслед — настороженно, с растущим подозрением.

Добежав до дома друга, Сашка постучал в окно комнаты, где Валерка и Ибрагим обычно смотрели телевизор. Ибрагим выглянул и кивнул на калитку. Как только Сашка вошёл во двор, друг с братом вышли ему навстречу. Он сразу поделился новостью о заделанной дыре.

Ибрагим тут же отправился в дом, чтобы позвать отца. Эльхан, выйдя во двор, внимательно его выслушал.

— Сколько метров там?

— Может, шесть, — ответил Сашка.

Эльхан на мгновение задумался.

— Хорошо. Завтра куплю пару десятиметровых верёвок, чтобы вы смогли спуститься внутрь. Как куплю, сразу скажу вам. Не волнуйтесь, ребята.

Мальчишки выслушали его и разошлись.

Ночная добыча

Павел остановился у ринга, глядя, как мальчишки отрабатывают удары — быстрые, резкие, уверенные. В этом шуме, в запахе резины и пота было что-то, что всегда притягивало его: сила, дисциплина, возможность защитить себя. Он повернулся к дочери, будто увидел в ней ту же возможность.

— Женька, может, тебе лучше на бокс? — сказал он спокойно, но с какой-то надеждой.

— Ты будешь одной из первых девочек, которые там тренируются. Сильной станешь, красивой. Это в жизни пригодится. И мальчишки в школе, которые тебя обижают, — будут бояться. Ну что скажешь?

Женька резко остановилась, уставилась на него так, будто он предложил ей стать космонавтом.

— Папка, ты забыл, что я девочка, а не мальчик? — возмутилась она, но в голосе звучала детская обида. — Ты, как и Толик, хочешь сделать из меня мальчика?

Отец усмехнулся, вспоминая.

— А ты помнишь, как Толик пытался тебя превратить в мальчика?

Женька фыркнула, но улыбнулась — воспоминание было смешным, хоть и странным.

— Конечно, помню. Он надевал на меня свои брюки, давал гитару и таскал к своим друзьям. Я у него была как младший брат-заменитель.

Павел улыбнулся шире, но в глазах мелькнула тень — мысль о сыне, который скоро должен был выйти. Он на секунду замолчал, будто провалился в свои тревоги: как встретит Толик свободу, что будет дальше, сможет ли удержаться от старых ошибок.

Женьке было десять, и гимнастика уже стала частью её будней: строгие тренировки, растяжка, знакомый скрип пола. Но однажды, проходя мимо соседнего зала, она услышала музыку и остановилась.

За стеклом пары двигались плавно и красиво, будто скользили по полу, и в каждом шаге было что-то живое, свободное. Она смотрела, не мигая, и чувствовала, как внутри поднимается тихое, новое желание — попробовать самой.

Через несколько недель она уже занималась в классе классических латиноамериканских танцев. Ей нравилось, как музыка поднимает настроение, как тело откликается на ритм, как партнёры улыбаются друг другу, будто делятся маленькой тайной.

Дни были однообразные. После занятий за ней приходил отец вместе с Лией, которой было восемь. Он шёл с работы, забирал Лию из школы, и уже вдвоём они заходили в спортивную школу за Женькой. Девочки выбегали ему навстречу, каждая со своей сумкой, и они втроём выходили на улицу. Женька слушала, как Лия взахлёб рассказывает о своём дне, а отец кивает, иногда смеётся, иногда мягко поправляет её слова.

Иногда они шли в квартиру мачехи, а иногда — в квартиру отца. И в его квартире вечера становились спокойными и надёжными, будто стены сами держали тепло.

Девочки чувствовали, что здесь они по-настоящему у себя дома. Они ещё не понимали, почему так, но сердцем знали — именно здесь им хорошо.

Как обычно после тяжёлого рабочего дня, Павел Виноградов сначала забрал Лию из школы, потом зашел за Женькой в её танцевальный кружок и привёл обеих девочек к себе домой, собираясь приготовить им ужин. Но, открыв дверь, он неожиданно увидел в квартире свою среднюю дочь — Нинку.

— Нинка, а ты тоже тут? — удивился он.

Она молчала. Сидела, прижавшись и смотрела на отца настороженно, будто ждала, что он сейчас начнёт ругать или отправит её обратно к бабушке. В её взгляде мелькнуло что-то детское, забытое — страх быть лишней.

Павел, подумав, что младшим девочкам будет лучше под присмотром сестры, коротко огляделся, будто проверяя, всё ли сказал, и добавил:

— Ну ладно… тогда вот. Следи за сёстрами. Там есть крупы и макароны. Свари и накорми их. Я к другу ухожу, завтра зайду снова.

Нинка кивнула, но так и не решилась рассказать отцу о Сашке — слишком боялась его реакции.

Девочки крепко обняли отца на прощание. Он взял куртку, застёгивая молнию на ходу, и вышел.

Дверь хлопнула — гулко, пусто, так, что Женька и Лия вздрогнули. Звук ещё долго стоял в коридоре, будто подчёркивая: взрослые уходят легко, а дети остаются со своими страхами. Женька и Лия остались с сестрой.

Нинка смотрела на них с какой-то странной смесью зависти и раздражения — она давно не видела младших, и их чистые, доверчивые лица будто напоминали ей о том, чего у неё самой уже не было.

— Что, мачеха вас выгнала? — язвительно бросила она. — Она такая. Теперь вы у неё как две куклы: то играет, то выбрасывает.

Девочки не до конца поняли смысл её слов, но в голосе Нинки было столько горечи, что они невольно прижались друг к другу.

— Быстро за уроки! — резко приказала она.

Такого тона они никогда не слышали. Привыкшие к заботе и мягкости, Лия и Женька испуганно посмотрели на сестру.

— Привыкайте к нашей жизни, сестрички, — усмехнулась Нинка и отвернулась, будто ей было всё равно.

Поздней ночью вернулся Сашка и неожиданно попросил Нинку помочь ему на складе.

— Нинка, нам нужна твоя помощь. «Мы бы сразу принесли домой три мешка с разными овощами», — сказал он, едва переводя дыхание.

Нинка поморщилась — так, будто он предложил ей что-то совершенно невозможное, даже неприятное, что она и слышать не хочет. Участвовать в воровстве она не собиралась — такая мысль ей и в голову не приходила.

— Ты чё… — бросила она с отвращением. — Я не пойду.

Она даже не задумалась. Решение пришло мгновенно: вместо себя отправить младших сестёр.

— Сестёр возьми. Отец их от мачехи привёл — наверное, опять поругался… как всегда, — добавила она, уже отворачиваясь.

Нинка развернулась и пошла в комнату. Щёлкнула выключателем — резкий, холодный свет полоснул по глазам.

— Женька, Лия, вставайте, — сказала она без тени сочувствия. — Идите с братом, он всё объяснит по дороге. Одевайте Сашкины вещи, чтобы никто не заметил, что вы девочки.

Младшие сёстры, сонные, растерянные, потирали глаза. Они не понимали, что происходит, но уже знали: спорить бесполезно. Медленно поднялись, подошли к шифоньеру, открыли Сашкину полку. Достали брюки, свитера — грубые, широкие, пахнущие пылью и мальчишескими играми. Несколько секунд рассматривали одежду, будто надеялись, что всё это сон, и начали одеваться.

Нинка придвинулась ближе, дёрнула воротник, поправила рукава, натянула на них вязаные шапки почти до бровей. Девочки превратились в двух маленьких мальчишек — нелепых, круглых, тихих.

Они вышли в коридор и подошли к Сашке. Он ждал у двери — взбудораженный, решительный, будто ночь впереди была не пугающей, а необходимой.

Ночь действительно была длинной. И для каждого — по-своему.

Они пошли с Сашкой в сторону «Орлёнка», никак не понимая, почему их направляют к морю посреди ночи. Сашка идёт впереди. Младшие сёстры сзади — едва поспевают за ним. Женька, почувствовав неладное, подозрительно посмотрела на брата:

— Сашка, мы что, купаться идём?

— Нет. Всё потом объясню, — коротко ответил он, уклоняясь от объяснений.

Когда они добрались до склада там уже были Валерка и Ибрагим, которым требовалась помощь. Валерка надел петлю от каната себе на пояс, Ибрагим подтянул её покрепче. Вторую петлю закрепили на Сашке. Канат натянулся, и мальчишки осторожно спустили его вниз, в тёмное нутро склада.

Сашка не долетел до пола — сразу оказался на ящике. Ибрагим бросил ему верёвку с привязанным мешком. Сашка включил карманный фонарик: дрожащий луч скользил по ящикам, по пыльным крышкам, по овощам. Он быстро наполнял мешки — морковь, капуста, картошка, всё шло в дело.

Сверху Валерка и Ибрагим тянули мешки на крышу.

Женька и Лия, сидя на корточках, раскладывали овощи из полного мешка в другие — маленькие руки работали быстро, стараясь не отставать от мальчишек.

Вскоре Ибрагим и Валерка подняли Сашку наверх. Они бросили верёвки в свои мешки, спрыгнули с крыши и подтянули ношу за собой. Остальные последовали за ними — тихо, быстро, будто это была их обычная ночная работа.

По тёмным переулкам они шли цепочкой.

Сашка, Валерка и Ибрагим — впереди, с наполовину заполненными мешками.

Женька и Лия — позади, тащили один мешок вдвоём, медленно, спотыкаясь на каждом камешке.

Сашка оглянулся, увидел, как тяжело им идёт, и остановился. Он бросил свой мешок прямо на землю и побежал к сестрёнкам. Подхватил их ношу, дотащил до своего мешка, перевёл дух — и снова все двинулись дальше.

Шли медленно, с частыми остановками. Каждый раз, когда девочки начинали отставать, Сашка снова бросал свой мешок и бежал к ним — подхватывал тяжёлую ношу, помогал, подталкивал, подбадривал.

Ночь казалась бесконечной. Дорога тянулась, как тёмная лента, и только редкие огоньки вдалеке напоминали, что где-то есть люди, тепло, дом.

Но наконец они дошли.

У дома Павла было тихо — та глубокая, неподвижная тишина, которая бывает перед рассветом, когда весь мир будто задерживает дыхание.

Сашка постучал в окно. Через мгновение окно приоткрылось — Нинка выглянула наружу. Сашка и девочки снизу подталкивали мешок, а она ловко втягивала его внутрь, будто делала это не впервые.

В это время Валерка и Ибрагим уже сворачивали к дому Ибрагима, таща свои мешки по пустынной улице. Ночь была холодной, но они шли быстро — привычно.

В квартире Павла девочки стояли перед Нинкой, всё ещё в Сашкиной одежде, с красными от ветра лицами. Нинка закрыла окно, повернулась к ним и сказала жёстко:

— Только попробуйте сказать папке, что были на складе. Больше никогда сюда не придёте.

Женька и Лия испуганно переглянулись. Они впервые почувствовали, что мир взрослых — это не только забота, но и страх, и тайны, которые нельзя рассказывать.

На следующий день Павел снова привёл младших дочерей — Женьку и Лию — в свою квартиру. С Валей у него всё чаще не ладилось. Он не хотел, чтобы девочки слышали очередные ссоры с мачехой, и потому забирал их к себе всё чаще, будто прятал от шума и злых слов.

Войдя в комнату, он увидел среднюю дочь Нинку.

— Нинка, ты работу ищешь? — спросил он, будто между делом.

Она вздрогнула, испуганно кивнула:

— Да, ищу.

— Хорошо. А пока присматривай за сёстрами. Накорми их. «Они поживут с тобой», — сказал он, уже натягивая куртку. — Я к другу. Завтра зайду.

Младшие девочки поцеловали отца, прижались к нему на секунду — как к единственной тихой точке в их беспокойном мире. Павел погладил их по головам и вышел. Дверь закрылась мягко, но всё равно оставила после себя ощущение пустоты.

Сашка от нечего делать весь день слонялся неподалёку от склада. Он сидел на холодных камнях, поджав ноги, и внимательно наблюдал за тем, что происходит вокруг.

К обеду он заметил движение: грузчики начали разгружать вагон с дынями. Тяжёлые, полосатые, они катились по доскам, глухо стукаясь друг о друга. Мужики переговаривались, ругались, смеялись — работа кипела.

Сашка не сводил глаз. Он ждал, пока рабочие закончат и разойдутся. Когда последний грузчик ушёл, хлопнув дверью склада, Желание полакомиться дынями побудило его пойти туда ночью.

Сашка поднялся, стряхнул пыль с брюк и поспешил домой — в голове уже созрел план.

На кухне было темно и тихо. Лампочка под потолком тускло мерцала, будто вот-вот погаснет. Сашка уже решил: он не станет говорить Валерке и Ибрагиму о своём плане — возьмёт с собой только сестрёнок.

Он вошёл в комнату и сказал:

— Нинка, мы идём за дынями.

Она даже не удивилась — только коротко кивнула, как будто давно ждала, что брат что-то придумает:

— Хорошо. Сейчас разбужу сестёр.

Нинка прошла в комнату и щёлкнула выключателем. Резкий свет разрезал темноту, вспыхнул на стенах, на разбросанных игрушках, на лицах девочек.

— Женька, Лия, вставайте, — сказала она спокойно, без нажима, но так, что спорить не приходило в голову. — Идите с Сашкой.

Девочки зашевелились под одеялами — сонные, растерянные, но уже привыкшие к тому, что ночи в этом доме редко бывают спокойными. Они поднялись, потирая глаза, и послушно потянулись к брату.

Сёстры снова надели Сашкины вещи — широкие брюки, растянутые свитера, шапки, сползающие на глаза — и пошли в знакомом направлении, к складу. Ночь была тихой, только ветер шуршал в сухих кустах.

На крыше всё повторилось почти так же, как в прошлый раз. Сашка отодвинул лист шифера и наклонился к Женьке, стараясь говорить спокойно, почти шёпотом:

— Женька, я тебя опущу вниз, в склад. Не бойся, ты будешь на канате. А по другой верёвке я спущу мешок — ты будешь складывать туда дыни, пять-шесть дынь хватит унести. Я подниму их наверх.

Он надел одну петлю себе на пояс, другую — Женьке. Лия помогла ему удержать верёвку, и вместе они осторожно спустили сестрёнку в тёмное нутро склада.

— Женька, наполняй мешок дынями, — тихо сказал Сашка сверху.

— Мне страшно, Сашка… — прошептала она, стоя на ящиках, окружённая густой темнотой.

— Там никого нет. Не бойся. Клади дыни в мешок.

Женька на ощупь находила тяжёлые, прохладные плоды и укладывала их в мешок. Сашка тянул верёвку, поднимая добычу наверх, а Лия быстро перекладывала дыни в другой мешок.

— Женька, поищи ещё что-нибудь в ящиках, — снова позвал Сашка.

— Где? Тут темно… ничего не видно. Дай фонарик.

— У меня нет фонарика, он у Ибрагима. Руками щупай. Может, рядом с тобой стоят ящики.

Женька вытянула руки в сторону и нащупала деревянный ящик. Внутри оказалась морковь. Она начала наполнять мешок, но вскоре коснулась другого ящика — там была картошка.

Картошку она любила с детства — без неё не могла есть суп, плакала, и тогда все дети отдавали ей свои кусочки. Теперь, ощупав знакомые клубни, она улыбнулась в темноте и добавила их в мешок.

Когда мешок был полон, она дёрнула за верёвку. Сашка поднял его, заглянул внутрь и, увидев картошку, невольно улыбнулся — Женька нашла своё любимое. Затем он вместе с Лией вытянул сестрёнку наверх.

На дороге к дому Сашка закинул мешок с дынями себе на плечо — всего шесть, но каждая тяжёлая, как камень.

Женька и Лия тащили вдвоём свой мешок — наполовину заполненный овощами.

Сашка шёл впереди, но постоянно оглядывался. Каждый раз, когда девочки начинали отставать, он останавливался, бросал свой мешок на землю и бежал к ним. Подхватывал их ношу, помогал протащить её вперёд, возвращался к своему и снова поднимал его на плечо.

Так, с остановками, с тяжёлым дыханием и дрожащими руками, они медленно продвигались по ночной улице.

Наконец показался дом отца. Добравшись до дома, он постучал в окно Нинке.

Она открыла окно, уже волнуясь из-за их долгого отсутствия.

— Вы что так долго? Я уже начала волноваться за вас.

Сашка молча поднял тяжёлый мешок, а Нинка, схватив его, тянула вверх, пока брат подталкивал снизу. Второй мешок удалось поднять всем вместе, приложив усилия.

Открыв их, Нинка радостно улыбнулась: внутри лежали дыни и картошка.

— Нинка, я решил завтра отнести бабушке картошку и пару дынь, — поделился Сашка.

— А как ты один это всё потащишь? — удивилась Нинка.

— Я подожду Женьку после школы, и мы вечером отнесём, — ответил он, глядя на Женьку. После ночного похода на склад она казалась ему смелой и решительной.

— Бабушка, да и Томка, живёт у Люськи, наверняка тоже голодные. Я хочу к ним зайти,

— добавил Сашка скучая по родным.

— А если старшая сестра Алька увидит? Она же начнёт расспрашивать, откуда это всё. «Что тогда?» — осторожно спросила Нинка.

— Скажу, что тётя Маша дала, — уверенно ответил он.

— Ну хорошо. Тогда занеси что-нибудь и Альке — у неё ведь дети, — смягчилась Нинка.

— Ладно, Лия пойдёт с нами, иначе мы столько не донесём. Женька ещё маленькая.

— Хорошо, пусть завтра идёт с вами. А сейчас я порежу дыню, так хочется её попробовать, — с улыбкой сказала Нинка.

Она нарезала дыню и предложила по кусочку сёстрам.

— Женька и Лия, берите кусочки и идите спать. Завтра вам в школу.

Сёстры, уставшие, съели по кусочку сладкой дыни и отправились отдыхать.

Шайка Виноградовых

На другой день, когда отец пришёл с дочерями в квартиру, Сашка прятался в шифоньере — всё ещё боялся наказания за побег из интерната. Он и Валерка ослушались его, сбежали, и теперь вынуждены были скрываться, затаив дыхание при каждом шаге взрослых.

Когда отец ушёл, Нинка сразу принялась собирать овощи и дыни — ловко, быстро, будто давно знала, что этот момент наступит. Она уложила всё в сетки и мешок, и дети отправились к бабушке.

Сашка нёс на плече полмешка картошки — тяжёлый, неудобный груз, который всё время перетягивал его в сторону. Сестрёнки шли рядом, каждая держала в руках сетку с дыней. Им приходилось останавливаться: девочки ставили сетки на землю, переводили дух, снова поднимали их и шли дальше.

Дорога тянулась долго. Ноги гудели, плечи ныли, но они упорно шли вперёд — маленькая процессия, в которой каждый нёс свою ношу.

Наконец дети добрались до бабушкиного дома.

Бабушка, увидев внуков, приятно удивилась и, услышав о щедрости тёти Маши, начала молиться за её благополучие.

— Бабушка, а можно нам взять немного овощей для наших сестёр? — спросил Сашка.

— Конечно, Санек. Надо всем помочь, — ответила бабушка, кивнув и с улыбкой взглянув на него.

Она поделила картошку между всеми, разложив её в сетки для старших внучек. Затем отрезала себе половину дыни, а другую предложила отнести Томке, а целую дыню — Альке и её детям. Сашка взял сетку и благодарно посмотрел на бабушку.

— Спасибо, бабушка.

Внуки получили свои сетки, теперь нести их было легче, и они отправились в горку в рыбацкий посёлок, где жили обе старшие сестры.

Палата

Сашка снова пришёл в себя, услышав голоса вокруг. Он приоткрыл глаза и заметил, что лежит в палате. На первый взгляд, одно из лиц показалось ему знакомым, но он никак не мог вспомнить, откуда знает этого человека.

Это лицо мне знакомо… Сашка напрягся, стараясь вспомнить, и вдруг осознал.

Ах да… это же моя старшая сестра — Аля. Алька.

Сашка попытался сфокусировать взгляд, но всё плыло, будто между ним и миром стояла мутная стеклянная стена. Он различал только силуэт — знакомый, родной, тот, что всегда появлялся в самые трудные моменты.

В это время Аля стояла у кровати и говорила с врачом. Голос врача был спокойный, ровный, но в нём слышалась усталость человека, который слишком часто видит боль.

— Что он ел? «Он получает какие-нибудь обезболивающие?» — спросила Аля, не сводя глаз с брата.

— Сначала мы вводили более слабые препараты, — ответила врач, — но боли усилились, и теперь колем сильные.

Она посмотрела на Сашку внимательно, почти с жалостью.

— У него очень сильные боли. Он кричит и умоляет облегчить страдания. Мы отслеживаем, насколько помогает доза, и при необходимости увеличиваем её.

Врач покачала головой — не осуждающе, а с тем тихим уважением, которое появляется перед человеком, выдержавшим слишком много.

— У нас ещё не было такого пациента. Бог дал ему возможность так долго жить — значит, он ещё что-то не завершил в этом мире. Представьте, он живёт с половиной лёгкого.

Сашка снова попытался разглядеть женщину. Лицо её расплывалось, но голос оставался отчётливым — как будто звучал прямо внутри него. Он хотел что-то сказать, но дыхание сбилось, и он только моргнул, цепляясь за сознание.

Да, это моя старшая сестра, Алька. Как же она изменилась… Когда успела постареть? — Аля… — еле слышно прошептал он.

Сестра не услышала. Тогда он собрал всю оставшуюся силу и, как ему показалось, громко крикнул.

— Алька!

— Да, Саша, — услышала сестра его полушёпот и так же тихо ответила. — Что, Санек, нужно?

Она произнесла это с той ласковостью, которой бабушка когда-то называла его в детстве.

— Алька, я не выдержу так долго. Он с трудом перевёл дыхание. — Я умираю…

— Ты что, Санек?! — воскликнула она, шокированная его словами. — Врач сказал…

Сестра взглянула на женщину в белом халате.

— Ты ещё поживёшь! Если дожил до сорока лет, то…

Сашка нахмурился.

Что? Я сплю? Она говорит, что мне сорок! Какая смешная сестра. Я бы посмеялся, но дышать слишком тяжело. Мне всего шестнадцать, я точно знаю, сколько мне. Я только освободился, а она говорит про сорок… Стареет, похоже, очень быстро.

Сашка терялся во времени. Когда он просыпался, ему казалось, что это лишь следующий день. На самом же деле с тех пор прошла целая жизнь.

Может, это из-за болезни Алька так выглядит, будто ей уже под пятьдесят? Мелькнула у него мысль, и в этот момент он снова отключился.

— Саша, Санек… Сашка! — позвала его Алька, вытирая набежавшие слёзы…

Саша снова провалился в темноту, а когда очнулся, жизнь уже успела пойти дальше своим чередом.

Тихие подношения

Братья Виноградовы превратились в настоящих кормильцев, а Нинка их поощряла. Отец был занят своими проблемами с женой и не подозревал, где живут его сыновья и чем промышляют. Братья регулярно приносили домой разные продукты.

Сашка тащил всё на своих плечах, заботясь о сёстрах и бабушке, а Валерка продолжал поддерживать семью Ибрагима, с которой успел хорошо подружиться.

На следующий день, ближе к вечеру, братья решили, что помогать нужно не только Нинке и Ибрагиму. Они вспомнили о бабушке, о старших сёстрах — Альке и Томке. И с того дня их ночные походы стали шире, почти как маленькая тайная миссия.

Сначала они пошли к бабушкиному дому.

Двор был тихий, пахло морем и мокрыми досками.

Мальчишки подтащили пол мешка с овощами к двери, постучали — коротко, чтобы бабушка услышала, но не успела выйти. Поставили мешок у порога и быстро скрылись в темноте.

Потом — к дому Альки.

Там горел слабый свет в окне, и слышались голоса.

Братья поставилип полмешка под дверью, постучали и ушли, не дожидаясь, пока кто-то выйдет. Они не хотели объяснений, не хотели вопросов — просто помогали, как могли.

Затем — к дому Томки.

Валерка и Сашка тащили вместе полмешка.

Поставили у двери, постучали и растворились в вечерних сумерках, будто их и не было.

На следующий день они снова вернулись к овощному складу.

Шайка Виноградовых — действовала уже уверенно, почти профессионально. Сашку снова опустили на верёвке вниз. Он быстро наполнял мешки — морковью, картошкой, луком, чем придётся. Мальчишки тянули добычу наверх, уходили домой, возвращались снова, будто ночь была бесконечной и принадлежала только им.

Они работали молча, слаженно, как маленькая команда, у которой есть цель — накормить своих.

Утром на складе стояла непривычная тишина. Почти все ящики были пусты, а по полу валялись раздавленные плоды — следы ночных вылазок. Хозяин, хмурый, невыспавшийся, остановился посреди прохода, оглядел беспорядок и вдруг поднял голову.

В крыше зияла узкая щель, через которую пробивался свет.

Он сразу всё понял: воришки нашли другой путь.

Хозяин выругался, позвал рабочих и приказал осмотреть крышу. Через несколько минут, убедившись, что лаз действительно использовали, он дал распоряжение перекрыть всё металлическими листами — так, чтобы ни один мальчишка больше не пролез.

Через пару дней, глубокой ночью, шайка снова пришла на крышу склада. Они шли привычными переулками, переглядывались, шептались — уверенные, что всё будет как всегда. Но, добравшись до места, остановились как вкопанные. Крыша блестела свежим металлом. Щель была закрыта наглухо.

Сашка первым подошёл ближе, провёл рукой по холодному железу. Валерка тихо выдохнул. Ибрагим опустил голову. Никто не сказал ни слова — разочарование было слишком сильным.

Они развернулись и ушли в темноту, понимая, что их ночные походы закончились.

Арбузы

Нинка спала до полудня после ночных гулянок.

Женька стояла у доски с указкой, отвечала учителю.

Лия сидела за партой, уткнувшись в раскрытую книгу.

А Сашка, как всегда, слонялся возле склада, наблюдая за тем, что происходит.

У платформы стоял вагон. Грузчики выгружали огромные арбузы — тяжёлые, полосатые, блестящие от утренней росы. Сашка спрятался за большим камнем и ждал, пока рабочие разойдутся. Когда последний ушёл, он ловко забрался на вагон.

Люк был открыт.

Внутри лежали ещё несколько десятков арбузов.

Сашка спрыгнул на землю и помчался к дому Ибрагима. Постучал в окно. Через минуту появились Валерка и Ибрагим. Сашка быстро рассказал о вагоне, и троица сорвалась с места.

По дороге они забежали в дом отца. Нинка, сонная, раздражённая, но уже привыкшая к их ночным вылазкам, махнула рукой:

— Ладно. Берите сестёр. Быстро.

Женька и Лия снова натянули Сашкины вещи, и вся компания направилась к складу.

Ночью они оказались на крыше.

Все подростки один за другим прыгнули на вагон, как будто делали это всю жизнь. Сашка и Валерка открыли люк шире и осторожно спустили Женьку внутрь.

Тем временем у диспетчерской стоял машинист. Он заметил издалека какие-то тени на крыше вагона, который подогнал ещё утром. Нахмурился, сел в тепловоз и поехал к складу.

Женька стояла внутри вагона, прямо на арбузах. Тяжёлые плоды покачивались под её ногами. Вдруг сверху послышались быстрые шаги — кто-то убегал. Потом всё стихло.

Она осталась одна.

И тут она услышала гул приближающегося локомотива.

Машинист поднялся на вагон. Увидел открытый люк, наклонился, посветил внутрь фонариком.

— Ах, тут пацан… — удивился он. — Что ты тут делаешь? А я сейчас подцеплю вагон

и увезу тебя в милицию!

Он развернулся и пошёл цеплять вагон к тепловозу.

Женька стояла внутри, окружённая арбузами, как в каменном мешке. Она испугалась — сердце забилось так быстро, что казалось, его слышно в темноте. Когда машинист ушёл, чтобы выполнить своё обещание и прицепить вагон, страх накрыл её волной. Она лихорадочно пыталась сообразить, что делать. В голове вдруг всплыли бабушкины молитвы — как будто кто-то протянул ей руку в темноте, удерживая от паники. Холодная дрожь пробежала по спине: момент решения приближался.

Внезапно лунный свет прорезал темноту и осветил угол вагона. В этом зыбком полумраке Женька увидела силуэт — и узнала лицо матери. Она думала, что воспоминания о ней давно растворились, но в эту минуту страха мать будто вернулась — чтобы поддержать, чтобы подсказать.

Женька сразу поняла, что должна делать. Она подсунула под люк ещё несколько арбузов, прыгнула, как акробатка, ухватилась за край сначала одной, потом другой рукой, с трудом подтянулась — и оказалась наверху.

Она вылезла наружу. Пальцы дрожали, ноги скользили по металлу, но она всё-таки выбралась. Побежала по крыше вагона, почти не чувствуя под собой железа, потом — прыжок на крышу склада. Пробежала по ней, спрыгнула вниз и, едва переведя дыхание, свернула за угол.

Там стояла вся шайка — Валерка, Сашка, Ибрагим и Лия.

Все смотрели на неё так, будто увидели привидение.

— Молодец, Женька, — сказал Валерка.

Ибрагим хлопнул её по плечу:

— Молодец. Не испугалась.

Сашка шагнул ближе, всё ещё не веря:

— Как ты так смогла сама вылезти?

Лия тихо добавила:

— Я испугалась за тебя.

Женька стояла перед ними, растерянная, бледная, не в силах вымолвить ни слова. Казалось, она всё ещё слышит гул тепловоза.

И хотя они остались без арбузов, они довольные шли по домам.

Женька шла по дороге, её всё ещё трясло от страха — от темноты вагона, от прыжка, от того странного, почти нереального мгновения, когда она увидела мамино лицо.

Казалось, сердце до сих пор не могло успокоиться.

Когда дети вернулись домой, Нинка только разочарованно вздохнула — они снова пришли с пустыми руками. Но Женька не стала ничего объяснять. Она быстро забралась в кровать, укрылась с головой и закрыла глаза.

Сразу всплыло всё: тесный вагон, лунный свет, холодный металл под пальцами, и — самое главное — мама. Женька была напугана до глубины души. Воспоминание о матери одновременно причиняло боль и давало утешение, будто кто-то на секунду обнял её в темноте.

Она тихо заплакала. Как же ей хотелось прижаться к маме, спрятаться у неё под рукой, забыть обо всём — о ночных вылазках, о страхе, о бесконечной ответственности, которая давила на неё, как на взрослую.

Вытерев слёзы, Женька глубоко вдохнула. «Больше никогда», — сказала она себе твёрдо.

Она хотела только одного — уехать к бабушке, туда, где тепло, где её любят, где можно быть ребёнком хотя бы иногда.

Но прежде, чем «завязать», ей пришлось побывать ещё на одном деле.

План кражи

Однажды вечером они, как обычно, сидели в палисаднике у Ибрагима. Сумерки уже легли на посёлок, воздух пах пылью и морем. Ибрагим наклонился к Сашке и Валерке, понизил голос — так, будто собирался открыть им государственную тайну.

— Пацаны… — он ухмыльнулся с гордостью. — Мой отец всю неделю работал на доставке товаров в магазин-павильон «Электроники» у вокзала. Пока все разгружали, он умудрился отключить сигнализацию в подсобке. Лампочка горит — будто всё в порядке. Продавцы ничего не заметят. Когда будут закрывать магазин, тоже ничего не поймут. Сигнализация не сработает, если туда залезть. Он перерезал провода там, где надо. И как раньше — сломал кусок пластиковой панели. Поставил товар так плотно, что дыру у входа теперь вообще не разглядеть. Будто её и не было.

Он профессионал.

Ибрагим улыбнулся ещё шире:

— И ещё… отец сказал: всё, что мы принесём, он продаст. А деньги разделит на нас четверых.

У братьев загорелись глаза.

Своих денег у них никогда не было — мысль об этом кружила голову.

— Ну что… пойдём сегодня ночью? — продолжил Ибрагим. — Пока продавцы дыру не нашли. Там же эти огромные коробки с телевизорами стоят — из-за них вообще ничего не видно. Но долго так не будет. Как быстро они поймут, что панель просто коробками заставлена? Надо спешить. Когда нам ещё так повезёт.

Сашка выпрямился, неожиданно серьёзный, почти взрослый.

— Пацаны… нужно всё хорошо проверить. Я не хочу, чтобы нас милиция поймала. Давайте отложим до завтра.

Все молча кивнули.

Согласились без споров — Сашка умел говорить так, что ему верили.

Вернувшись домой, Сашка поделился новостью с Нинкой.

— Отец Ибрагима отключил сигнализацию в «Электротовары», пока грузчики разгружали грузовик. Теперь он хочет, чтобы мы забрали всё, что сможем унести. Нинка, я уже был там, видел сломанную стену, но мне нужна помощь.

— Бери Женьку, — быстро предложила Нинка, загоревшись идеей.

Лия осталась у мачехи, а Женька идти к ней не хотела.

Разбудив Женьку, Нинка строго сказала:

— Иди с Сашкой.

— Куда? Не пойду! Нас поймают, и папка на меня обидится.

— Иди, сказала! Иначе больше не оставлю тебя здесь. Придётся отправить тебя к мачехе, как Лию.

Женька, зевая, нехотя поднялась.

— Опять склад? Я боюсь! Там темно, и нас могут поймать, — вздохнула она.

— Это не склад. Иди, сказала!

Сашка первым выскользнул через окно, а Нинка, крепко удерживая Женьку за руки, буквально вытолкнула её следом. Женька всё ещё сомневалась, но Нинка настойчиво подталкивала её к Сашке.

В это время молодой милиционер из дома напротив случайно заметил происходящее через своё окно. Его внимание сразу привлекла сцена, где кто-то выпрыгивал из соседнего дома, и он поспешно выбежал на улицу.

— А это ты! — удивлённо произнёс он, узнав Женьку, которую часто видел на лавочке с его подругой.

— Да, это я, — тихо ответила Женька, сонно потирая глаза.

Молодому милиционеру было двадцать пять лет. Он встречался с восемнадцатилетней девушкой Настей из соседнего двора, что находился прямо напротив его дома. Настя любила выходить за ворота и садиться на лавочку, ожидая своего парня. Она чувствовала взгляды соседей из других дворов, и ей было неловко сидеть одной. Но стоило ей увидеть кудрявую десятилетнюю Женьку, как она тут же приглашала её составить компанию, угощала семечками, и они сидели вместе — восемнадцатилетняя Настя и десятилетняя Женька — весело лузгая и поплёвывая по сторонам.

Когда наконец появлялся кавалер Насти — молодой милиционер, недавно переехавший в их район, — она прощалась с Женькой и оставалась на лавочке с ним. Так милиционер познакомился с веселой соседской девчушкой Женькой.

— Дети, куда это вы собрались ночью? — строго спросил милиционер.

— Я её брат, Сашка, — быстро ответил он, как его учила Нинка. — Мы идём к бабушке, она заболела.

— Почему через окно, а не через ворота? — продолжал допытываться милиционер.

— У нас во дворе сосед выпускает ночью злую овчарку, мы её боимся, — с серьёзным видом пояснил Сашка.

— Ах да, слышал я о вашей собаке. Ладно, идите, — проворчал милиционер и направился обратно домой.

Сашка с Женькой, не теряя времени, двинулись в сторону магазина. На месте он наклонился к Женьке, строго, почти по-взрослому, прошептал:

— Женька, жди здесь. Не отходи.

Он сказал это так, что спорить было невозможно.

Женька присела у стены магазина, обхватила колени руками. Ночь была тихой, тёплой, но внутри всё дрожало от тревоги. Она смотрела на редкие огоньки вдалеке.

Постепенно веки стали тяжелеть. Она уткнулась лбом в колени, пытаясь не заснуть, но усталость накрыла её, как тёплое одеяло.

Женька задремала — маленькая девочка, оставленная ждать в ночи, доверяющая брату больше, чем самой себе.

Сашка толкнул пластиковую панель — она чуть подалась, но дальше не двигалась: за ней упиралась огромная коробка с телевизором, полностью перекрывая проход. Тогда он упёрся обеими ногами, почти лёг на спину и со всей силы толкнул панель, а вместе с ней — тяжёлую коробку. Коробка глухо скользнула внутрь павильона, освобождая узкий лаз.

Он сразу пролез в дыру, втягивая живот и плечи. Внутри было темно, пахло картоном и новой техникой. Он пригнулся и пошёл на корточках между коробками, осторожно, чтобы ничего не задеть.

У стеллажа он остановился. На полке стоял маленький переносной телевизор — новый, блестящий. Рядом — транзистор. Чуть выше — проигрыватель.

— Транзистор бы пригодился… — пробормотал он себе под нос. — И во дворе слушать… И на море летом… И проигрыватель тоже — пластинки дома крутить…

Он быстро сложил всё в мешок, оглянулся, прислушался к тишине. Ничего. Только собственное дыхание.

Снаружи, у магазина, Женька спала, обняв колени.

Сашка тихо коснулся её плеча.

— Вставай, — прошептал он.

Она открыла глаза, увидела, как он проталкивает тяжёлый мешок через дыру. Мешок был полный — так полный, что она даже не сразу поверила.

Сашка выбрался сам, закинул мешок на плечи. Женька помогла ему сзади, придерживая, чтобы он не свалился.

Они пошли домой молча — ночь была слишком густой, а добыча слишком тяжёлой, чтобы говорить. Вместе они доставили тяжёлый мешок домой и подняли его к Нинке.

Открыв мешок, Нинка обрадовалась: внутри лежали небольшой переносной телевизор для дачи, проигрыватель и портативный транзистор.

Женька стояла рядом и заглянула внутрь. Десятилетняя девчушка сразу поняла, что они ограбили магазин. Осознание ударило резко, как пощёчина. Её никто не спрашивал, никто не объяснял — просто отправили воровать, будто это само собой разумеется.

Страх снова подступил к горлу.

Хватит. «Больше никогда», — сказала она себе твёрдо, почти сердито.

Ей не хотелось оставаться в квартире с Нинкой ни минуты.

Дети быстро легли спать, а Нинка, довольная добычей, включила новый транзистор. Поймав волну с красивой музыкой, она решила сделать уборку и начала мыть полы, напевая под мелодию, будто всё происходящее было обычным вечером, а не преступлением.

Женька лежала в темноте, слушала музыку из кухни и чувствовала, как внутри всё сжимается. Она знала: так больше не будет. Она уйдёт. Она выберется. Она уедет к бабушке — туда, где никто не заставляет её делать то, что страшно и неправильно.

А Нинка сначала категорически не хотела ни с кем делиться добытым, но в конце концов не выдержала. Она отправилась к Томке и принесла ей в мешке проигрыватель и переносной телевизор, по дороге рассказав о братьях.

Томка сразу сузила глаза.

— Вы что там творите? — прошипела она вполголоса, впуская Нинку внутрь. — Куда ты смотришь? Ты же за старшую. Ну и дел натворили… А если отец узнает — вам же попадёт…

Она бросила взгляд на мешок. Несколько секунд молчала, будто взвешивала, стоит ли вообще это брать. Потом тихо сказала:

— Ладно. Я возьму. Но только никому не говори, куда ты их отдала.

Нинка кивнула — быстро, почти виновато. Поставила мешок на пол и отступила к двери, готовая исчезнуть так же тихо, как пришла.

Под бабушкиным крылом

На следующий день, по пути в школу, Женька сказала отцу:

— Папка, я скучаю по бабушке. Хочу жить у неё.

Павел удивлённо посмотрел на дочь.

— Женька, что ты такое говоришь?

— Я уже большая, — твёрдо ответила она. — Я знаю дорогу к бабушкиному дому.

Эти слова огорчили Павла. Он не понимал, почему дочь вдруг решила уйти от Нинки. Ему казалось, что это всего лишь детский каприз. Он надеялся, что со временем Женька станет частью его новой семьи — он не хотел разделять её с Лией. Но Женька была непреклонна: она действительно скучала по бабушке и настаивала на своём.

Вспоминая, как ушли его младшие сыновья, Павел почувствовал тревогу. Он понимал: упрямая Женька могла поступить так же — уйти в неизвестность, не оглядываясь. Это пугало его сильнее, чем её желание жить у бабушки. Павел тяжело вздохнул и принял решение: лучше отпустить, чем потерять.

Когда бабушка сутками дежурила на работе, она не только вязала внукам носки — она увлечённо читала. Коллеги знали о её любви к книгам и приносили ей всё, что могли найти. Оставшись одна после отъезда внуков, она погружалась в чтение, чтобы не чувствовать одиночества. Книги шли одна за другой, и она запоминала их удивительно легко, будто каждая становилась частью её самой.

Какое же счастье она испытала, когда однажды подросшая Женька пришла и сказала:

— Бабушка, я больше не уйду от тебя и буду жить только с тобой, а не с мачехой.

— А отец знает, что ты остаёшься у меня? — спросила бабушка.

— Конечно, знает. Он сам меня привёл. Только во двор не заходил — оставил у калитки и ушёл. Он боится тебя, бабушка, ты его всегда ругаешь, — Женька усмехнулась.

Бабушка крепко обняла внучку, провела рукой по её волосам и, улыбнувшись, предложила чай. Она достала пару шоколадных конфет — тех самых, которыми её угостила подружка, старушка Танечка, — и осторожно положила их перед внучкой.

Женька взглянула на сладости, задумалась на секунду, а потом протянула одну бабушке:

— Бабушка, давай поделим.

Старушка удивлённо подняла брови, но тут же улыбнулась — мягко, с нежностью:

— Ах ты моя хорошая, спасибо.

Она аккуратно развернула обёртку и посмотрела на внучку, которая тоже наслаждалась угощением. И вдруг вспомнила: маленькая Женька, заплаканная, с красными глазами, и дети, которые приносили ей конфеты, чтобы она успокоилась и не начала кашлять. Тогда она брала сладости, но слёзы всё равно текли.

А теперь — выросла, стала доброй, внимательной, заботливой. Бабушка не смогла сдержать слёз, видя, как изменилась её девочка.

Чтобы Женьке не было скучно, бабушка перед сном рассказывала ей истории из любимых книг — увлечённо, живо, так, будто сама только что вернулась из тех миров.

Несмотря на то что Женька любила танцевать, она бросила танцы и переехала к бабушке из-за Нинки. Но она ни о чём не жалела. С готовностью взялась помогать по хозяйству, и времени на танцы больше не оставалось. Даже так она чувствовала себя счастливой девочкой.

Жизнь с бабушкой стала для неё тихим убежищем, где никто не мог втянуть её в неприятности — особенно Нинка, к которой Женька никогда не испытывала тёплых чувств. Она стремилась забыть прошлое, ту жизнь, где Нинка толкала её в криминал.

После школы Женька с радостью спешила к бабушке, а Лию, как обычно, забирал отец к мачехе.

Каждый вечер, возвращаясь домой, Женька ощущала, как внутри становится спокойнее: здесь её никто не заставит делать то, что страшно и неправильно; здесь можно просто жить — тихо, честно, по-детски.

Детская обида

Каждую пятницу после школы Женька отправлялась на работу к отцу, зная, что он уже привёл из школы Лию. Она шла по бульвару, затем сворачивала к морской спасательной станции и входила через ворота.

Сёстры, увидев друг друга, радостно бросались в объятия и тут же придумывали игры. Они бегали между лодками, прятались в кабинете, где висели спасательные костюмы, или играли с маленькими щенками овчарки. Им было так весело вместе, что расставаться не хотелось. Каждая пятница становилась для них маленьким праздником.

В субботу они снова встречались, играли и бегали по двору. С самого детства Женька была наблюдательной. Она быстро заметила, что Лия всегда одета в новые, красивые платья, а сама она носила старые вещи, доставшиеся от четырёх старших сестёр. Платья давно потеряли яркость, кое-где были заштопаны, а её сандалии, потрёпанные и с дырками на подошве, едва держались. Но больше всего её смущали именно платья — обветшалые, чужие, вызывающие стыд.

Постепенно она научилась скрывать неловкость молчанием. Ей не хотелось никуда выходить. Подруг у неё не было — только соседские девчонки, намного младше. Женька становилась всё более замкнутой, избегая чужих взглядов.

Будучи ребёнком, она никак не могла понять, почему одной девочке всегда достаются новые вещи, а другой — нет. Иногда ей казалось, что всё дело в том, что Лия была родной дочерью Вали, а она — чужая.

Возвращаясь к бабушке, Женька с тихой грустью рассказывала о встречах с сестрой: как они играли, смеялись… и как на Лии было то самое красивое платье, которое она запомнила до мелочей — цвет, блеск ткани, даже запах свежей стирки.

Однажды после очередной встречи с сестрой, она расплакалась и спросила бабушку:

— Бабушка, я что, не родная для моего папки и всем вам?

Бабушка, вытерла слёзы внучки, и сама прослезилась, услышав такие слова.

— Нет, милая, ты нам всем родная. Почему ты так думаешь?

А про себя бабушка вспомнила, как зять Павел выражал свою любовь к Женьке. Никого он так не любил, может быть, потому что мечтал о сыне.

— В нашей семье мы всегда звали тебя не Женей, а Женькой, как твой папа называл тебя при твоей маме. Это имя дорого нам, оно напоминает о твоей маме, ведь они так звали тебя вместе. У папы сейчас трудности, но всё наладится, и вы снова будете вместе. Потерпи немного, дорогая внучка. Потерпи.

— Бабушка, но почему он мне ничего не покупает? У Лии красивые платья, а я ношу старое, даже не знаю, чьё оно было!

— Милая, не говори так. Эти платья я шила твоим сёстрам. Теперь ты, их носишь, потому что они стали им малы, а тебе подходят. Их можно ещё носить. А Лии, может, мачеха покупает — отец даёт ей деньги, вот она и тратит. Мне он денег уже давно не даёт.

Бабушка посмотрела на внучку, тихо вздохнула и сказала:

— Ничего, внученька, я что-нибудь придумаю. Не плачь. Бог всегда с тобой, и за каждую твою слезу он спросит с обидчика. Помни это и больше не плачь.

И вдруг бабушка улыбнулась и произнесла слова, которые отец часто говорил Женьке:

«Кто Женьку будет бить — тому худо будет жить!»

Женька улыбнулась в ответ.

Бабушка нащупала в кармане халата кошелёк, достала его и заглянула внутрь. Денег было немного, но она всё же решила порадовать внучку и отвлечь её от грустных мыслей.

— А давай, внученька, в пятницу после школы сходим за покупками? — предложила она, стараясь улыбнуться.

Женька кивнула, и её лицо чуть-чуть просветлело. Она любила эти походы с бабушкой в магазин.

В пятницу вечером бабушка и Женька стояли в длинной очереди продуктового магазина.

Воздух внутри был тёплым, тяжёлым, пах хлебом, рыбой и чем-то кислым, что всегда витало в таких местах. Люди переминались с ноги на ногу, ворчали, переговаривались — обрывки фраз долетали до Женьки, смешивались, превращались в гул, похожий на шум моря.

Она рассматривала лица: усталые, раздражённые, равнодушные. Иногда попадались другие дети — нарядные, с ленточками, с новыми игрушками в руках. Они смеялись, тянули родителей за рукав, что-то просили. Женька смотрела на них долго, будто пытаясь понять, почему их мир кажется таким лёгким. Иногда она тоже улыбалась — тихо, почти незаметно.

Рядом стояла бабушка. Её присутствие делало очередь короче, воздух — спокойнее, а мир — понятнее.

Бабушка держала Женьку за плечо, иногда поправляла воротник её куртки, иногда просто смотрела вперёд, будто охраняла их маленькое пространство среди чужих голосов и запахов.

И пока очередь медленно продвигалась, Женька чувствовала: рядом с бабушкой даже пятничный вечер в душном магазине становится безопасным.

После продуктового магазина они зашли в комиссионный. За прилавком стоял продавец — мужчина лет пятидесяти. Он сразу узнал бабушку: когда-то она часто приходила сюда, пока её дочь Валентина была жива. Тогда бабушка покупала ткани и шила платья для дочери и внучек. После смерти Валентины всё изменилось — она стала единственным кормильцем и перестала заглядывать в этот магазин.

Но, услышав Женькины истории, решилась вернуться — хотя бы немного порадовать внучку.

Продавец внимательно посмотрел на неё, будто перебирая в памяти прошлые годы, и мягко сказал:

— Добрый день, бабуля. Давно вас не было видно…

Бабушка кивнула, не скрывая усталости.

— Жизнь такая… Дочь умерла. Внуков много. Денег мало. Но вот… захотелось внучку порадовать.

Мужчина понимающе вздохнул.

— Берите любую ткань. Сделаю хорошую скидку.

Бабушка благодарно улыбнулась и принялась перебирать рулоны. Спрашивала Женьку, что ей нравится. Девочка осторожно показывала узоры — сдержанно, но с настоящей улыбкой, будто впервые позволяла себе выбирать что-то для себя.

Они выбрали два отреза, оплатили покупку и вышли на улицу. Женька несла по две сетки с продуктами, шагала рядом с бабушкой и чувствовала, как внутри становится светлее: сегодня о ней подумали, ради неё постарались, ради неё пришли в этот магазин.

День рождения

Дома бабушка достала сантиметр, позвала Женьку поближе и начала снимать мерки.

Девочка сразу догадалась:

— Правда, ты сошьёшь мне платье?

Бабушка улыбнулась — мягко, по-домашнему:

— Конечно, внученька. Даже два — одно тебе, одно мне.

Женька поцеловала её в щёку и с нетерпением ждала, когда работа будет закончена. Она наблюдала, как бабушкины натруженные пальцы ловко бегают по ткани, как строчка ложится ровно, как будто сама ткань слушается её рук.

Когда последняя строчка была сделана, бабушка торжественно вручила внучке шелковое платье с красными цветочками. Женька унесла его в другую комнату, надела и встала перед зеркалом. Она не могла налюбоваться: лёгкий сарафан с кокеткой, аккуратной молнией на спине — и всё это было её, новое, не ношенное, не чужое. Сшитое специально для неё.

Она впервые по-настоящему почувствовала, что значит быть счастливой.

Она любила бабушку — даже её «Приму», даже запах табака, который напоминал ей отца. Грубоватые, натруженные пальцы старушки всё ещё творили чудеса, несмотря на уставшие глаза.

Женька обняла бабушку и трижды поцеловала в щёку — так, как делала сама бабушка. Она не знала, почему именно три раза, но повторила жест с нежностью. Бабушка тоже трижды поцеловала внучку, а потом, незаметно вытирая слёзы под очками, сказала тёплым, дрогнувшим голосом:

— С днём рождения, внучка.

Женька удивлённо моргнула.

— Бабушка… мой день рождения?

Старушка кивнула:

— Конечно, внучка. Тебе уже одиннадцать.

Женька растерянно посмотрела на неё:

— А ты… ты торопилась сшить мне платье именно к этому дню?

Бабушка провела рукой по её кудрявым волосам:

— Конечно, милая. Хотела, чтобы у тебя был подарок.

Женька задумалась. Она не помнила, чтобы, когда-то ей отмечали день рождения или дарили подарки. Но теперь бабушка сделала это. И от переполнявших чувств она снова поцеловала её — крепко, благодарно, по-детски.

На следующий день отец пришёл к бабушке за Женькой.

— Собирайся, мы идём гулять по бульвару. Встретимся там с Лией.

Женька радостно надела новый сарафан, но дополнила его старыми сандалиями. Павел сразу заметил обновку и удивился:

— Откуда у тебя такое красивое платье?

Женька гордо улыбнулась:

— Папка, это моя любимая бабушка сшила мне на день рождения.

Павел посмотрел на тёщу, и в его взгляде мелькнула благодарность.

— Спасибо вам, Евдокия Ивановна.

Бабушка только кивнула, поглаживая внучку по плечу. Павел взял Женьку за руку и вывел из дома.

Лето началось в субботу — день был тёплым и светлым. Павел шёл рядом с Женькой, держа её за руку, но всё чаще поглядывал на часы. Мысль, настойчивая и беспокойная, мелькала в голове: нужно успеть в «Детский мир», пока двери не захлопнулись, пока этот день ещё принадлежит им двоим. Он смотрел на дочь — на её улыбку, на то, как она ловит глазами солнечные блики, — и вдруг понял: ей уже одиннадцать. Как она могла так быстро вырасти?

Мысль кольнула глубже. Все его дети уже выросли, а он этого почти не заметил.

Позже, на бульваре, Женька уже бегала с Лией. Они прятались за деревьями, падали в траву, смеялись так звонко, что казалось — смех поднимается над ветвями и растворяется в небе. Павел и Валя сидели неподалёку, раскладывали нехитрую еду, но

Павел всё равно бросал короткие взгляды на часы, будто боялся упустить что-то важное.

В голове настойчиво мелькала беспокойная мысль: нужно успеть в «Детский мир», пока двери не захлопнулись.

Когда солнце стало мягче, он позвал дочь. В голосе звучала скрытая спешка, спрятанная под привычной нежностью. Они шли быстрым шагом, почти бегом, и Женька чувствовала, как рука отца становится чуть крепче — будто он тянет её сквозь время.

К магазину они подошли в тот самый момент, когда продавщица уже тянулась к ключам. Павел успел — буквально на вдохе, на шаге, на последней секунде. Дверь снова открылась, и они вошли в сияющий, пахнущий новыми игрушками вечер.

Павел достал заначку — ту самую, которую берег «на всякий случай». Сегодня этот случай был важнее всех других.

— Женька, иди выбирай любую игрушку, которая тебе понравится!

— Правда, правда, папка? — девочка не поверила своим ушам. Её глаза засверкали, на лице расцвела улыбка. Её никогда раньше не водили в этот магазин, хотя они с отцом часто проходили мимо, когда шли к нему на работу.

Женька долго ходила между полок и наконец выбрала: огромного белого медведя, стоявшего на верхней полке. Павел снял его, подал ей и наклонился, чтобы поцеловать в макушку.

— С днём рождения, дочка, — сказал отец и поцеловал её в макушку.

Она обняла его крепко, как могла. Медведя — в одну руку, отца — в другую. И они вышли в вечер, пахнущий карамелью, теплом и тем редким ощущением, что мир может быть добрым, если успеть — если не опоздать.

С того дня медведь стал её любимцем. Он всегда был рядом, а ночами она спала с ним, считая своего плюшевого друга самым верным.

В гостях у мачехи

В гостях у мачехи всё начиналось спокойно, почти привычно. Женька согласилась поехать к отцу — память о недавнем подарке всё ещё согревала её, и ей хотелось верить, что рядом с ним может быть хорошо. Она старалась держаться уверенно, но внутри жила осторожность, будто она ступала по тонкому льду.

В квартире Вали стоял тёплый вечерний свет. Девочки сидели на полу, склонившись над настольной игрой «Барон Мюнхгаузен». Они бросали кубик, переставляли фишки, спорили, кто ходит первой, и смеялись так искренне, что комната будто становилась светлее. Их смех катился по полу, отражался от стен, создавая ощущение редкого домашнего уюта.

Павел наблюдал за ними из кухни. Он стоял тихо, прислонившись к дверному косяку, и в его взгляде было что-то тёплое, почти виноватое. Женька уже собиралась домой — усталость подкралась незаметно, и ей хотелось вернуться в привычную тишину. Но

Павел подошёл ближе, будто решившись:

— Женька, оставайся на ночь. Лии будет веселее с тобой.

Она подняла глаза — неуверенно, настороженно:

— Я не знаю, папка…

Он присел рядом, стараясь говорить мягко, почти умоляюще:

— Ну пожалуйста, Женька. Это всего одна ночь.

Она кивнула — нехотя, уступая не просьбе, а его настойчивости. Внутри что-то сжалось, но спорить она не стала.

Позже, когда девочки уже собирались спать, из кухни донёсся резкий голос мачехи. Слова ударяли, как посуда о раковину.

— Ты всегда защищаешь своих детей! — кричала она. — А я говорю тебе правду! Что не так?

Павел ответил глухо, сдержанно, но в его голосе дрогнула боль:

— Это мои дети.

Женька застыла в дверях. Она слышала каждое слово — обидное, колкое, направленное будто в неё, хотя она знала: взрослые ругаются между собой. Но всё равно сердце сжалось. Она стояла тихо, боясь шелохнуться, и слушала, как рушится тот хрупкий вечер, который ещё недавно казался таким тёплым.

На следующее утро, как только представилась возможность, она подошла к отцу:

— Папка, можно я после школы сразу пойду к бабушке?

Он внимательно посмотрел на неё:

— Уже соскучилась?

Женька кивнула:

— Да.

Павел тяжело вздохнул и погладил её по голове:

— Хорошо, иди.

На самом деле она стремилась вернуться туда, где всегда было тихо и спокойно. В бабушкин дом. Там бабушка, как всегда, делилась историями из недавно прочитанных книг, а Женька, уютно устроившись рядом, пила мятный чай и слушала, мечтая однажды найти эти книги и прочитать их сама.

Рядом с бабушкой она чувствовала себя по-настоящему счастливой.

Цена признания

После удачного ограбления магазина Сашка размышлял, как сказать Валерке, что он уже был там. Но он знал, что Валерка сообщит Ибрагиму, а тот — своему отцу, и это принесёт неприятности. Поэтому Сашка решил скрыть правду. Вместо этого он просто сказал, что боится идти в магазин, как его научила Нинка.

Несмотря на страх, внутри его переполняла радость от удачной вылазки, и он жаждал поделиться ею с кем-то.

Однажды, проходя мимо школы, где он когда-то учился, Сашка увидел своих бывших одноклассников. Им всем было по одиннадцать — такие же худые, шумные, вечно дерущиеся мальчишки, какими были и он с Валеркой.

Ребята сразу заметили его. И, к удивлению Сашки, приняли тепло — будто он никуда и не исчезал. В их глазах по-прежнему жила та самая смесь уважения и осторожности: «братья-акробаты» умели действовать сообща, защищать друг друга и внушать страх одной только своей сплочённостью.

Сашка почувствовал это мгновенно — как будто вернулся на знакомую территорию, где его имя всё ещё что-то значит.

— Сашка, привет! — Гришка сиял. — А как Валерка? Где вы сейчас? Почему в школу не ходите?

Сашка улыбнулся, но промолчал — обдумывал, что сказать.

Мишка, не дожидаясь ответа, заговорил быстрее:

— Сашка, если бы ты видел, как мы сегодня дрались! Если бы ты видел, как я зарядил Виталику в живот!

— А я его за куртку схватил и так тряхнул, что он чуть не упал! — подхватил Гришка.

Сашка слушал, улыбался — и вдруг почувствовал, что хочет сказать, что-то такое, от чего они оба онемеют. Он выпрямился, будто стал выше.

— Мелко плаваете, пацаны, — сказал он с важностью. — Я вот с братом ночью был в электротоварах. Взял что хотел.

Он специально назвал Женьку «братом» — так было безопаснее.

Гришка вытаращил глаза:

— Да ладно… В магазине? Правда?

— Ага, — небрежно бросил Сашка.

— Не верю, — сказал Мишка. — Как ты туда попал?

— Там теперь дыра есть. Вот так и попал.

— Не верю, — повторил Мишка, но уже тише.

— Как хочешь, — сказал Сашка и почувствовал, как внутри расправляются крылья. Он развернулся и ушёл, оставив их ошарашенными.

Гришка первым нарушил тишину:

— Ты веришь ему? Я — нет.

Мишка пожал плечами, но в глазах мелькнул азарт.

— А давай сходим туда сегодня ночью. Может, дыра ещё не заделана. А вдруг завтра заделают.

Гришка задумался, глядя в сторону магазина:

— Я бы тоже что-нибудь взял… для мамы.

— И я бы, — сказал Мишка. — Ну что, пойдём проверим?

— Тогда встречаемся у магазина, когда родители лягут спать. У меня они рано ложатся.

— У меня тоже, — кивнул Мишка.

Они переглянулись, кивнули ещё раз — уже по-взрослому — и разошлись в разные стороны, каждый со своей мечтой о ночной добыче.

Пожилому мужчине не спалось. Он вышел на балкон покурить, опёрся на холодные перила и смотрел на пустую ночную улицу. Тишина была вязкой, как туман. И вдруг его взгляд зацепился за тёмную фигуру у магазина напротив — кто-то сидел на корточках, почти сливаясь с тенью.

Мужчина прищурился. Через секунду рядом с парнем возник мешок. Тот нервно заходил взад-вперёд, оглядываясь, будто ждал сигнала.

Всё стало ясно сразу: кража.

Мужчина бросил окурок, раздавил его каблуком, быстро зашёл в квартиру и набрал номер милиции.

Пацан, стоявший на страже, ничего не подозревал. Он продолжал ждать подельника, прислушиваясь к каждому шороху. И вот из-под панели магазина выбрался второй подросток — тяжело дыша, с красным лицом. Он пытался вытащить ещё один мешок: тот скрипел по полу, цеплялся за порог, но всё-таки поддался и вывалился наружу.

Снаружи подельник схватил мешок за край и начал тянуть к себе, оглядываясь по сторонам. Улица казалась пустой, но воздух был натянут, как струна.

И вдруг из-за угла вывернула милицейская машина.

Фары полоснули по асфальту, выхватив обоих мальчишек из темноты. Сирена коротко взвыла — резкий, обжигающий звук.

Подростки замерли.

Паника вспыхнула мгновенно — но бежать было уже поздно.

Двери машины распахнулись. Милиционеры вышли быстро, уверенно, без лишних слов. Один схватил мальчика за плечо, второй перехватил подельника, который даже не успел отпустить мешок.

Оба подростка были арестованы на месте — бледные, растерянные, будто не верили, что всё это происходит с ними на самом деле.

Ночь, которую они ждали как приключение, действительно обернулась ловушкой — тихой, холодной, без выхода.

В кабинете следователя стояла густая, вязкая тишина. На полу у стола — два мешка с товаром, тяжёлые, чужие, будто сами были уликами против мальчишек. Сашка и Валерка сидели рядом, опустив головы, словно пытались спрятаться в собственных плечах, стать меньше, незаметнее. Их ладони лежали на коленях — напряжённые, белые от сжатия.

Следователь, мужчина лет тридцати пяти, постукивал ручкой по столу. Ритм был ровным, но от него становилось только страшнее. Он смотрел на ребят внимательно, не моргая, будто пытался разглядеть в них правду, которую они ещё не успели сказать.

— Ну что, ребята, рассказывайте, как всё было, — сказал он спокойно, но так, что у обоих внутри всё сжалось.

Гришка первым поднял глаза — испуганные, блестящие.

— Мы… мы просто хотели подарки родителям сделать… — пробормотал он, едва слышно.

— Подарки? — следователь удивлённо приподнял брови. — Интересный способ их добывать. А кто вас надоумил?

Он наклонился вперёд, голос стал жёстче:

— Сейчас подъедут ваши родители. Они узнают, что мы вас в спецшколу для трудных подростков определяем.

Слова упали, как камни.

Мальчишки испуганно переглянулись — и сломались.

— Это… это Сашка сказал, — выпалил Мишка. — Что туда легко залезть. Он там был.

— Какой Сашка? — следователь сразу оживился. — Фамилия?

— Сашка Виноградов, — сказал Гришка. — Он с нами учился. Сейчас не ходит в школу. И брат его тоже. Их все знают… два брата-акробата. Они всегда вместе.

— Значит, Сашка и его брат, — повторил следователь. — А брата как зовут?

— Валерка, — сказал Мишка. — Сашка сказал, что ходил туда с братом. Значит, с Валеркой.

Следователь кивнул, сделал пометку в блокноте.

— Ну что ж. Посмотрим, что скажет сам Сашка Виноградов.

Утром два милиционера постучали в квартиру Павла Виноградова. Дверь открыла Нинка — сонная, с размазанной тушью под глазами. Она решила, что это Сашка пришёл и снова забыл ключ, но, увидев на пороге милиционеров, сразу насторожилась. В груди неприятно кольнуло предчувствие: братья опять что-то натворили.

— Девушка, нам нужно поговорить, — сказал один, показывая удостоверение. — Есть кто-то из родителей дома? Отец?

— Нет, никого нет, — ответила Нинка. — А что случилось? Я тут за старшую.

— Мы хотели поговорить о ваших братьях, Валерии и Александре, — сказал второй. — Нам известно, что они были в магазине «Электротовары». Похитили оттуда дорогостоящий товар.

Нинка вспыхнула:

— Что вы такое говорите? Они ещё малы для таких поступков!

— Где они сейчас? — спросил первый. — Дома? Мы можем с ними пообщаться при вас.

— Нет, у бабушки, — быстро сказала Нинка. — Я туда сейчас пойду.

— Мы туда сейчас поедем, — ответил второй.

Нинка мгновенно изменилась в лице — жалобный, почти плачущий голос:

— Нет, пожалуйста… У нас бабушка больна. Не нужно её расстраивать. Пожалуйста. Я скажу отцу, и он к вам с ними придёт. Пожалуйста…

Милиционеры переглянулись.

— Хорошо, — сказал первый. — Пусть придут с отцом.

— И лучше, если они сдадутся добровольно и вернут товар, — добавил второй. — Это облегчит их ситуацию.

Они ушли.

Нинка закрыла дверь, прислонилась к ней спиной. Несколько секунд стояла неподвижно — думала, как спасти братьев.

Потом резко оттолкнулась и побежала к Томке.

Томка открыла дверь — раздражённая, но настороженная. На пороге стояла Нинка, бледная, взволнованная.

— Томка, из милиции приходили! — выпалила она, едва переступив порог.

— Что? — Томка нахмурилась. — Что им надо?

— Они ищут Сашку и Женьку… — Нинка говорила быстро, сбивчиво. — Сказали, что если они сами придут и вернут товар — их не накажут.

Томка резко вскинула голову.

— Возвращать? Ты что, серьёзно думаешь, что им это поможет?

— А вдруг… — Нинка сжала руки, будто ей было холодно.

— Нет, — отрезала Томка. — Не буду отдавать. А то нас привлекут. Я передам всё Гене — он увезёт в деревню. Принеси своё тоже.

Обе стояли посреди комнаты — испуганные, растерянные, каждая, думая только о том, как бы не попасть под удар.

Они не понимали, что своими действиями только усложняют жизнь братьям.

Уговорить брата

Сашка уже неделю скрывался у Вильки. Тому он сказал, что сбежал из интерната и прячется от отца — так было проще, чем объяснять правду. Пока Вилька сидел на уроках, а его мать была на работе, Сашка уходил на холм за домом, откуда открывался вид на море.

Он сидел там подолгу, глядя на серую воду, слушая ветер и пытаясь унять дрожь внутри. Слухи уже дошли до него — и от этого становилось только хуже.

— Вот дураки Гришка и Мишка… — пробормотал он, нервно теребя край куртки. — Мало я их в школе бил. Попались… И меня заложили. Что делать? Что делать…

Он достал помятую пачку «Памира», вытащил сигарету, прикурил. Дым щипал глаза, но немного успокаивал.

— Интересно… — сказал он вслух, глядя на море. — Менты знают про Женьку?

Мысль об этом кольнула сильнее всего.

Если знают — всё пропало. Если нет — ещё можно выкрутиться.

Ветер трепал его волосы, море шумело, а внутри всё сжималось в тугой узел — страх, злость, растерянность. Он был один на всём холме, но ему казалось, что за ним уже идут.

Сумерки сгущались, воздух пах сыростью и морем.

Сашка прятался в кустах у калитки дома Эльхана. Неделю он жил в страхе, и теперь ждал Валерку — хотел всё рассказать, но так, чтобы Ибрагим не услышал.

Калитка скрипнула. На дорожку вышел Валерка.

— Пс… Валерка! — тихо позвал Сашка, высовываясь из кустов.

Валерка вздрогнул.

— Ты что прячешься, Сашка? И вообще… куда ты пропал?

Сашка глубоко вдохнул, будто собирался прыгнуть в холодную воду.

— Валерка… ты должен сказать, что был там со мной. В магазине. Сейчас расскажу.

— Зачем? Почему? Какой магазин? — Валерка нахмурился, ничего не понимая.

Он действительно не участвовал в краже. И Сашка знал это. Но другого выхода у него не было. Он начал быстро, сбивчиво рассказывать — как они с Женькой выкрали товар, как Мишка и Гришка попались, как проболтались в милиции.

— Теперь ты всё знаешь, — сказал Сашка, глядя брату прямо в глаза. — Меня и Женьку уже ищут. Вот поэтому ты должен взять её вину. Никто не знает, что я был с сестрой. Я Мишке и Гришке сказал, что был с братом. Они в ментовке проболтались. Если ты не скажешь, что был со мной — Женьку заберут в спецшколу. Её там будут бить. Она не выдержит.

Валерка побледнел.

— Почему я? — прошептал он. — Я-то там не был…

— Какая разница, — отрезал Сашка. — Главное — чтобы Женьку не забрали. Я обещаю: я буду тебя защищать. Ты помнишь, как Толик говорил? Мы же два брата-акробата. Мы должны быть вместе. Стоять друг за друга. Ты помнишь?

Валерка опустил голову.

Слова Сашки давили, как камень.

Он понимал, что это неправильно. Но мысль о Женьке — маленькой, беззащитной — не давала покоя. Он вздохнул, колеблясь, и наконец кивнул.