Бесплатный фрагмент - Игрушка брата

Глава 1. Бабочка на свет

Катя

Мама говорит, что жизнь — это череда мгновений, которые мы либо замечаем, либо пропускаем. «Вот смотри, Катюш, — сказала она однажды, помешивая борщ и косясь на меня поверх очков, — можно всю жизнь прожить и не заметить, как пахнет дождь на сирени. А можно вдохнуть раз — и навсегда запомнить». Я тогда фыркнула. Но она была права. Самые важные вещи случаются не под фанфары. Они прокрадываются в твою жизнь тихо, как утренний свет в щель между шторами. И ты даже не понимаешь, что всё изменилось, пока не становится слишком поздно.

В моём случае всё началось с того, что я проспала.

— Катя! — голос мамы пробился сквозь толщу сна, как будильник, который забыли выключить. — Катерина, вставай немедленно! Твоя каша уже трижды передумала быть съеденной и засохла насмерть!

Я перевернулась на спину и открыла глаза. Потолок в моей комнате был старый, с трещинкой в углу, которую папа обещал замазать ещё три года назад. Обещал, но не успел. Теперь эта трещинка стала чем-то вроде памятника — я смотрела на неё каждое утро и думала: «Вот так и планы. Строишь, строишь, а потом — раз, и всё».

— Встаю! — крикнула я, хотя тело протестовало. Ночью я опять засиделась над книгой — на этот раз это был томик Бродского.

Кое-как я сползла с кровати, сунула ноги в тапочки с протёртой до дыр мордой зайца (выбросить рука не поднималась, это был подарок отца на десятилетие) и поплелась на кухню, по пути бросив взгляд на комод. Там, в простой деревянной рамке, стояла фотография. Папа в военной форме, ещё молодой, улыбается во весь рот, а на плече у него — я, пятилетняя, в дурацком платье в горошек. Он всегда говорил, что это его любимый снимок.

Три года прошло. Три года, как его не стало. А я всё ещё иногда оборачиваюсь на звук шагов в коридоре, ожидая услышать его голос.

— Катя! Каша!

— Да иду я, иду!

Кухня в нашей квартире была крошечной, но Вера Алексеевна Лапина, моя мама, учительница русского языка и литературы со стажем, умудрялась творить на этих пяти квадратных метрах чудеса. Сегодня, правда, чудо слегка подгорело.

— Овсянка с корицей? — я села за стол, поджав под себя ногу, и потянулась к тарелке. — Мам, ты опять пыталась замаскировать катастрофу специями.

— Никакой катастрофы, — фыркнула мама, ставя передо мной чашку чая. — Просто у неё характер. Как у некоторых.

— Это ты на меня намекаешь?

— Я не намекаю, я констатирую, — она улыбнулась, и её лицо, тронутое тонкими морщинками вокруг глаз, стало удивительно молодым. — Кстати, ты в курсе, что сегодня начало нового семестра?

Я чуть не поперхнулась чаем.

— Что?! Мам, какое число?

— Второе сентября, Лапина. Поздравляю, ты всё пропустила, включая лето.

— Лето я не пропустила! Я работала!

— Да-да, в библиотеке, закапываясь в книжную пыль.

Я фыркнула и принялась за кашу, которая на поверку оказалась не такой уж страшной. Мама тем временем наливала себе кофе, и я заметила, что она как-то особенно тщательно одета сегодня: блузка с воротничком-стоечкой, юбка-карандаш, волосы убраны в аккуратный пучок.

— У тебя педсовет?

— Да, через час. Так что завтракай быстрее и выметайся. Универ ждать не будет.

— Универ подождёт. Он большой, ему некуда деваться.

— Ох, Катька, — мама покачала головой, но глаза её смеялись. — И в кого ты такая? Я в твои годы была ответственной, собранной…

— И поэтому вышла замуж за военного, который половину жизни провёл в гарнизонах, а вторую половину — в командировках? Очень ответственно, мам.

Она замолчала. Я тут же пожалела о своих словах — слишком резко, слишком неосторожно. Но мама только вздохнула и положила ладонь на мою руку.

— Это был лучший безответственный поступок в моей жизни, — сказала она тихо. — И ты это знаешь.

Я кивнула, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. Отец погиб три года назад во время учений на полигоне. Нелепая случайность: осколок мины, оставшейся со старых времён. Ему было сорок два. Мне — шестнадцать. За три года мы с мамой научились жить вдвоём: научились не плакать по вечерам, научились шутить над тем, что раньше причиняло боль, научились быть друг за друга.

Но иногда, вот как сейчас, прошлое накатывало волной — и нужно было просто переждать.

— Ладно, — я тряхнула головой, прогоняя непрошеные мысли. — Давай быстрее на свой педсовет. А я — покорять вершины знаний.

— Это ты правильно сказала, — мама уже вернулась к своему обычному, слегка ироничному тону. — Кстати, Кать, у тебя там новый поток на втором курсе. Может, познакомишься с кем-нибудь?

— Мам!

— Что «мам»? Я просто сказала «познакомишься», а не «выйдешь замуж». Хотя…

— Всё, я ушла!

Я чмокнула её в щёку, схватила рюкзак и выскочила в коридор. В спину мне донеслось:

— Шапку надень! Ветер!

Я закатила глаза. Плюс пятнадцать на улице, какой ещё ветер? Но мамина забота — это не про погоду.

На улице и правда дуло. Сентябрь в этом году выдался капризным — то солнце жарило как в августе, то вдруг налетал холодный ветер, напоминающий, что осень уже на пороге. Я натянула на плечи старую джинсовую куртку и зашагала к автобусной остановке.

Наш дом стоял в старом районе, где панельные пятиэтажки чередовались с частными домиками, а в палисадниках до сих пор цвели флоксы и бархатцы. Я любила этот район — он был настоящим, живым, непохожим на стеклянные высотки центра. Здесь сушили бельё на верёвках, мальчишки гоняли мяч, а по вечерам пахло жареной картошкой из каждого второго окна. Здесь прошло моё детство. Здесь я знала каждый угол, каждую трещину в асфальте, каждую скамейку у подъезда.

Автобус пришёл почти сразу — старый, дребезжащий, с нарисованным на боку логотипом транспортной компании, — и я втиснулась на свободное место у окна, прижимаясь носом к стеклу. За окном проплывали знакомые улицы: булочная, где мы с папой покупали свежий хлеб по утрам; сквер, где он учил меня кататься на велосипеде; школьный двор, где я провела одиннадцать лет.

Я достала из кармана телефон и открыла фотографию. Отец на ней был снят за месяц до гибели — в гражданском, в простой футболке, с чашкой кофе в руке. Он сидел на нашей кухне и смеялся, потому что мама за кадром опять что-то уронила. Я увеличила снимок, вглядываясь в родные черты, и тихо сказала:

— Привет, пап. Ну что, второй курс. Пожелай мне удачи, а то я без твоих напутствий как-то… нервничаю.

Фотография, конечно, не ответила. Но я почти слышала его голос: «Катюш, ты справишься. Ты ж Лапина. Мы, Лапины, не сдаёмся».

Я убрала телефон и выпрямилась. Так. Второй курс. Новый семестр. Надо взять себя в руки.

Университет встретил меня гулом голосов и запахом кофе. Филфак располагался в старом корпусе, построенном ещё в сталинские времена, — с высокими потолками, лепниной и широченными коридорами, где эхо разносило каждый шаг. В холле толпились студенты: первокурсники с испуганными глазами жались к стенам, старшекурсники важно прохаживались, демонстрируя свою принадлежность к высшей касте. Я протиснулась сквозь толпу к доске с расписанием.

— Лапина! — знакомый голос раздался слева, и через секунду на меня налетела Лера.

Лера Громова была моей одногруппницей и главным поставщиком сплетен факультета. Она была высокой, шумной, с копной рыжих волос, которые вечно выбивались из причёски, и с таким запасом энергии, что хватило бы на освещение небольшого города.

— Ты жива! — заорала она, стискивая меня в объятиях. — Я думала, ты умерла! Или уехала в Тибет! Или вышла замуж и забыла про меня!

— Лер, мне нечем дышать.

— Ой, прости. — Она разжала хватку. — Ну, как лето?

— Нормально. Работала в библиотеке, читала, помогала маме.

— Скукотища, — вынесла вердикт Лера. — А я была на море! Две недели! Представляешь, там такие парни…

— Лер, давай хоть до первой пары доживём, а потом уже про парней.

— Ты не понимаешь! — она понизила голос до заговорщицкого шёпота. — У нас в этом году совместные пары по русскому языку и культуре речи с юрфаком. И среди них…

Она сделала драматическую паузу. Я вздохнула.

— Кто?

— Олег Виноградов!

Фамилия мне ничего не говорила. Я пожала плечами.

— И чем он знаменит? Очередной мажор?

— Катя! — Лера всплеснула руками. — Ты живёшь в информационном вакууме! Виноградовы — это строительная империя. У них денег столько, что они могут купить наш универ три раза. А Олег… — она мечтательно закатила глаза. — Это просто принц. Высокий, светловолосый, улыбка на миллион. Все девчонки по нему сохнут.

— Ну и пусть сохнут, — я пожала плечами. — Мне-то что.

— Тебе — ничего, конечно. Ты ж у нас снежная королева.

Мы двинулись к аудитории, и я почувствовала, как напряжение понемногу отпускает. Универ — это привычно. Это знакомо. Здесь я знала, чего ожидать. Здесь не было неожиданностей.

Или я так думала.

Первая пара прошла спокойно: препод по зарубежной литературе, сухонький старичок в очках, монотонно бубнил про французский романтизм, а я старательно конспектировала, хотя половина мыслей витала где-то далеко. Вторая пара тоже не принесла сюрпризов. А вот на третьей, когда объявили совместное занятие с юрфаком, Лера многозначительно пихнула меня локтем.

— Смотри, — прошептала она. — Вон он.

Я подняла глаза от конспекта.

В аудиторию входил парень — и я сразу поняла, что это Олег Виноградов. Высокий, светловолосый, с той особой, ленивой грацией, которая свойственна людям, никогда ни в чём не нуждавшимся. Одет он был не как студент: тёмно-синий пиджак явно не из масс-маркета, белая рубашка с расстёгнутым воротом, на запястье — часы, которые, подозреваю, стоили больше, чем наша квартира. Но главное — лицо. Он был действительно красив: правильные черты, пухлые губы, голубые глаза, которые, казалось, излучали тепло и обаяние. Улыбка «на миллион» играла на его лице, пока он оглядывал аудиторию.

Его взгляд скользнул по рядам, остановился на мгновение на Лере (она чуть не пискнула), потом — на мне.

И задержался.

Это был странный взгляд. Не такой, каким обычно смотрят на незнакомую девушку. В нём не было ни похоти, ни флирта — скорее, оценивающее любопытство. Так ребёнок, увидев в траве яркую бабочку, замирает и думает: «Хочу такую в свою коллекцию». Я вздрогнула и отвела глаза.

— Ты видела? — зашептала Лера. — Он на тебя посмотрел!

— На меня все смотрят, потому что у меня единственной тут нет макияжа, а вместо модной блузки — старая куртка. Я выбиваюсь из массовки.

— Дура ты, Лапина, — беззлобно фыркнула Лера.

Пара тянулась бесконечно. Я старалась сосредоточиться на лекции — преподавательница, молодая аспирантка с горящими глазами, увлечённо рассказывала про нормы ударения — но то и дело ловила на себе взгляды. Олег сидел через два ряда от меня, с краю, и, кажется, вообще не слушал. Он разглядывал меня с тем же коллекционным интересом, что и вначале.

— Он смотрит, — снова зашептала Лера.

— Я знаю.

— Может, подойдёшь? Познакомишься?

— Ещё чего. Пусть сам подходит, если надо.

— Ой, какая ты гордая!

Я не ответила. Внутри шевелилось странное чувство — смесь любопытства и тревоги. С одной стороны, Олег действительно был обаятельным. С другой — что-то в его взгляде мне не нравилось. Слишком пристальный. Слишком уверенный. Так смотрят на вещь, которую собираются купить.

После звонка я быстро собрала вещи и выскользнула из аудитории. Лера задержалась, обсуждая с кем-то расписание, а я поспешила к выходу. На улице всё ещё дул ветер, но тучи разошлись, и солнце заливало мостовую золотом.

— Катя!

Я обернулась. Олег догонял меня, и его улыбка была такой тёплой и искренней, что мои подозрения на мгновение показались глупыми.

— Привет, — сказал он, поравнявшись со мной. — Ты Лапина, да? Катя Лапина?

— Да. А ты…

— Олег. Олег Виноградов, — он протянул руку, и я машинально пожала её. Ладонь была тёплой, сухой, а рукопожатие неожиданно крепким. — Я с юрфака. У нас теперь совместные пары, так что будем видеться.

— Это я уже поняла.

Он рассмеялся легко, открыто.

— Слушай, я видел тебя на прошлогоднем посвящении. Ты читала Ахматову.

Я удивлённо моргнула.

— Ты был на посвящении? Это же для филологов.

— Я пришёл поддержать друга. А ты запомнилась, — он чуть наклонил голову, разглядывая меня с тем же любопытством. — Ты не похожа на типичную филологиню.

— А на кого я похожа?

— На человека, который читает не для галочки. Это редкость.

Я не нашлась, что ответить. Комплимент был неожиданным и, кажется, искренним.

— Хочешь, подвезу до дома? — предложил Олег. — Всё равно пары закончились, а я на машине.

— У меня автобус…

— Брось. Я не кусаюсь.

Он снова улыбнулся, и в его глазах заплясали чёртики. Я колебалась. С одной стороны, садиться в машину к малознакомому парню — не самая разумная идея. С другой — он был студентом моего университета, сыном известной семьи, и вряд ли стал бы делать какую-то глупость.

— Ладно, — решилась я.

Машина у Олега оказалась под стать ему — серебристый спорткар, низкий, хищный, пахнущий новой кожей. Я неуверенно устроилась на пассажирском сиденье, ощущая себя Золушкой, случайно попавшей в королевский экипаж.

— Не бойся, — сказал он, заводя мотор. — Езжу аккуратно.

Врал. Ехал он быстро, но уверенно, и вскоре я расслабилась. Мы болтали о пустяках: о преподавателях, о расписании, о том, кто что читал за лето. Олег оказался на удивление начитанным — он знал и Булгакова, и Набокова, и даже цитировал Бродского. Я невольно прониклась симпатией.

— Слушай, а почему ты вообще на филфак пошла? — спросил он, когда мы остановились у моего дома. — С твоими способностями могла бы на юрфак, например. Или на журналистику.

— Я люблю слова, — ответила я просто. — Они живые. Их можно собирать, как цветы.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, и в его глазах мелькнуло что-то непонятное.

— Интересная ты, Лапина. Очень интересная.

— Это комплимент?

— Констатация факта, — он полез в карман, достал телефон. — Давай обменяемся номерами?

Я продиктовала, чувствуя лёгкое головокружение. В его присутствии было трудно оставаться серьёзной. Он излучал обаяние, которое било во все стороны, как солнечный свет. Когда я выходила из машины, он окликнул меня:

— Катя!

— Да?

— Завтра увидимся? На парах?

— Ну… да. На парах.

Он улыбнулся и помахал рукой, а потом спорткар сорвался с места и скрылся за поворотом.

Я поднялась в квартиру, всё ещё чувствуя на лице глупую улыбку. Мама уже была дома — педсовет закончился рано. Она сидела на кухне с чашкой чая и томиком Цветаевой, но, увидев меня, отложила книгу.

— Ну, рассказывай, — сказала она с порога. — Что за парень высадил тебя у подъезда?

Я поперхнулась.

— Ты видела?

— Из окна. Высокий, светловолосый, на дорогой машине. Похож на принца из сериала.

— Мам, ты следишь за мной?

— Я слежу за миром в окне. Так кто он?

Я села за стол, взяла чашку и налила себе чаю. Руки немного дрожали — то ли от ветра, то ли от впечатлений.

— Олег Виноградов, — сказала я, размешивая сахар. — С юрфака. У нас совместные пары по русскому.

Мама молчала. Я подняла глаза — она смотрела на меня с тем выражением, которое обычно предшествовало фразе «Катя, подумай ещё раз».

— Виноградов? — переспросила она. — Это те самые Виноградовы?

— Ты их знаешь?

— Знаю, кто они, — мама сняла очки и потёрла переносицу. — Семья богатая, влиятельная, но… — она замялась.

— Но?

— Но не простая. Я слышала разное. А этот твой Олег, он какой?

— Милый, — я пожала плечами. — Вежливый, начитанный. Подвёз до дома, ничего такого. Мы просто поболтали.

Мама кивнула, но тревога в её глазах не исчезла.

— Катюш, я не хочу лезть в твою жизнь. Ты взрослая, сама разберёшься. Но прошу тебя — не спеши. Присмотрись к нему. Иногда люди, которые кажутся принцами, на деле оказываются совсем не теми.

— Мам, ну ты говоришь, как будто я замуж за него собралась! Мы только познакомились. Он, может, завтра про меня и не вспомнит.

— Вспомнит, — сказала мама, и в её голосе прозвучала странная уверенность. — Ты у меня девочка видная. И умная. И добрая. Такую не забудешь.

— Ой, мам, ты преувеличиваешь.

— Ни капли, — она улыбнулась. — Но ты всё равно будь осторожна. Обещаешь?

— Обещаю.

— И ещё, — она вдруг хитро прищурилась. — Я рада, что ты, наконец, вышла из своего панциря. У тебя глаза горят. Это хорошо.

Я подошла и обняла её. От мамы пахло чаем и ещё чем-то неуловимым — заботой, наверное.

— Спасибо, мам.

— На здоровье, дочь.

Я ушла в свою комнату, переоделась в любимую пижаму с котятами и села на кровать. И встряхнула головой, отгоняя лишние мысли. Олег — милый парень. Улыбчивый, лёгкий, рядом с ним я впервые за долгое время почувствовала себя не просто «дочерью учительницы», а интересной девушкой. Надо просто дать жизни идти своим чередом.

Засыпая, я снова взглянула на фотографию на комоде. Отец улыбался, и мне показалось, что в его глазах мелькнуло то ли одобрение, то ли предостережение.

— Самой интересно, пап, — прошептала я в темноту. — Самой интересно.

Утро следующего дня началось с сообщения. Я только продрала глаза, как телефон пиликнул.

«Доброе утро, любительница слов. Заеду за тобой в 8:30. Не опаздывай. О.»

Я уставилась на экран. Любительница слов? Откуда он знает мой адрес? Ах да, я вчера сама сказала, когда он подвозил. Но всё равно — как-то слишком быстро.

— Мам! — крикнула я. — Ты была права! Он вспомнил!

Мама выглянула из кухни.

— Я же говорила. Завтрак на столе.

— Он за мной заедет через полчаса!

— Значит, поешь быстрее.

Я проглотила кашу, оделась наспех и выскочила на улицу. Серебристый спорткар уже ждал у подъезда.

— С добрым утром, — сказал он и открыл дверь.

Я села в машину, чувствуя, как сердце колотится где-то у горла. Что ж, второй курс начинался интересно и будущее казалось полным обещаний. В том числе — тех, которые я не ожидала.

Глава 2. Принц из хрустального замка

Катя

Суббота началась с того, что я проспала до десяти. Никаких пар, никаких будильников, только мягкий свет, льющийся сквозь занавески, и запах маминых блинов, просачивающийся в комнату.

— Катя! — донеслось из кухни. — Блины стынут!

Я перевернулась на другой бок и уткнулась носом в подушку. Тело было ватным, мозг отказывался работать. Ночью я опять засиделась над книгой — на этот раз это был томик Ремарка, и где-то в районе третьего часа я дала себе слово, что «ещё одну главу — и спать». Знакомая история, правда? Кончилось тем, что я дочитала книгу, проплакала над финалом и уснула, когда за окном уже серело.

— Катерина!

— Мам, ещё пять минут!

— Вставай, а то я съем всё сама!

Угроза подействовала. Я сползла с кровати, сунула ноги в тапочки и поплелась на кухню, по пути бросив взгляд на комод. Фотография отца стояла на своём месте. Он улыбался, и в его глазах мне почудилось лёгкое подтрунивание: «Ну что, соня, опять всю ночь читала?»

— Знаю, знаю, — пробормотала я, проходя мимо. — Надо соблюдать режим.

Мама, колдовавшая у плиты, обернулась:

— Ты с кем разговариваешь?

— С папой.

Она улыбнулась — мягко, без тени печали.

— Передавай привет. И садись за стол.

Кухня утопала в солнечном свете. За окном ветер гнал по небу рваные облака, но лучи пробивались сквозь них, заливая нашу крошечную кухню золотом. Мама поставила передо мной тарелку с горкой блинов — тонких, кружевных, с хрустящей корочкой по краям.

— Мам, это много.

— Ничего не много. Ты худая, как вешалка.

— Никакая я не худая. У меня нормальное телосложение.

— Ешь давай. Сметана? Варенье?

— И то, и другое. И ещё чай.

Мама хмыкнула, достала клубничное варенье. Я щедро намазала блин, свернула трубочкой и откусила. Вкус был божественным.

— Слушай, Кать, — мама села напротив с чашкой кофе, — какие планы на выходные? Может, съездим в парк? Или к тёте Гале?

— Не знаю, — я пожала плечами. — Хотела курсовую начать. У нас тема — «Метафора в поэзии Бродского». Надо кучу источников перелопатить.

— Курсовую можно и в воскресенье начать. Суббота — время для души.

— У меня душа и курсовая не противоречат друг другу, — я усмехнулась. — Бродский — это и есть для души.

Мама покачала головой:

— Иногда мне кажется, что ты родилась с книгой в руках.

— Это твои гены. Кто мне в четыре года «Евгения Онегина» читал?

— Ничего, зато теперь Пушкина знаешь.

Мы рассмеялись.

Телефон пиликнул. Я бросила взгляд на экран.

Олег.

Сердце немедленно пустилось в галоп. Я посмотрела на маму — она делала вид, что увлечённо читает этикетку на банке с кофе, но уголки её губ подрагивали в плохо скрываемой улыбке. Всё она видела. Всё она понимала.

Я открыла сообщение.

«Доброе утро, моя любительница слов. Не могу без твоих глаз и дня прожить. Весь вчерашний вечер думал о тебе. А ночью… даже не спрашивай. В общем, выйди хоть на минуту. Если не выйдешь, я буду стоять тут весь день в надежде увидеть тебя в окно».

Я перечитала сообщение трижды. Сердце устроило скачки с препятствиями. Мой палец завис над экраном, а мысли закружились, как листья за окном.

— Кто это? — мама спросила невинным тоном, но в глазах плясали бесята.

— Олег, — выдохнула я.

— Тот самый? Из универа?

— Мам, ты прекрасно знаешь, какой именно Олег.

— Ничего я не знаю. И что он пишет?

Я помедлила. Потом развернула телефон экраном к ней. Мама надела очки, прочитала и как-то странно хмыкнула.

— «Не могу без твоих глаз и дня прожить», — процитировала она с выражением. — Однако. Прямо поэт.

— Мам, это романтично!

— Это громко, — она сняла очки и посмотрела на меня. — Кать, я, конечно, понимаю, что парень старается. Но такие тексты… они как фасад на старом доме. Красиво, но что внутри — надо смотреть.

— Ты всегда всё усложняешь, — я отложила телефон. — Может, он просто искренний?

— Может, — мама помолчала. — А может, нет. Время покажет.

Я вздохнула. С одной стороны, мама была права. С другой — Олег писал такие вещи, от которых у любой девушки сердце растаяло бы. И уж точно у меня, которая никогда не получала цветов от парней и чей последний роман закончился на этапе «дай списать домашку».

— Он ждёт под окнами, — сказала я, перечитав сообщение.

— Тогда иди, — мама вдруг улыбнулась.

— Что? Ты же только что говорила…

— Я говорила «присмотрись». А не «запрись дома и никуда не ходи». Иди, Кать. Только шапку надень.

Я фыркнула, но шапку натянула — лёгкий берет, который мама связала мне год назад. Мы с ней договорились: я ношу шапку, она не волнуется. Вполне честная сделка.

Спускаясь по лестнице, я чувствовала, как в животе порхают бабочки. На площадке между этажами я остановилась, глянула в пыльное окно — и увидела его.

Олег стоял у подъезда, прислонившись к серебристому спорткару. В руках — огромный букет. Белые лилии, мои любимые. На нём был светлый свитер, который делал его похожим на принца из старого фильма: высокий, золотоволосый, с этой своей невероятной улыбкой, которая, казалось, освещала весь двор. Бабушки на скамейке у соседнего подъезда откровенно глазели. Одна из них, Клавдия Петровна с третьего этажа, даже надела очки, чтобы лучше видеть.

— Вот это явление, — прошептала я и, набрав полную грудь воздуха, толкнула входную дверь.

— Катя! — Олег шагнул навстречу, и его улыбка стала ещё шире. — Ты вышла!

— Ты написал, что будешь стоять тут весь день, — я усмехнулась, но голос дрогнул. — Я решила сжалиться.

— А я бы стоял, — он протянул мне букет, и лилии пахли так, что голова кружилась. — Честное слово. Я вчера вернулся домой, а перед глазами — только ты. Сидишь у окна в аудитории, поправляешь волосы, читаешь конспект… Я чуть с ума не сошёл.

Я опустила глаза, пряча смущение. Букет был тяжёлым, роскошным — я такие раньше только в кино видела.

— Спасибо. Они прекрасны.

— Это ты прекрасна, — сказал он тихо. — Поехали покатаемся. Я знаю одно место.

— Куда?

— Сюрприз.

Я замялась на секунду, бросила взгляд на окна нашей квартиры. На подоконнике мелькнул мамин силуэт — она тут же отошла, но я знала: она смотрит. Волнуется. Ждёт.

— Только букет занесу.

Мама встретила меня в дверях. Увидев букет, она ахнула и всплеснула руками:

— Катька! Это он тебе?

— Ну а кому ещё? — я улыбнулась, заходя в прихожую. — Соседу дяде Коле?

— Такой букетище… — она принялась искать вазу. — Все наши вазы для него мелковаты. Придётся в ведро ставить.

— Только не ведро, — я рассмеялась. — Давай большую хрустальную. Ту, что от бабушки осталась.

— Точно. Она как раз по размеру.

Мы водрузили лилии в бабушкину вазу. Букет занял половину кухонного стола и пах так, что аромат перебивал даже запах блинов. Я улыбнулась и побежала вниз.

Олег вёл машину уверенно, одной рукой держа руль, другой — то и дело касаясь моего плеча, поправляя прядь волос, упавшую на лицо, просто поглаживая большим пальцем край моего запястья. Каждое его прикосновение отдавалось тёплой волной где-то внутри, и я ловила себя на том, что забываю дышать. Мы ехали через центр, мимо старых улочек и новых высоток, и Олег рассказывал смешные истории про своих однокурсников, про преподавателей, про то, как однажды застрял в пробке с цирковой обезьянкой на заднем сиденье.

— Стоп, — я засмеялась. — Что делала обезьянка в твоей машине?

— Длинная история. Но если коротко: я помогал другу с переездом, а у него — питомец. Очень нервный питомец. Она стащила у меня бутерброд и спряталась под сиденье.

— И как ты её достал?

— Никак. Она сама вылезла через час. Но за это время она успела сгрызть мои солнечные очки.

Я хохотала, представляя эту картину: шикарный серебристый спорткар, а в нём — парень с модельной внешностью и обезьянка в ярком жилете, жующая дизайнерские очки. Олег смеялся вместе со мной, и я вдруг поймала себя на мысли, что с ним легко. По-настоящему легко. Как будто мы знали друг друга не три дня, а целую вечность.

— Приехали, — сказал он, заворачивая на парковку.

Я выглянула в окно и замерла. Кафе, перед которым мы остановились, было похоже на декорацию к фильму про парижскую богему: кованые столики под тентами, увитые плющом стены, витрина с пирожными, которые выглядели как произведения искусства. Вывеска — изящная, золотом по чёрному — гласила: «La Vie en Rose».

— Это модное место? — спросила я нерешительно.

— Лучшее в городе, — Олег уже выходил из машины. — Идём.

Я вышла и вдруг остро осознала, во что я одета. Я почувствовала себя Золушкой, которую привезли на бал, но забыли предупредить о дресс-коде.

— Олег, — я тронула его за рукав, — может, не надо? Я одета не очень…

— Ты одета, как надо, — перебил он мягко. — Всем плевать. Идём.

Он взял меня за руку, и от его прикосновения все сомнения на мгновение отступили. Его ладонь была тёплой, сухой, и держал он меня так, будто я была хрустальной.

Внутри кафе было ещё красивее, чем снаружи. Приглушённый свет, зеркала в тяжёлых рамах, бархатные диванчики, живая музыка. Пахло кофе, ванилью и свежей выпечкой. Официанты в белых фартуках двигались бесшумно, а посетители выглядели так, будто только что сошли со страниц глянцевого журнала: дамы в дизайнерских платьях, мужчины в дорогих костюмах. Я снова сжалась, но Олег уже вёл меня к столику у окна.

— Два капучино, — сказал он официанту, — и ассорти пирожных. Самых лучших.

— Три ложки сахара в капучино, — добавила я тихо. — Если можно.

Официант даже бровью не повёл, но Олег удивлённо приподнял бровь:

— Три ложки?!

— Это называется «вкусно жить», — я пожала плечами. — Попробуй как-нибудь.

— Я пью чёрный. Без сахара.

— Значит, ты не умеешь вкусно жить, — я улыбнулась, и он вдруг расхохотался — легко, запрокинув голову.

— Ты потрясающая, Катя Лапина.

— Потому что кладу три ложки сахара?

— Потому что ты не пытаешься быть кем-то другим.

Я смутилась и принялась разглядывать меню. Цены там были… ну, скажем так, на сумму одного десерта я могла бы питаться в столовой неделю. А может, и две. Я старалась не показывать шока, но, кажется, у меня не очень получалось, потому что Олег мягко накрыл мою ладонь своей:

— Не смотри на цены. Я угощаю.

— Это слишком дорого, — прошептала я.

— Это просто еда, — он улыбнулся. — А ты стоишь гораздо большего.

Принесли кофе и пирожные. Они были произведением искусства: эклеры с золотой глазурью, тарталетки с малиной, муссовые пирамидки, присыпанные какао, как вулканическим пеплом, макаруны всех цветов радуги. Я смотрела на это великолепие и не знала, с чего начать.

— Это всё выглядит так красиво, что жалко есть, — сказала я.

— Ешь, — Олег придвинул ко мне тарелку. — Выбери самое красивое.

Я выбрала малиновый тарт. Откусила и зажмурилась от удовольствия: нежнейшее тесто, воздушный крем, кисло-сладкая ягода, которая лопалась на языке. Это было невероятно вкусно.

— Вкусно? — спросил Олег, глядя на меня с тем же коллекционным любопытством, что и в первый день в аудитории.

— Очень, — я кивнула. — А ты чего не ешь?

— Я смотрю на тебя. Ты так забавно морщишь нос, когда пробуешь что-то новое.

Я покраснела и спрятала нос в чашку с капучино. Олег расхохотался.

— Вот опять!

— Что — опять?

— Спряталась. Ты всё время прячешься, Катя. Как ёжик. Почему?

— Я не прячусь, — я отставила чашку. — Просто… я не привыкла к такому. К кафе, где пирожные стоят как учебники за семестр. К парням, которые дарят огромные букеты и говорят такие слова. Всё это как-то… не про меня.

— А что — про тебя?

Я задумалась. Олег смотрел выжидающе.

— Про меня — это дом. Мама. Книги. Старый сквер у школы, где мы с папой катались на велике. Автобус по утрам. Библиотека, где я работала летом. Там пахнет пылью и временем, и это мой любимый запах. Про меня — это чай с тремя ложками сахара, а не кофе из модной кофейни. Понимаешь?

Он помолчал, разглядывая меня с новым выражением — будто впервые увидел.

— Понимаю, — сказал он, наконец. — Поэтому ты мне и нравишься.

— Потому что я странная?

— Потому что ты настоящая. В моём мире настоящего почти не осталось.

Он сказал это с такой неожиданной горечью, что я растерялась. Что он имел в виду — «мой мир»? Богатство, статус, семью? Но расспрашивать не стала — момент был слишком хрустальным, чтобы разбивать его вопросами.

Мы просидели в кафе ещё час. Болтали обо всём на свете: о литературе, о музыке, о том, кто кем хочет стать. Олег рассказал, как закончит вуз, пойдет в семейный бизнес, но сам он мечтает о собственном деле.

— Поехали обратно? — предложил он. — А то ты там что-то говорила про курсовую.

— Поехали.

Он расплатился, и мы вышли на улицу. День разгулялся: облака расступились, солнце заливало мостовую, и лужи после дождя сверкали, как осколки зеркал.

В машине Олег завёл мотор, но не тронулся с места. Вместо этого он повернулся ко мне, взял мою руку — осторожно, будто спрашивая разрешения, — и медленно, не отрывая от меня глаз, поднёс к губам.

Его губы были тёплыми. Прикосновение — невесомым, почти неощутимым. Но эффект оказался сокрушительным. По моей руке пробежала дрожь, сердце бухнуло где-то в горле, а мысли разбежались, как испуганные мыши. Я замерла, боясь пошевелиться.

— Катя, — прошептал он, и его голос был другим — ниже, глубже, без обычной лёгкой небрежности. — Я знаю, что мы знакомы всего ничего. Но мне кажется, что я ждал тебя всю жизнь.

Я открыла рот, чтобы ответить, но слова застряли.

— Не говори ничего сейчас, — он отпустил мою руку, но не отодвинулся. — Просто… подумай. Ладно?

Я кивнула. Говорить всё равно не могла.

Оставшуюся дорогу мы проехали в молчании, но это была хорошая тишина. Тёплая. Полная недосказанных слов и обещаний.

У подъезда он заглушил мотор. Я уже взялась за ручку двери, когда он снова мягко поймал мою ладонь и на этот раз поцеловал запястье — туда, где бился пульс.

— До понедельника? — спросил он.

— До понедельника.

— Я буду ждать.

Я вышла из машины и оглянулась. Олег махнул мне рукой, и его улыбка была такой, что на секунду я поверила: да, бывают принцы. Определенно бывают.

— Ну, рассказывай, — мама поставила чайник и достала из духовки пирог. — Всё рассказывай. Где были? О чём говорили?

— Мам, ты меня завалила вопросами, прямо как на допросе!

— А ты и есть на допросе. Твоя мать имеет право знать, с кем её дочь проводит время.

Я села за стол, налила себе чаю и отрезала огромный кусок шарлотки. Мамина шарлотка была простой: яблоки, тесто, немного сахара. Никакой золотой глазури, никаких муссовых пирамидок. Но когда я откусила первый кусок, то поняла — вот оно. Настоящее. Тёплое, мягкое, с хрустящей корочкой и начинкой, отдающей корицей и детством.

— Вкусно? — мама смотрела на меня с улыбкой.

— Лучше, чем в любом ресторане, — честно ответила я.

— Ох, Катька… рассказывай давай.

И я рассказала. Всё: про то, как он ждал у подъезда, про шикарное кафе, про пирожные, похожие на музейные экспонаты. Про цены тоже рассказала — мама присвистнула и покачала головой. И про то, как Олег взял мою руку и поцеловал запястье. И про то, что он сказал: «Я ждал тебя всю жизнь».

— Да, — мама помолчала, помешивая чай. — Умеет ухаживать.

— Мам, тебе не нравится?

— Мне нравится, что ты улыбаешься, — она посмотрела на меня поверх очков. — Ты давно так не улыбалась. С тех пор как… — она запнулась.

— Я знаю, — тихо сказала я.

— Но всё равно, Кать. Присмотрись. Такие парни, как он… они как из сказки. А в сказках, знаешь ли, часто бывает подвох.

Я не ответила. Вместо этого я доела шарлотку, допила чай и отправилась в свою комнату. Поставила букет у окна — рядом с комодом, где стояла фотография отца.

— Смотри, пап, — прошептала я, поправляя лилии. — У меня, кажется, появился хороший парень.

Отец улыбался с фотографии своей неизменной тёплой улыбкой.

Я упала на кровать и уставилась в потолок. В голове крутились обрывки дня: солнечный свет в кафе, пальцы Олега на моём запястье, его губы на моей руке, его слова. Я перевернулась на бок и улыбнулась, уткнувшись в подушку.

Олег

Серебристый спорткар свернул с основного шоссе, миновал посёлок с новыми коттеджами и направился дальше, за город, где заканчивались фонари и начинался лес. Ворота открылись автоматически, почти бесшумно, словно приветствуя хозяина. Олег заехал в гараж.

Это был не просто гараж. Это был выставочный зал на четыре машины. Справа он припарковал серебристый спорткар, слева стоял чёрный седан отца, тяжёлый и солидный, как катафалк. В углу притулился красный кабриолет матери — она ездила на нём крайне редко, но требовала, чтобы машина всегда была готова («мое настроение может измениться в любой момент»).

А прямо перед ним, на месте, которое Олег мысленно называл «тронным», стоял он. Внедорожник. Громоздкий, угловатый. Олег поморщился.

— Уродец, — пробормотал он, выходя из машины. — Весь в хозяина.

Внедорожник был на месте. Значит, брат сегодня дома. Значит, семейный ужин. Олег вздохнул и направился к дому.

Дом Виноградовых был таким, что, увидев его однажды, уже не забудешь. Огромный, трёхэтажный, в псевдодворцовом стиле: колонны, лепнина, мраморная лестница, ведущая к парадному входу. Вечером он подсвечивался так, что был виден с другого конца посёлка. Мать называла его «наше скромное гнёздышко», и это было настолько нелепо, что Олег привык не реагировать.

Внутри пахло тем, чем обычно пахнут дома, где не живут, а демонстрируют: полиролью для мебели, дорогим парфюмом и лёгким холодком кондиционированного воздуха. Никакой домашней еды. Никакого тепла. Всё чисто, стерильно, расставлено по местам. Как в музее.

— Олег, дорогой! — голос матери раздался из гостиной. — Ты опоздал на семь минут.

Он зашёл в гостиную и на секунду замер в дверях. Каждый раз, видя эту картину, он думал, что она похожа на натюрморт. Вот мать — в кресле у камина (камин был декоративным, его никогда не разжигали), в облегающем платье от какого-то итальянского дизайнера, с бриллиантовыми серьгами, каждая из которых стоила как годовой бюджет средней российской семьи. Она что-то просматривала в планшете, и её лицо, подтянутое косметологами до почти восковой гладкости, выражало привычное недовольство.

Вот отец — в кожаном кресле напротив, в домашнем пиджаке с монограммой, с телефоном у уха. Он говорил что-то о тендерах, не отрываясь от экрана, и кивнул Олегу, не прерывая разговора. Перед ним стоял стакан виски, и лёд уже почти растаял.

А вот он — брат. Сидит за обеденным столом, который накрыт на четверых. Прямая спина, тяжёлый взгляд, тёмно-серый костюм, в котором он, кажется, родился. Тарелка перед ним — единственная, к которой притронулись.

— Олег, — произнёс старший брат, не поворачивая головы. — Ты опоздал.

— Уже слышал, — Олег сел на своё место, кивнув кухарке, которая тут же поставила перед ним тарелку с чем-то изысканным и французским. — Пробки.

— Пробки — это оправдание для тех, кто не умеет планировать время.

— А ты, конечно, умеешь.

— Я умею.

Они обменялись взглядами, и в воздухе мелькнула искра. Мать оторвалась от планшета:

— Мальчики, не начинайте. Снова вы за своё. Семейный ужин — это время для приятного общения, а не для ваших пикировок.

— Прости, мам, — Олег послал ей улыбку — ту самую, «на миллион». Мать немного смягчилась, но лишь немного. На большее она была не способна.

Отец, наконец, закончил разговор и отложил телефон.

— Ну, как вуз? — обратился он к Олегу, отпивая виски. — Не позоришь нашу фамилию?

— Пап, я работаю на твою репутацию, — Олег откинулся на спинку стула. — Учусь отлично, преподаватели хвалят. Девчонки все мои.

— В этом и проблема, — отец нахмурился. — Будь осторожнее с девчонками. Мне не нужны репутационные риски. Ты понял?

— Понял, пап. Всё под контролем. — Олег усмехнулся и добавил: — Я сейчас с девочкой, дочкой обычной училки. Отец на СВО погиб. Так что я максимально близок к пролетариату. Твоя репутация защищена.

Отец хмыкнул и, кажется, остался доволен. Мать поджала губы — то ли не одобряла «дочку обычной училки», то ли просто не любила слово «пролетариат». Старший брат бросил на Олега короткий взгляд, но ничего не сказал. Как обычно.

— А ты, брат, чем занят? — Олег повернулся к нему, пытаясь разбавить напряжение. — Как там твои стройки? Котлованы, бетон, взрослые дела?

— Контракты. Строительство. То, что тебе не понять, — ответил старший, даже не взглянув в его сторону.

— Ну конечно, куда уж мне. Я же только и умею, что девушек развлекать и с обезьянками в машине кататься.

— Прекрати паясничать. Ты не в цирке.

— А ты не на совете директоров. Расслабься хоть на ужине. Вилку видишь? Ею едят. Попробуй, так делают обычные люди.

Старший сжал челюсти, но ответить не успел. Мать закатила глаза:

— Боже, вы как дети. Олег, прекрати провоцировать. А ты, — она кивнула старшему. — Не ведись. Вы оба Виноградовы, ведите себя соответственно.

Отец, наблюдавший за перепалкой с лёгкой ухмылкой, поднял стакан:

— Пусть. Конкуренция среди братьев — это полезно. Закаляет.

Ужин продолжался в молчании. Кухарка подала десерт — что-то воздушное, с золотой крошкой сверху. Олег попробовал и вдруг поймал себя на мысли, что думает не о еде. Он думал о Кате. О том, как она пила свой кофе с тремя ложками сахара и морщила нос. Как говорила про библиотеку, где пахнет пылью и временем. Как смотрела на него — с доверием, с нежностью, с той искренностью, которой здесь, в этом хрустальном дворце, не было и в помине. Ему вдруг захотелось снова услышать её смех.

— О чём задумался, дорогой? — мать пристально смотрела на него.

— Да так, — он пожал плечами. — О вузе.

Она кивнула, но в её глазах мелькнуло что-то холодное.

После ужина Олег поднялся в свою комнату. Идя через холл, он остановился у огромного панорамного окна, выходящего на задний двор. Там, в свете прожекторов, блестел бассейн, подстриженные туи стояли ровным строем, а качели, на которых они с братом когда-то качались в детстве (сто лет назад, в другой жизни), сиротливо скрипели на ветру.

Он взглянул на телефон. На экране — её имя: «Катя Лапина». Он написал: «Доброй ночи, любительница слов. Пусть тебе снятся самые красивые сны. А мне приснишься ты».

И, сам не зная почему, улыбнулся. Не той улыбкой, которую он дарил всем и каждому. Настоящей.

А потом лёг спать в своей огромной, идеально обставленной комнате, где даже воздух, казалось, был профильтрован до стерильности.

Глава 3. Сладкая вата и украденный поцелуй

Катя

Субботнее утро началось не с будильника, а с маминого ворчания:

— Катерина! Ты опять уснула в обнимку с книгой!

Я разлепила глаза. На моей подушке, раскрытая на сто семьдесят второй странице, лежала «Анна Каренина». Ну да, я решила перечитать Толстого перед сном. И да, уснула. Виновата, ваша честь.

— Мам, это не преступление, — пробормотала я, садясь на кровати. — В отличие от твоей подгоревшей каши.

— Каша сегодня идеальна! — возразила мама из кухни. — А ты вставай давай. Уже почти десять.

Я потянулась, зевнула и бросила взгляд на комод. Отец с фотографии смотрел на меня с той своей ироничной полуулыбкой, будто говорил: «Опять ночь напролёт читала, да, Катюш?»

— Сам такой, — буркнула я и отправилась в ванную.

Через двадцать минут, уже умытая, я заплела косу, натянула любимую домашнюю футболку с котятами, и теперь сидела на кухне и следила за тем, как мама колдует над моим чаем. Три ложки сахара, чуть-чуть молока — она делала это автоматически, даже не спрашивая.

— Мам, я сегодня, наверное, опять с Олегом увижусь.

Мама поставила чашку передо мной и села напротив, подперев щёку ладонью.

— Опять? Вы в пятницу виделись. И в среду. И в прошлую субботу.

— Мы встречаемся, — я пожала плечами, чувствуя, как тепло разливается где-то в груди. — Это нормально.

— Угу. А как же курсовая?

— Курсовая подождёт.

Мама фыркнула.

— Ты слышишь себя? «Курсовая подождёт». Два месяца назад ты бы сказала: «Мам, мне некогда гулять, у меня Бродский не разобран».

Я отпила чай, пряча улыбку.

— Бродский не обидится. Он мудрый.

— Ох, Катька, — мама покачала головой, но глаза её смеялись. — Ладно, гуляй. Только шапку надень.

— Мам, сентябрь.

— Ветер.

Я закатила глаза. Это было нашей вечной игрой: «мама, я уже взрослая» и «ты всегда моя дочь». Мы обе знали роли наизусть и обе получали удовольствие от этого ритуала.

Телефон пиликнул. Я бросилась к нему так стремительно, что чуть не опрокинула чашку. Мама проводила меня взглядом, полным тихой иронии.

«Доброе утро, моя любительница слов. Как насчёт того, чтобы сегодня забыть обо всём и просто побыть детьми? В парке аттракционов. Ты, я, сладкая вата и никаких курсовых. Заеду через час. О.»

Я перечитала сообщение дважды. Парк аттракционов? Сладкая вата? Он вообще понимает, что ему двадцать и он наследник строительной империи?

— Что пишет? — поинтересовалась мама, не отрываясь от чашки.

— Зовёт в парк аттракционов.

— Куда?!

— В парк аттракционов, мам. На карусели. Представляешь?

Мама помолчала. Потом вдруг расхохоталась.

— Ох, Катька. Похоже, ты ему и правда нравишься. Мужчины его уровня обычно водят девушек в рестораны, а не на американские горки.

— Может, он и сам ещё мальчишка?

— Может быть, — она улыбнулась. — Давай, иди собирайся. Принцы ждать не любят.

Через час я стояла у подъезда, в простых джинсах, лёгкой куртке. Никаких платьев, никаких попыток выглядеть «как те девушки из кафе». Я решила, что если Олег хочет провести день «как дети», то я буду собой — той самой Катей Лапиной, которая в детстве разбивала коленки на велосипеде и меняла наклейки от жвачек с соседскими мальчишками.

Серебристый спорткар вынырнул из-за поворота бесшумно, как хищник. Олег вышел, и я снова на секунду забыла, как дышать. Сегодня он был одет по-простому: джинсы, кроссовки, лёгкий свитер песочного цвета, который делал его глаза ещё голубее. Никакого кашемира. Никаких запонок. Просто парень. Невероятно красивый парень.

Я подошла, чувствуя, как сердце разгоняется до галопа.

Он открыл дверцу машины.

— Прошу. Ты готова?

— К чему?

— К тому, чтобы забыть про возраст и всё остальное. Мы идём отрываться, Катя Лапина.

Я улыбнулась и пристегнула ремень.

— Тогда поехали.

Парк аттракционов располагался на окраине города, у реки. Издалека было видно колесо обозрения — огромное, красно-белое, медленно вращавшееся на фоне сентябрьского неба. Я не была здесь с тех пор, как мы с мамой и папой приезжали сюда на мой день рождения лет десять назад. Папа тогда выиграл мне смешного полосатого кота в тире, и я протаскала его до старшей школы, пока он не рассыпался от времени.

— О чём думаешь? — Олег покосился на меня, пока мы шли от парковки к воротам.

— О папе, — честно ответила я. — Мы с ним здесь были когда-то. Очень давно.

Он не стал говорить банальностей вроде «сочувствую» или «он был хорошим человеком». Просто взял меня за руку и легонько сжал.

— Тогда сегодня создадим новые воспоминания. Хорошие. Идёт?

Я кивнула, и мы шагнули в ворота парка.

Шум, краски, запахи обрушились на меня разом. Где-то гремела музыка из ретро-карусели, пахло попкорном, жжёным сахаром и хот-догами. Дети с воздушными шарами носились между аттракционов, подростки с визгом вылетали из комнаты страха, парочки толпились у колеса обозрения. Жизнь кипела, и я вдруг почувствовала себя частью этого праздника — маленькой, но важной.

— С чего начнём? — Олег обвёл парк широким жестом. — Выбирай.

— Давай с самого страшного.

— А ты смелая?

— Я трусиха, но мне интересно.

Он расхохотался.

— Честность — это круто. Ладно, идём на «Мёртвую петлю». Говорят, там даже взрослые дяди визжат.

Мы пошли к аттракциону, и по пути он то и дело прикасался ко мне: поправил выбившуюся из косы прядь, положил ладонь на мою спину, пропуская вперёд, задел пальцами запястье. Каждое прикосновение отдавалось тёплой волной, и я ловила себя на том, что больше не вздрагиваю. Привыкаю. И это было… приятно.

«Мёртвая петля» оказалась классическими американскими горками: длинный состав вагонеток, крутые подъёмы и головокружительные спуски. Мы сели в самый первый ряд, и когда вагонетка тронулась, я вцепилась в поручень.

— Боишься? — Олег приблизил лицо, и я почувствовала его дыхание на виске.

— Немного.

— Держись за меня.

Я перевела взгляд на его руку, лежавшую на поручне. Ладонь была раскрыта — приглашающе, уверенно.

— Давай, — подбодрил он. — Вместе не так страшно.

Я вложила свою ладонь в его, и его пальцы сомкнулись вокруг моей кисти — крепко, но не грубо. Он был тёплым. Настоящим. И когда вагонетка рухнула вниз с первого склона, я закричала не от страха, а от восторга. Ветер бил в лицо, выбивал слёзы, и рука Олега была единственным якорем в этом безумном полёте.

— А-а-а! — орала я, когда мы входили в очередной вираж. — Ещё! Ещё!

Олег хохотал рядом, и его смех смешивался с моим визгом, с гулом колёс, с далёкой музыкой. Это было чистое, незамутнённое счастье. Такое, какое бывает только в детстве, или когда ты рядом с человеком, который заставляет тебя это детство вспомнить.

После горок мы, слегка пошатываясь, вышли на площадку и, не сговариваясь, рассмеялись.

— Ты визжала как пожарная сирена! — Олег вытирал выступившие от смеха слёзы.

— Ничего подобного! Это был мужественный крик.

— Ага. «Мужественный крик» с нотой ультразвука.

— Ты ничего не понимаешь в музыке, Виноградов.

— Зато ты, Лапина, оказалась смелее, чем кажешься.

— Я же говорила, — я ухмыльнулась. — Трусиха, но любопытная.

Он снова взял меня за руку, и дальше мы пошли, переплетя пальцы. Это было так естественно, что я даже не заметила, когда именно это произошло. Просто в какой-то момент его ладонь оказалась в моей, и я не захотела отпускать.

Дальше были «Цепочные карусели» — те самые, где сиденья на длинных цепях разлетаются в стороны. Я выбрала синее кресло, он — красное, и когда карусель закрутилась, мы снова смеялись, перекрикиваясь сквозь ветер.

— Я лечу! — заорала я, раскинув руки.

— Ты сумасшедшая!

— Сам такой!

Потом был тир, и Олег, к моему удивлению, оказался чертовски метким стрелком.

— Где ты научился? — спросила я, глядя, как он одну за другой сбивает мишени.

— У отца в загородном доме есть тир. Он считает, что мужчина должен уметь обращаться с оружием.

— Серьёзно? Тир в доме?

— Там ещё и винный погреб, и бассейн, и комната для бильярда. Скука смертная, — он прицелился и сбил очередную мишень. — А вот это весело.

Он выиграл мне медвежонка — огромного, плюшевого, нелепого, с глазами-пуговицами и бантом на шее. Я прижала его к груди и поняла, что от счастья сейчас заплачу.

— Спасибо, — выдохнула я.

— Это тебе спасибо, — он посмотрел на меня, и его глаза вдруг стали серьёзными. — За этот день.

Потом мы ели сладкую вату. Огромную, розовую, липкую. Она таяла на языке, рассыпалась сахарными крошками по пальцам, и я облизывала их, не заботясь о том, как выгляжу со стороны. Олег смотрел на меня с улыбкой и сам запускал пальцы в это воздушное облако.

— Знаешь, — сказал он, отрывая очередной кусочек, — я сто лет не ел сладкую вату.

— Как можно жить без сладкой ваты?

— Не знаю. Наверное, неправильно жил.

— Вот видишь, — я поднесла кусочек ваты к его губам. — Я тебя перевоспитываю.

Он поймал мою руку и съел из нее вату, не отрывая от меня глаз. Его губы скользнули по моим пальцам — быстро, почти невесомо, но достаточно, чтобы моё сердце пропустило удар.

— Вкусно, — сказал он. — Но не так, как ты.

Я покраснела и уткнулась носом в медвежонка.

Ближе к вечеру, когда солнце уже клонилось к закату, мы направились к колесу обозрения. Очередь была длинной, но мы стояли, тесно прижавшись друг к другу, и болтали о пустяках. Олег рассказывал смешные истории из детства — как однажды запустил дрон в соседский бассейн, как учился водить машину и чуть не въехал в клумбу. Я смеялась, и мне казалось, что я знаю его всю жизнь.

— Знаешь, — сказал он вдруг тихо, — я давно так не смеялся.

— А я давно так не…

— Не что?

— Не чувствовала себя живой.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, и его глаза, обычно такие голубые и лёгкие, сейчас казались глубже, темнее. Как омут, в который страшно нырять, но невозможно не хотеть.

Наконец подошла наша очередь. Мы сели в кабинку и колесо медленно понесло нас вверх. Город внизу уменьшался, становился игрушечным. Река блестела в лучах заходящего солнца, как расплавленное золото. Где-то внизу всё ещё гремела музыка, но здесь, на высоте, она казалась далёкой, приглушённой. Только ветер и мы вдвоём.

— Красиво, — прошептала я.

— Очень. Но не так, как ты.

— Ты это уже говорил.

— Потому что это правда.

Он повернулся ко мне, и его лицо оказалось ближе, чем я ожидала. Я видела каждую ресничку, крошечную родинку на виске, яркий оттенок голубого в его глазах. От него пахло сладкой ватой и чем-то цитрусовым. Его дыхание коснулось моих губ — тёплое, чуть неровное.

— Катя, — произнёс он, и мой голос исчез, растворился.

— М-м?

— Можно?

Я не ответила. Просто закрыла глаза.

И он поцеловал меня.

Это было нежно. Так нежно, что у меня перехватило дыхание. Его губы были мягкими, тёплыми, и они касались моих так осторожно, будто я была фарфоровой. Будто он ждал этого момента целую вечность и боялся спугнуть. Одна его рука легла мне на затылок, запуталась в волосах, выбившихся из косы. Вторая — скользнула по моей щеке, убирая прядь за ухо.

У меня подкосились ноги. Я не сидела, а парила. Всё исчезло: колесо, закат, музыка внизу. Остался только он. Только его губы, его пальцы в моих волосах, его дыхание, смешавшееся с моим. Мир сузился до одной точки — и этой точкой был он.

Я ответила на поцелуй. Неумело, робко, едва шевельнув губами, но ответила. И он тихо, почти беззвучно выдохнул мне в губы что-то, похожее на «наконец-то».

Поцелуй длился, наверное, секунд десять. А может, вечность. Когда он отстранился, я всё ещё не открывала глаза. Боялась, что это сон, который развеется, стоит мне моргнуть.

— Катя, — позвал он. — Посмотри на меня.

Я открыла глаза. Он улыбался — той самой улыбкой, от которой у всех девушек на факультете подкашивались колени. Но теперь я понимала их.

— Ты в порядке? — спросил он.

— Н-н-наверное, — заикаясь, выдавила я.

— «Наверное»?

— Я ещё не поняла. Мозг отключился.

Он расхохотался и притянул меня к себе, прижимая к груди. Я чувствовала, как колотится его сердце — часто, гулко.

— У тебя тоже сердце бьётся, — заметила я.

— Конечно. Рядом с тобой иначе не получается.

— Я думала, ты вообще не волнуешься. Ты всегда такой… спокойный.

— Это маска, — он вздохнул. — На самом деле я тоже боюсь. Просто хорошо это скрываю.

— Чего ты боишься?

— Что ты исчезнешь. Что всё это — сон. Что я сделаю что-то не так, и ты передумаешь.

Я отстранилась и заглянула ему в лицо.

— Не передумаю, — тихо сказала я.

И сама удивилась тому, насколько это правда.

Колесо медленно опустило нас на землю. Мы вышли из кабинки, держась за руки, и молча направились к выходу из парка. Медвежонок, зажатый у меня под мышкой, смотрел на мир пуговичными глазами и, кажется, улыбался.

В машине Олег снова взял мою ладонь и прижал к губам. Просто так, без слов. И всю дорогу до дома мы молчали, но это была не та тишина, которая давит. Это была тишина, полная слов, которые мы скажем позже. Когда будем готовы.

У подъезда он вышел, открыл мне дверцу и помог выбраться.

— Спасибо за лучший день в моей жизни, — сказала я, прижимая медвежонка к груди.

— Спасибо, что ты есть, — он прикоснулся губами к моим легко и невесомо, будто ставил печать. И уехал.

Я смотрела вслед серебристому спорткару, пока он не скрылся за поворотом, а потом медленно, всё ещё чувствуя его губы на своих губах, пошла домой.

Мама сидела на кухне с книгой, но, увидев меня, отложила её и уставилась на медвежонка.

— Ничего себе, — произнесла она. — Это что, новый член семьи?

— Это Федя, — представила я медвежонка. — Его Олег выиграл в тире.

— Федя, — мама медленно кивнула. — Ну, Федя так Федя. А ты почему светишься, как новогодняя ёлка?

Я села за стол, пристроила медвежонка в соседнее кресло и набрала полную грудь воздуха.

— Мам, он меня поцеловал.

Мама молчала. Молчала долго, разглядывая моё лицо. В её глазах мелькало что-то неуловимое — то ли радость, то ли тревога, то ли всё вместе.

— И как? — спросила она.

— Как… как в кино, — я улыбнулась, чувствуя, как к глазам подступают слёзы счастья. — Только лучше. Потому что по-настоящему.

Мама сняла очки, протёрла их уголком блузки и улыбнулась. Тепло, но молча.

— Ты молчишь, — заметила я.

— Я слушаю.

— И что ты думаешь?

— Я думаю, что ты счастлива, — она накрыла мою ладонь своей. — А когда ты счастлива — я счастлива. Всё остальное подождёт.

Я не выдержала и обняла её.

— Мам, ты лучшая.

— Я знаю, — она погладила меня по голове. — А теперь иди, укладывай Федю спать. Ему, наверное, с непривычки страшно в новом доме.

Я фыркнула, подхватила медвежонка и отправилась в комнату. Поставила его на комод, рядом с фотографией отца.

— Знакомься, пап. Это Федя. А ещё сегодня был самый счастливый день в моей жизни.

Отец смотрел с фотографии и улыбался.

Я влюбилась.

Окончательно, бесповоротно, до дрожи в кончиках пальцев. И мне было всё равно, что скажет Лерка, что подумают сокурсницы, что напишут в соцсетях. Я была счастлива. А когда ты счастлив — мир становится другим. Ярче, громче, добрее.

Я заснула с улыбкой на лице. И мне снился парк аттракционов, сладкая вата и мальчик с голубыми глазами, который говорил: «Спасибо, что ты есть».

Олег

А в это время Олег Виноградов заезжал в гараж своего дома. Он заглушил мотор, но не стал выходить сразу. Вместо этого он откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза. В голове всё ещё звучал её смех. Он вспомнил, как она смотрела на него широко открытыми ореховыми глазами. Такая доверчивая. Такая невинная.

— Лапина, — произнёс он вслух и ухмыльнулся. — Катя Лапина.

Он вышел из машины и направился в дом. Гостиная встретила его привычной картиной: мать — в кресле с планшетом, отец — у камина с виски, старший брат — за столом с ноутбуком.

— Олег, дорогой, — мать подняла голову. — Ты пропустил ужин.

— Я не голоден.

— Где ты был? — подал голос отец, не отрываясь от телефона.

— В парке аттракционов.

Тишина. Мать переглянулась с отцом. Старший брат даже не поднял взгляда.

— В парке аттракционов? — переспросила мать таким тоном, будто он сказал «в борделе». — С кем?

— С девушкой.

— С той самой? Из пролетариата?

— С Катей, — поправил Олег. — Её зовут Катя.

Мать поджала губы.

— Надеюсь, ты не собираешься приглашать ее к нам?

— Поживём — увидим.

Он развернулся и пошёл к лестнице, не желая продолжать разговор. Уже на полпути его догнал голос старшего брата:

— Олег.

Он обернулся. Брат смотрел на него холодно, пристально, как всегда.

— Будь осторожен. С девочками из таких семей не играют.

— А кто говорит, что я играю?

Брат ничего не ответил.

Олег хмыкнул и поднялся в свою комнату. Упал на кровать, достал телефон и открыл их переписку. Последнее сообщение от Кати: «Спокойной ночи, принц. Спасибо за лучший день в моей жизни!»

Он написал: «Спокойной ночи, любительница слов. Пусть тебе приснится сладкая вата и я».

Глава 4. Лепестки

Катя

Воскресное утро началось с сообщения. Я только продрала глаза, как телефон пиликнул, и на экране высветилось имя, от которого сердце немедленно пустилось в галоп.

«Доброе утро, моя любительница слов. Сегодня я отвезу тебя в самое красивое место. Будь готова к десяти. И надень что-нибудь лёгкое — будет тепло. О.»

Я перечитала сообщение трижды, чувствуя, как внутри разливается предвкушение. Самое красивое место. Снова сюрприз. Олег Виноградов за прошедшие недели устроил мне столько сюрпризов, что я уже перестала удивляться, но не перестала радоваться. Каждое его сообщение было как маленькое обещание счастья.

— Мам! — крикнула я, скатываясь с кровати и судорожно разыскивая тапочки. — Я сегодня опять с Олегом!

Мама выглянула из кухни с половником в руке. Вид у неё был скептический.

— Опять? Вы же вчера виделись. И позавчера. И в пятницу он заезжал после пар.

— Это другое! Сегодня он обещает отвезти меня в красивое место.

— Самое красивое место — это наша кухня, когда на ней свежие блины, — фыркнула мама, возвращаясь к плите. — Но подозреваю, у него другие стандарты.

— Мам, ну перестань. Он старается.

— Я знаю, что он старается, — она вздохнула. — Именно это меня и беспокоит. Слишком старается. Слишком красиво. Слишком идеально. Как в кино.

— А что плохого в кино?

— В кино всё заканчивается титрами. А настоящая жизнь — она после титров.

Я закатила глаза, хотя мама не видела. Её философские сентенции иногда утомляли.

— Ладно, мам.

Надела светлое платье. Сегодня был один из последних теплых дней, которое напоминает о счастливом лете. Мама купила его мне ещё весной, оно было простым, хлопковым, с мелкими цветочками. Я покрутилась перед зеркалом. Распустила волосы. Намазала губы клубничным блеском. Я выглядела счастливой, улыбка так и не сходила с лица.

Серебристый спорткар ждал у подъезда. Олег стоял, привалившись к капоту, и выглядел так, что дыхание перехватывало. Светлые брюки, белая рубашка с расстёгнутым воротом, солнечные очки, сдвинутые на макушку.

— Ты похож на модель из глянца, — сказала я вместо приветствия.

— Ты потрясающая! Поехали.

Я уселась в машину и пристегнулась. Салон, как всегда, пах кожей и его парфюмом — цитрус с лёгкой мускусной нотой. Я покосилась на Олега: он заводил мотор, и на его губах играла загадочная улыбка.

— Ты не скажешь, куда мы едем?

— Не-а. Сюрприз.

— Ну, хоть намекни.

— Намёк: там вода.

— Вода? Река? Озеро? Океан?

— Океан отменяется, он далеко. Думай ближе к городу.

Я принялась гадать, но Олег только посмеивался и качал головой. Мы выехали из спального района, миновали центр, а потом свернули к реке. Я увидела блеск воды между деревьями, и тут он затормозил у небольшого причала.

Это была уютная пристань, спрятанная от городского шума — деревянный пирс, пара скамеек, несколько катеров, покачивающихся на волнах. И тишина. Только ветер и крики чаек.

— Мы… на катере? — я недоверчиво посмотрела на Олега.

— На катере, — подтвердил он, открывая мне дверь. — С капитаном и шампанским.

— С шампанским?!

— А как же иначе? Идём.

Он взял меня за руку и повёл по пирсу. У края причала нас уже ждал капитан — пожилой мужчина в форменной фуражке, с добродушным лицом и седыми усами. Увидев Олега, он приподнял фуражку:

— Олег Викторович, всё готово.

— Спасибо, дядь Саш. Это Катя.

— Очень приятно, — капитан кивнул мне. — Прошу на борт.

Катер был белоснежным, с деревянной палубой, диваном, мягкими подушками и столиком, на котором стояло ведёрко с шампанским и два бокала. Настоящие стеклянные бокалы, не пластиковые стаканчики, я это сразу заметила. Ещё там была тарелка с фруктами и малюсенькие такие бутерброды на шпажках. Всё как в кино, вот правда!

— Олег, это… невероятно, — выдохнула я, опускаясь на мягкое сиденье.

— Это только начало, — он сел рядом, обнял меня за плечи и кивнул капитану. — Отчаливаем.

Мотор заурчал, катер поплыл медленно и величаво направился к середине реки. Солнце стояло высоко, серебря воду. Ветер трепал мне волосы, выбивая пряди. Я подставила лицо лучам солнца и закрыла глаза, чувствуя себя абсолютно счастливой.

— Шампанское? — Олег уже открывал бутылку. Пробка хлопнула, пена полилась через край, мы засмеялись, и он ловко разлил вино по бокалам.

— За что пьём? — спросила я.

— За нас, — он протянул мне бокал и чуть задержал мои пальцы в своей ладони. — За то, что мы встретились. За то, что ты такая красивая.

Я улыбнулась и сделала глоток. Шампанское было холодным, с пузырьками, щекочущими горло. Я никогда не любила алкоголь — мама говорила, что он «затуманивает разум». Но сейчас, на катере, под солнцем, с Олегом, мне казалось, что это просто волшебный напиток, делающий мир ярче.

— Ещё? — спросил он, когда я допила.

— Немного.

Он налил снова. Потом ещё. И ещё. Я пила, не замечая, как быстро пустеет бутылка. Солнце припекало, и от шампанского кружилась голова — приятно, легко.

— Давай музыку включу, — сказал Олег, доставая телефон. — Что ты любишь?

— Что-нибудь… танцевальное? Не знаю. Удиви меня.

Он включил какой-то трек — что-то из современной попсы, ритмичное, лёгкое. Музыка заполнила катер, и Олег встал, протягивая мне руку:

— Потанцуем?

— Здесь?

— А почему нет? Капитан не против. Правда, дядь Саш?

Капитан, стоявший у штурвала, только улыбнулся и покачал головой. Мол, делайте, что хотите, мне всё равно.

Я вложила ладонь в руку Олега и поднялась. Пол катера слегка покачивался, и я, смеясь, оперлась о плечо своего принца.

— Я пьяная, — призналась я. — Немного.

— Немного — это не считается, — он притянул меня к себе, и мы начали танцевать. Неуклюже, смешно, потому что на качающейся палубе сложно было сохранять равновесие. Я хохотала, он подпевал припеву, и его голос, не очень музыкальный, но задорный, вызывал у меня новые приступы смеха.

— У тебя слуха нет! — крикнула я сквозь смех.

— Зато есть обаяние!

— Обаяние без слуха — это просто громкий крик!

— Ты жестокая женщина, Лапина.

— Ты сам меня выбрал.

Он рассмеялся и закружил меня. Я запрокинула голову, глядя в голубое небо, и запела — тоже без слуха, но с полной отдачей. Мы орали песню на два голоса, не попадая в ноты, и я чувствовала себя абсолютно, безгранично счастливой. Вот она, жизнь. Вот оно, счастье. Не в ресторанах и не в дорогих подарках, а в таких моментах — когда ты танцуешь на палубе катера с парнем, который смотрит на тебя, как на сокровище.

— Ещё шампанского? — предложил Олег, когда танец закончился и я, запыхавшись, упала на сиденье.

— Я больше не могу. Голова кружится.

— Чуть-чуть. За наш танец.

Он налил мне ещё полбокала, и я выпила — за танец, за небо, за реку, за всё. Потом мы снова танцевали, снова пели, снова пили. И много-много целовались. Я уже не считала бокалы. Мир стал мягким, приятным, как речная вода за бортом.

— Куда мы едем? — спросила я, когда катер сменил курс.

— Сюрприз, — Олег коснулся губами моего виска. — Скоро узнаешь.

Через час пути катер причалил к небольшому пирсу у подножия высотного здания. Огромного, стеклянного, с панорамными окнами, блестящими на солнце. Я, чуть пошатываясь, выбралась на берег и задрала голову. Здание уходило в небо и терялось где-то в облаках.

— Это что?

— Мой дом. Точнее, одна из квартир. Отец купил её, когда я поступил в университет, но я здесь почти не бываю.

— А почему мы здесь?

— Потому что я хочу показать тебе кое-что. Идём.

Он взял меня за руку, и мы вошли в подъезд. Холл был огромным, с мраморным полом и консьержем в униформе. Увидев Олега, консьерж кивнул и ничего не спросил. Мы прошли к лифту — зеркальному, с золотыми кнопками.

— Самый верхний этаж, — сказал Олег, нажимая кнопку с цифрой двадцать пять.

Я оперлась о стену лифта и закрыла глаза. Шампанское всё ещё кружило голову, и меня слегка пошатывало.

— Ты как? — спросил он.

— Нормально. Только… ещё шампанского хочу.

Он усмехнулся:

— Будет тебе шампанское.

Лифт остановился. Двери открылись, и мы шагнули в небольшую прихожую, а оттуда — в квартиру.

Я замерла на пороге.

Это было не жильё. Это был дворец. Пространство — огромное, открытое, с панорамными окнами от пола до потолка, сквозь которые открывался вид на всю Москву. Закатное солнце заливало комнату золотом. Мебель — светлая, дорогая. На стеклянном столике у дивана стояла ещё одна бутылка шампанского в ведерке со льдом и два бокала. И повсюду — по ковру, по диванным подушкам, по подоконникам — были рассыпаны лепестки роз. Алые, как в кино.

— Господи, — выдохнула я.

— Садись, — Олег подвёл меня к дивану и усадил. — Я сейчас.

Он отошёл куда-то, а я сидела, оглядываясь по сторонам. Красиво. Очень красиво. И лепестки роз. И закат за окном. И шампанское в бокале, которое Олег уже протягивал мне.

— За нас, — сказал он.

— За нас, — я выпила.

Шампанское было горьковатым — не таким, как на катере. Может, другой сорт. Но я не стала придираться. Выпила до дна.

— Ещё? — он уже наливал.

Я не отказывалась. Мне было хорошо. Тепло. Уютно. Он был таким красивым, таким заботливым, и я любила его. Любила его руки, его глаза, его губы. Когда он поцеловал меня, я ответила — горячо, пьяно, не сдерживаясь.

— Катя, — прошептал он мне в губы. — Я хочу тебя.

Я замерла. Вот оно. То, к чему всё шло. То, о чём я думала последние недели, но боялась признаться даже себе.

— Я… я не…

— Тсс, — он прижал палец к моим губам. — Не бойся. Я рядом. Я всё сделаю.

Он налил мне ещё один бокал. Я выпила. Голова кружилась всё сильнее, и комната плыла перед глазами. Олег подхватил меня на руки и куда-то понёс. Я видела его лицо, его улыбку, но всё было как сквозь пелену.

Он отнес меня в спальню. Огромная кровать. Лепестки на подушках. Он опустил меня на прохладные простыни и начал расстёгивать платье. Я что-то бормотала, пыталась помочь, но пальцы не слушались. Он всё сделал сам — быстро, умело. Его руки были повсюду. Я дрожала — не от холода, а от напряжения.

— Расслабься, — сказал он, но его голос звучал уже не так нежно, как раньше. Более требовательно. Более жёстко.

Я пыталась расслабиться. Пыталась отвечать на его прикосновения. Но всё происходило слишком быстро. Слишком напористо. Его пальцы сжимали мою грудь до боли, его тело вжимало меня в кровать, и я не могла пошевелиться.

— Тише, — сказал он, когда я попыталась что-то возразить. — Ты же любишь меня?

— Да, — прошептала я.

— Тогда не сопротивляйся.

И он вошёл в меня.

Было больно. Очень больно. Такая боль, которую я не ожидала, к которой была не готова. Острая, разрывающая, заполняющая всё тело от низа живота до горла. Я вцепилась в его плечи, закусила губу и зажмурилась.

Он двигался резко, толчками, не замедляясь. Его лицо было искажено не нежностью — сосредоточенностью. Удовлетворением. Он думал о себе. Только о себе. И когда он застонал и замер, я почувствовала не облегчение, а пустоту. И холод.

Он скатился с меня и лёг рядом, тяжело дыша. Я лежала, глядя в потолок, и по щекам текли слёзы. Я не плакала. Просто слёзы текли сами. Наверное, так и должно быть, думала я. Он старался. Он хотел, чтобы этот день был особенным. Просто… я не была готова к такому. Просто… я слишком много выпила. Просто… я его люблю. А когда любишь, надо терпеть. В следующий раз должно быть лучше, правда ведь?

Эта мысль принесла странное, горькое успокоение. Я повернула голову. Олег уже вставал с кровати, поправляя одежду.

— Ты куда? — спросила я.

— Принесу ещё шампанского, — бросил он через плечо. — Лежи. Отдыхай.

И вышел.

Я лежала, чувствуя, как между ног саднит, чувствуя, как липкий пот остывает на коже, чувствуя, как слёзы затекают в уши. Я смотрела на лепестки роз, раздавленные на подушке, и думала: «Вот так выглядит любовь. Вот так выглядит счастье. Просто я ещё не привыкла».

Я закрыла глаза и глубоко вздохнула. Когда Олег вернулся с шампанским, я уже улыбалась. Я заставила себя улыбаться.

— Давай, — сказала я, принимая бокал. — За нас.

— За нас, — эхом отозвался он, и мы выпили.

Позже, когда он вызвал такси и отправил меня домой, я сидела на заднем сиденье и смотрела в окно. Город горел огнями, и в каждом мне чудилось его лицо. Я любила его. Любила. Я повторяла это как мантру, чтобы заглушить какое-то неприятное чувство внутри.

Дома мама, увидев меня, отложила книгу и сняла очки. Я думала, она спросит что-то: где была, почему лицо такое бледное. Но она только открыла руки, и я упала в них, как в детстве, пряча лицо на её плече.

— Катюш…

— Мам, всё хорошо. Я просто устала. Очень устала.

Она погладила меня по голове и ничего не сказала. Я знала, что она всё понимает. И знала, что она не будет спрашивать. За это я любила её ещё больше.

В своей комнате я подошла к комоду, где стояла фотография отца. Посмотрела на его улыбку. И тихо, одними губами сказала:

— Пап, со мной всё в порядке. Правда.

И легла спать, сжимая в кулаке край подушки.

Олег

Олег Виноградов стоял у панорамного окна своей элитной квартиры. Шампанское в бокале давно согрелось, но он не пил. Вместо этого он смотрел в телефон.

На экране были фотографии. Её обнажённые фотографии, которые он сделал, пока она лежала на кровати, разморённая шампанским и усталостью. Она даже не заметила. Она вообще ничего не замечала — эта глупая, смешная Лапина, которая верила каждому его слову.

Он открыл чат с парнями, которые понимали толк в развлечениях. Чат назывался «Охотники», и Олег ухмыльнулся, читая последние сообщения. Кто-то хвастался новой победой, кто-то скидывал фотки с вечеринки. Обычный трёп.

Он выбрал три снимка. Самых откровенных.

И отправил.

Подпись: «Трофей №7, филфак. Невинна и сладка».

Сообщения посыпались мгновенно:

«Красава, Виноградов!»

«Где таких берёшь?»

«Дай угадаю: стихи читал?»

Олег откинулся на спинку дивана и улыбнулся. Ему было весело. Ему было хорошо. Очередная победа, очередная бабочка в коллекции. Эта Лапина даже не дёргалась — просто смотрела на него своими влажными оленьими глазами и верила. Верила!

Он снова открыл фотографии и пролистнул их одну за другой. Задержался на последней. Она лежала голой на смятых простынях с этими дурацкими лепестками. Он не видел ее слез. Он вообще не смотрел на ее лицо. Он видел только собственное превосходство.

— Вот так, Катенька, — произнёс он вслух, допивая шампанское прямо из горла бутылки. — Ты моя. Полностью.

Закрыв чат, он заблокировал телефон и сунул его в карман. Отец говорил: «Мне не нужны репутационные риски». Но отец не понимал главного: риск — это когда тебя ловят. А Олега точно не поймают.

Он подошёл к окну. Москва горела огнями, но он не видел красоты. Он думал о том, что будет дальше. Может, подержать её ещё пару недель, потешить самолюбие. Может заставить ее кое-что сделать, о чем он давно думал. И наделать ещё снимков. Может, даже снять видео. Парни оценят.

Глава 5. Пепел

Катя

Понедельник начался с тишины.

Я проснулась рано, ещё до будильника, и долго лежала, глядя в потолок. За окном моросил дождь — мелкий осенний, барабанящий по карнизу. В комнате было серо и холодно. Я перевернулась на бок и уставилась на фотографию отца.

Я вздохнула и села.

В телефоне было пусто. Ни одного сообщения от Олега. Я проверяла дважды, трижды, открывала и закрывала чат. Последнее сообщение — вчерашнее, сразу как он отправил меня домой на такси: «Доброй ночи, любительница слов». И всё. Утром — ничего.

— Может, занят, — сказала я вслух. — Может, спит ещё.

Мама уже гремела на кухне. Я поплелась на запах.

— Овсянка? — спросила я, появляясь в дверях.

— Овсянка, — подтвердила мама, не оборачиваясь. — С яблоком.

— Ты волшебница.

— Я просто рано встаю.

Я села за стол, поджала под себя ногу и принялась за кашу. Мама села напротив, сделала глоток кофе и пристально на меня посмотрела.

— Ты какая-то бледная. Опять всю ночь читала?

— Не всю. Просто… плохо спала.

— Олег?

Я пожала плечами, пряча глаза.

— Вчера было… всё было хорошо. Просто я устала.

Мама смотрела на меня, но ничего не говорила. Только вздохнула и пододвинула ко мне вазочку с вареньем.

— На, съешь. Сладкое помогает.

Я съела варенье — прямо ложкой, из вазочки, как в детстве. Мама смотрела на меня и молчала. Она умела молчать так, что это было лучше любых слов. Как будто говорила: «Я здесь. Я рядом. Я всегда рядом».

Через полчаса, одетая в джинсы, джинсовую куртку и берет, я вышла из дома и направилась к автобусной остановке. Серебристый спорткар сегодня не ждал.

В автобусе я снова проверила телефон. Пусто. Олег не писал.

— Ну и ладно, — буркнула я под нос. — Сам объявится.

Университет встретил меня серым настроением. Идти не хотелось на пары. Хотелось забиться дома под одеяло и не вылезать. Я вошла в корпус филфака, стряхивая с берета капли, и сразу почувствовала — что-то не так.

На меня смотрели.

Студенты в холле, первокурсники, старшекурсники, какие-то незнакомые лица — все они бросали на меня взгляды. Быстрые, украдкой, с каким-то странным выражением. Кто-то отворачивался сразу же. Кто-то, наоборот, разглядывал с неприличным любопытством.

Я нахмурилась и поправила лямку рюкзака. Что за день?

На лестнице две девушки, мимо которых я проходила, замолчали и проводили меня глазами. Одна из них что-то зашептала другой, и обе фыркнули. Я сжала зубы и пошла быстрее.

В коридоре, ведущем к аудитории, стояла компания парней с юрфака. Олег был среди них. Я заметила его светлую голову, его улыбку — но сегодня он не смотрел на меня. Он что-то рассказывал, размахивая рукой, и парни гоготали, хлопая его по плечу.

Я шагнула в его сторону, хотела подойти, поздороваться, спросить, почему не писал, но вдруг один из парней, невысокий вихрастый Рома с вечно насмешливыми глазами, протянул Олегу телефон.

— Смотри, Виноградов, — сказал он громко. — Твой трофей-то как разлетелся!

Олег глянул на экран, и его лицо изменилось. Мгновенно. Только что он улыбался — и вдруг побледнел, сжал челюсти, выхватил телефон.

— Ты откуда это взял? — его голос сорвался почти на рычание.

— Так все уже видели, — Рома пожал плечами. — По всему универу гуляет. Ты что, не знал?

Олег что-то резко ответил, но я не расслышала. Парни продолжали гоготать, но он уже не смеялся. Он смотрел в телефон, и на его лице ходили желваки.

Что-то было не так. Что-то очень, очень не так.

Я снова двинулась к нему, но на полпути меня перехватила Лера. Вылетела откуда-то сбоку, вцепилась в мой рукав и оттащила в угол коридора.

— Кать, — выдохнула она. Её лицо было бледным, глаза — красными, будто она не спала всю ночь. — Ты как?

— Нормально. А что?

— Ты… ты видела?

— Что видела?

Она замялась, переступила с ноги на ногу. В её глазах плескалось что-то, чего я никогда раньше не видела у Леры Громовой — страх. И жалость.

— Фото, — сказала она наконец. — Твои фото.

Сердце бухнуло. Я смотрела на неё и не понимала. Какие фото? Меня кто-то сфоткал?

— Какие фото? — переспросила я, и голос дрогнул.

— Кать… — она закусила губу. — Я думала, ты знаешь. Они с утра по всему универу ходят.

— Что за фото? — я почти кричала. — Покажи.

Лера оглянулась. Коридор был полон людей. Кто-то стоял рядом, прислушиваясь.

— Давай не здесь, — прошептала она. — Пойдём в туалет.

— Никуда я не пойду. Показывай.

Она выдохнула и достала телефон. Разблокировала, открыла какой-то чат, протянула мне.

Я посмотрела на экран.

И мир рухнул.

Это была я. В той самой спальне, на той самой кровати, с этими идиотскими лепестками роз. Голая, пьяная.

Мои фото. Мои интимные фото. Я не знала, что он это сделал. Он меня сфоткал, пока я лежала и пыталась прийти в себя после первой в жизни близости.

Господи! Господи, нет.

Я смотрела на экран и не дышала. Где-то в горле поднимался удушливый комок. Пальцы, сжимавшие телефон, побелели.

— Это не фотошоп, да? — тихо спросила Лера.

Я не ответила. Не могла. Просто не могла.

— Кать… — она тронула меня за плечо, но я вырвалась и, сама не знаю как, переслала скрин чата себе. Пальцы дрожали, не попадали по кнопкам, но я справилась. Вернула телефон Лере, подняла глаза — и встретилась с его глазами.

Олег стоял в том же конце коридора. Его лицо больше не было бледным. Оно было… напряжённым. Собранным. Как у человека, который пытается понять, кто сорвал его планы. Парни рядом всё ещё ржали, но он их не слушал. Он смотрел на меня.

И я поняла.

Всё поняла.

Катер, шампанское, музыка, лепестки роз. «Ты особенная». «За нас». Его нетерпеливые руки, его холодный взгляд после. И эти фотографии, которые он делал, пока я лежала, не в силах пошевелиться. А потом эти снимки ушли в сеть.

Урод.

Моральный урод в красивой упаковке.

Я смотрела на него, и он смотрел на меня. Его глаза, такие голубые и невинные, на мгновение стали прежними — обезоруживающе-искренними. Но я уже не верила. Я ненавидела его. Ненавидела с такой силой, что внутри всё звенело.

— Кать, — позвала Лера, но я уже развернулась.

— Я домой, — сказала я, и голос прозвучал глухо, как из-под земли. — Прикроешь меня на парах?

— Конечно. Но может…

— Нет. Я пойду.

Я не побежала. Пошла быстрым шагом, глядя прямо перед собой. Спину жгли десятки взглядов. Кто-то шептался, кто-то хихикал, кто-то смотрел с откровенным любопытством. Но я не заплакала. Ни одной слезинки. Он не увидит моих слёз. Пусть хоть весь мир рухнет, но он не увидит.

Автобус. Я не помню, как я доехала. Только серый дождь на стекле, только холод в пальцах, только телефон, который начал пиликать — сообщения от незнакомых номеров, от знакомых, от сокурсников.

«Шлюха.»

«А ты горячая штучка, Лапина.»

«Подстилка. Теперь понятно, как ты в универ поступила»

«Сколько берёшь за ночь?»

Я читала и не читала. Убирала телефон, но он снова пиликал. И снова. И снова.

Я вошла в квартиру. Мама была дома — по понедельникам у неё уроки только после обеда. Она сидела на кухне с тетрадками, но, увидев моё лицо, вскочила:

— Катя? Что случилось?

Я открыла рот. Закрыла. Телефон в моей руке снова пиликнул. Я разжала пальцы, и он упал на пол.

И тогда я заплакала.

Это была истерика — страшная, рвущая горло, сотрясающая всё тело. Я упала на колени прямо в прихожей и рыдала, как не рыдала даже в день похорон папы. Тогда было чистое, горькое, но понятное горе. А сейчас… сейчас была грязь. Такая грязь, от которой не отмоешься никогда.

— Катя! — мама опустилась рядом со мной, обняла, прижала к груди. — Родная моя, что случилось? Что?! Кто тебя обидел?

Я не могла говорить. Только всхлипывала. Только мотала головой. Телефон снова пиликнул, и я вздрогнула, как от удара.

— Убери, — выдавила я. — Пожалуйста, убери его.

Мама подобрала телефон, посмотрела на экран. Я видела, как её лицо меняется: ужас, боль, ярость. Она читала сообщения, и её губы сжимались в тонкую линию.

— Что это? — спросила она тихо. Слишком тихо. — Катя, что это за фото?

И я рассказала. Заикаясь, захлёбываясь слезами, проглатывая слова. Всё. Про катер и шампанское, про лепестки роз и его руки, про боль и страх, про то, как я не могла отказать, потому что любила его. Про то, что он снимал меня, пока я лежала пьяная и беспомощная. Про то, что сегодня все в универе видели эти снимки.

Мама слушала молча. Только гладила меня по голове, прижимала к себе и молчала. Когда я закончила, она взяла моё лицо в ладони и заставила посмотреть ей в глаза.

— Мы с этим разберёмся, — сказала она. Её голос был спокойным. Таким спокойным, что мне стало страшно. — Он не имел права ни делать эти фото, ни выкладывать их куда-либо, ни отправлять. Это уголовная статья, Катя. Распространение интимных материалов без согласия. За это сажают.

Я смотрела на неё сквозь пелену слёз.

— Думаешь?

— Я знаю, — она убрала прядь с моего лица. — Мы подадим заявление. Не только на Олега — на всех, кто распространяет. Мы пойдём в полицию, в прокуратуру. Они за всё заплатят, девочка моя. Я тебе обещаю.

— Мам, но они все… они все видели… Меня все видели…

— И что? — она сжала мои плечи. — Ты не сделала ничего плохого. Ты верила человеку. Ты любила его. То, что он оказался чудовищем — не твоя вина. Слышишь? Не твоя.

— Они пишут мне… всякое… Вон, телефон…

Мама взяла телефон и пролистнула сообщения. Я видела, как на её скулах заиграли желваки — совсем как у меня, когда я злюсь.

— Мерзавцы, — сказала она. — Хорошо. Мы сохраним всё. Каждое сообщение. Каждый комментарий. Это тоже улики.

— Мам, я не пойду завтра в универ. Я не могу.

— Пойдёшь, — она снова взяла моё лицо в ладони. — Послушай меня, Катя. Ты красиво оденешься. Красиво накрасишься. И будешь держать голову ровно. А если хоть кто-то заикнется тебе что-то — скажешь очень тихо, что ты подаёшь в суд. И посмотришь им в глаза. Поняла?

— Я не смогу.

— Сможешь. Ты Лапина. Мы, Лапины, не сдаёмся.

Я всхлипнула. Вспомнила отца — тот же голос, те же слова. «Мы, Лапины, не сдаёмся».

— Папа бы его убил, — прошептала я.

— Папа бы его в порошок стёр, — согласилась мама. — Но папы нет. Зато есть мы. Вдвоём. Мы справимся.

Она встала, подошла к плите и поставила чайник. Достала из шкафа чай с чабрецом — стратегический запас, который всегда использовался в самых экстренных случаях. Заварила две кружки. Села рядом со мной.

— Пей, — сказала она.

Я пила. Чай был горячим, сладким, с запахом лета. Маленький якорь в мире, который рухнул.

— Расскажи мне всё ещё раз, — попросила мама. — Медленно. С самого начала.

И я рассказала. Теперь спокойнее, без истерики, но с той же болью. Про то, как он ухаживал. Про парк аттракционов и сладкую вату. Про колесо обозрения и первый поцелуй. Про катер, шампанское, музыку. Про квартиру с лепестками роз. Про то, как он спаивал меня — теперь, оглядываясь назад, я понимала это. Про боль и страх, про то, как я боялась отказать. Про холодный взгляд после.

Мама слушала и записывала что-то в блокнот. Отмечала даты, места, слова.

— Это всё пригодится, — сказала она. — Чем больше деталей, тем лучше.

— Думаешь, нас будут слушать?

— Обязаны. Это прямая уголовная статья. Плюс — если эти снимки были сделаны без твоего согласия, это ещё и вторжение в частную жизнь. Плюс травля. Мы соберём всё.

Я смотрела на неё — такую собранную, спокойную, сильную — и впервые за этот день почувствовала, что, может быть, не всё потеряно.

— Мам, — тихо сказала я. — Спасибо.

— За что?

— За то, что ты есть.

Она погладила меня по голове.

— Я всегда рядом, милая, — и добавила тише. — Мы справимся. Вместе.

Я легла в ту ночь поздно. Мама сидела со мной до тех пор, пока я не уснула, — прямо на краю кровати, как в детстве. И когда я закрывала глаза, то видела не лицо Олега и не фотографии в телефоне. Я видела мамины глаза — твёрдые, спокойные, уверенные. Глаза, которые обещали защиту.

А ещё — фотографию отца на комоде. Он улыбался, и я знала: он бы гордился мамой. И мной. Может быть, даже сейчас.

Утро вторника встретило меня серым небом. Дождь всё ещё моросил, но я не пряталась. Я стояла перед зеркалом в своей комнате и смотрела на девушку, которая ещё вчера была раздавлена, уничтожена, растоптана. Сегодня она выглядела иначе.

Платье — строгое, тёмно-синее, с белым воротничком. Волосы — убраны не в растрёпанную косу, а в гладкий пучок. На лице — чуть-чуть туши и капелька блеска для губ.

— Вот так, — сказала мама, стоя у меня за спиной. — Ты красивая. И сильная. Помни это.

— Помню, — я взяла сумочку, проверила, что телефон заряжен, и шагнула к двери.

— Катя!

Я обернулась.

— Держи голову ровно, — сказала она. — И если что — сразу звони. Я в любой момент сорвусь и приеду. Поняла?

— Поняла. Спасибо, мам.

В универе на меня все смотрели. Но теперь я не пряталась. Я шла по коридору, глядя прямо перед собой, и на каждую усмешку отвечала спокойным, почти равнодушным взглядом.

— Смотрите, это Лапина, — зашептал кто-то сбоку. — Та самая…

Я остановилась. Повернулась к говорившей девушке. Я ее даже не знала. Подошла. Встала так близко, что она отшатнулась.

— Да, — сказала я тихо. — Это я. И я подаю в суд. Поэтому если у тебя или у твоих друзей есть эти фото — удали их немедленно. Иначе вы все будете отвечать за соучастие. Поняла?

Девушка побледнела и закивала. Я развернулась и пошла дальше, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

Его я увидела в конце коридора. Олег стоял один, без своей обычной свиты, и смотрел на меня. Его лицо было… странным. Не виноватым — вряд ли он вообще умел чувствовать вину. Но обеспокоенным. Как будто он только сейчас начал понимать, во что ввязался.

Я остановилась. Посмотрела ему прямо в глаза и медленно, спокойно покачала головой. Ни слова. Ни крика. Только этот жест: «Ты — никто. Ты — пустое место».

И пошла дальше, чувствуя, как внутри что-то меняется. Страх отступал. Оставалась ярость — холодная, расчётливая.

Эти фото были моим позором. Но они же станут его приговором. Я позабочусь об этом.

Глава 6. Старший брат

Марат

Кабинет был моей крепостью.

Не дом — дом был просто местом, где я спал. Не офис в целом — офис был полон людей, а люди утомляли. Но кабинет, мой личный кабинет на последнем этаже башни «Виноградов-Групп», был именно крепостью. Здесь всё было подчинено моим правилам. Здесь никто не смел войти без стука. Здесь даже воздух был мой: сухой, прохладный, пахнущий дорогой кожей, кофе и бумагой.

Я сидел за рабочим массивным столом из тёмного дерева и просматривал отчёты по последнему тендеру. Цифры, сметы, сроки. Бетон, арматура, логистика. Это было то, что я понимал. То, что я контролировал. В мире, полном хаоса и человеческой глупости, строительство было единственным, что подчинялось законам физики. Нажал правильно — получил результат. Недожал — здание рухнуло. Всё честно.

За окном моросил дождь — мелкий осенний, превращающий Москву в серую акварель. Стекло от пола до потолка открывало вид на крыши делового центра, на изгиб реки вдалеке, на пробку на набережной, растянувшуюся красными огнями. Я не смотрел. Я работал.

На столе, рядом с монитором, стояла турка. Старая медная, с длинной деревянной ручкой — единственная вещь, которую я забрал из дома деда, когда тот умер. Мать хотела выкинуть: «Кошмарный антиквариат, Марат, он портит весь интерьер». Я тогда ничего не ответил — просто взял турку и увёз в офис. Теперь каждое утро сам варил в ней кофе. Чёрный, без сахара. Крепкий, как сама жизнь. Дед говорил, что настоящий кофе терпят, а не наслаждаются. Дед много чего говорил. Жаль, умер слишком рано.

Телефон на столе завибрировал. Я бросил взгляд на экран: сообщение от начальника охраны. «Олег Викторович в здании. Поднимается». Я нахмурился. Олег никогда не приезжал в офис. Я не помнил, чтобы он вообще знал, где находится башня «Виноградов-Групп». Ему было плевать на бизнес, он предпочитал прожигать жизнь и тратить отцовские деньги. Что ему вдруг понадобилось?

Я откинулся в кресле и стал ждать.

Минуты через три в дверь постучали. Стук был неуверенный, тихий. Я поморщился и сказал:

— Войди.

Олег вошёл и остановился у порога. Выглядел он паршиво. Обычно мой младший брат был образцом глянцевого лоска — идеальные волосы, дорогая одежда, улыбка на миллион. Сегодня он был бледным, под глазами залегли тени, а рубашка была надета так, будто он спал в ней. Может, и спал.

— Здравствуй, Марат, — тихо сказал он.

— Садись.

Он сел в кресло напротив и замер, глядя куда-то в район моих запонок.

— Ну? — я не собирался облегчать ему задачу.

— У меня проблема.

Я ждал. Олег мялся, переплетал пальцы, открывал рот и закрывал. Меня это бесило. Всегда бесило. Пацан вырос в тепличных условиях, где мать сдувала с него пылинки, а отец откупался деньгами, и теперь, когда случилось что-то серьёзное, он приполз ко мне.

— Конкретнее, — сказал я. — У меня через полчаса встреча.

— Там… в общем… — он замялся, и я видел, как он подбирает слова. — Девушка одна. Я с ней… ну, встречался. А теперь её фото гуляют по сети. И она может подать заявление.

Я слушал, не перебивая. Лицо — каменное. Эмоций никаких. За годы управления бизнесом я научился держать лицо, как хирург держит скальпель: ровно, уверенно, без дрожи.

— Какие фото? — спросил я.

Он полез в телефон, открыл что-то и протянул мне.

Я взял телефон и посмотрел.

И внутри что-то оборвалось.

На экране была девушка. Голая, лежащая на смятых простынях. Глаза закрыты, лицо беззащитное, почти детское. Тело красивое, нежное. Видно было, что она не позирует. Видно было, что она вообще не знает, что её снимают. Пьяная. Уязвимая. Раздавленная.

Я перелистнул снимок. Другой ракурс. Третий. Четвёртый. С каждой секундой внутри меня, где-то глубоко, под слоями контроля и выдержки, закипала ярость. Та самая, которую я душил годами. Которую никому не позволял увидеть.

Я поднял глаза на Олега.

— Ты это сделал?

Он кивнул. Медленно, как провинившийся щенок.

— Ты. Сделал. Это?

— Да. Но я не выкладывал их в сеть! Я просто… я парням скинул. В чат. Это просто так, для смеха. А кто-то из них…

— Для смеха, — перебил я. Мой голос был ровным. Слишком ровным. Таким ровным, что Олег побледнел ещё сильнее. — Ты опоил девушку, раздел её, снял без согласия, выложил друзьям — для смеха?

— Она не была против! То есть… она же встречалась со мной…

— Она была в сознании?

Он замолчал. Я сжал челюсти.

— Отвечай. Она была в сознании, когда ты её снимал?

— Она… ну, она пила. Много пила. Но я же не насиловал её! Всё было по согласию!

— По согласию, — повторил я. Отложил телефон на стол и положил ладони на подлокотники кресла. — Ты учишься на юриста, Олег. Ты знаешь, что такое согласие в юридическом смысле? Согласие не может быть дано в состоянии опьянения. Ты знаешь это?

Он молчал.

— Ты знаешь, — ответил я за него. — Ты прекрасно знаешь. Просто тебе плевать.

— Марат, я не хотел… я не думал, что так выйдет…

— Не думал, — я медленно поднялся. — Ты никогда не думаешь. Ты живёшь как червь: жрёшь всё, до чего дотянешься, и не думаешь о последствиях. А когда последствия наступают, прибегаешь ко мне. Потому что мамочка уже не может решить твои проблемы. Правда?

Его лицо перекосилось. Я попал в точку.

— Ты мне не мамочка, — бросил он зло.

— Я твой старший брат. И единственный человек в этой семье, кто ещё способен вытащить тебя из дерьма. Хотя не уверен, что ты этого заслуживаешь.

Я обошёл стол, взял свой телефон и набрал номер начальника безопасности. Олег следил за мной затравленным взглядом.

— У нас проблема, — сказал я в трубку. — Найди мне все ресурсы, где выложены фото. Все до единого. Да. И подготовь аналитику: кто, когда, откуда. Плюс мне нужна информация обо всех, кто участвовал в пересылке. Включая чат. Скрины скинул.

Я положил трубку. Олег сидел, вжавшись в кресло, как нашкодивший кот.

— А теперь ты расскажешь мне всё, — сказал я, возвращаясь в кресло. — С самого начала. Кто она, как вы встретились, что ты ей обещал. Всё. Каждое слово. Каждую деталь.

— Зачем?

— Потому что если я не узнаю всё сейчас, потом будет поздно. Она подаст заявление, и тогда даже я не смогу тебя отмазать. Ты этого хочешь?

Он затряс головой.

— Тогда говори.

И он заговорил. Сбивчиво, перескакивая с одного на другое, пытаясь выставить себя жертвой обстоятельств. Но я слушал и слышал другое: как он методично окружал её вниманием, как дарил цветы, как возил на катере, как спаивал шампанским. Как обещал любовь, а сам смотрел на неё как на очередной трофей.

Я слушал и чувствовал, как внутри закипает ярость. Глубокая. Темная. Та, что сидела во мне с десяти лет — когда отец заставил меня смотреть на избиение матери. «Чтобы знал, как наказывают за непослушание». Я тогда стоял и смотрел. И ничего не мог сделать. А потом поклялся: больше никогда. Никто не будет безнаказанно обижать женщину. Никто.

И вот это делает мой собственный брат.

— Лапина, — произнёс я. — Катя Лапина.

Я снова взял его телефон, нашёл фото. Вгляделся в её лицо. Глаза закрыты, на висках следы слёз, губы чуть приоткрыты. Она не знала. Она правда не знала.

— Ты понимаешь, — сказал я тихо. — Что ты натворил? Не просто слил интимные фото. Ты уничтожил человека. Эту девочку теперь будут травить. Её мать работает учительницей — её уволят, если узнают. У этой девочки не останется ничего. Ты понимаешь это?

Олег молчал.

— Не понимаешь, — я покачал головой. — Ты никогда не понимал. Ты коллекционировал бабочек, прикалывал их к картону и любовался. А то, что бабочка умирает, тебя не волновало.

— Я не хотел…

— Замолчи. Ты уже всё сделал, что мог.

Я встал и прошёлся по кабинету. Остановился у окна, глядя на серую Москву. Дождь усилился, стекал по стеклу ручьями. Я смотрел на город и думал.

Думал о том, что эту девочку зовут Катя. Что она, по словам Олега, любит слова и Бродского. Что её отец погиб на СВО. Что она живёт в старом районе с мамой и верит людям. Верила. До сегодняшнего дня.

И тут вдруг снова этот укол. Не просто ярость — что-то другое. Что-то личное. Как будто её лицо на этих проклятых фотографиях было не чужой болью, а моей. Как будто я знал её. Как будто она была моей.

Я тряхнул головой. Бред.

— Значит так, — сказал я, поворачиваясь. — Ты сейчас уйдёшь. И сделаешь три вещи.

Он замер.

— Первое. Ты удалишь все фото, которые у тебя есть. Все. Если хоть одна копия останется у тебя или у твоих друзей — я об этом узнаю, и тогда ты пожалеешь, что родился. Удалишь чат.

— Но они уже в сети…

— Я разберусь с сетью. Твоё дело — убрать то, что у тебя. Второе: ты не приближаешься к ней. Не пишешь, не звонишь, не подходишь. Ты для неё исчез. Понял?

— Понял.

— Третье. Ты сидишь тихо. Никаких вечеринок, никаких новых девушек. Дом — универ — дом. Учишься. Ждёшь.

— А что ты будешь делать?

— Я поеду к ней. Разберусь.

Олег вытаращил глаза:

— Зачем? Я думал, ты заплатишь, и всё…

— Ты думал, — перебил я. — Ты много думал в последнее время. И вот результат. — Я кивнул на телефон. — Теперь думать буду я. А ты — выполнять. Свободен.

Он встал, помялся, что-то хотел сказать, но я посмотрел на него так, что слова застряли у него в горле. Он вылетел из кабинета, почти бегом.

Я остался один. Взял телефон, ещё раз просмотрел фотографии. Медленно. Холодно. Оценивал не как брат провинившегося мальчишки, а как человек, который привык решать проблемы быстро и четко. Эти снимки — проблема. Я решу её.

Но её лицо. Её лицо меня беспокоило.

Я отложил телефон и набрал начальника безопасности:

— Дополнительно: найди мне адрес Лапиных. И данные на мать. Всё, что есть. И ещё… — я помедлил. — Подготовь конверт. Наличные. Крупную сумму.

Я слушал подтверждения и думал. Думал о том, что эта девочка сейчас, наверное, сидит дома и плачет. Думал о том, что её мать, скорее всего, уже знает. Думал о том, что мне придётся ехать к ним и делать то, что я умею лучше всего: решать проблему.

Это было грязно. Это было цинично. Но это был единственный способ сохранить репутацию семьи и заодно — защитить саму девочку от суда и публичного позора. Если она подаст заявление, её имя смешают с грязью ещё больше. А так — она получит деньги, подпишет бумагу и исчезнет из нашей жизни навсегда.

Глава 7. Шарлотка

Марат

Решение я принял быстро. Ехать к ней в универ, а не домой. Дома — мать. Мать — эмоции. Эмоции — это то, с чем я не работаю. Универ — нейтральная территория. Пара заканчивается в четыре. Я буду ждать у выхода.

Водителю сказал, что дальше сам. Он удивился, но промолчал. Я редко сажусь за руль — для этого есть специально обученные люди. Но сегодня мне не нужен свидетель. Сам. На внедорожнике. Он большой, устрашающий, то что надо.

Остановился у главного входа в четырнадцать сорок семь. Заглушил мотор. Открыл окно. Закурил.

Я не курю. То есть курю редко, когда нужно подумать. Сейчас нужно. Я смотрел на сталинский корпус филфака и пытался представить её. Не по фотографиям — те были бесполезны для понимания. По рассказу брата.

Любит слова. Читает Бродского. Пьёт чай с тремя ложками сахара.

Идиотская характеристика. Ни ума, ни характера, ни привычек не видно. Но что-то в этом было. Что-то, что заставило меня заглушить мотор и ждать.

В пятнадцать ноль-две из дверей повалил поток. Студенты, такие шумные. Я сканировал лица. Быстро, методично, по привычке.

А потом вышла она.

Я узнал сразу. Не по фото — там она была другая. А здесь — живая. Светлое пальто, берет, волосы убраны. Сумка через плечо. Идёт быстро, глядя под ноги. Как человек, который хочет, чтобы его не заметили.

Я вышел из машины. Встал так, чтобы перекрыть путь.

— Катя Лапина?

Она замерла. Подняла глаза. И тут я увидел их. Не просто глаза. Страх. Усталость. И что-то ещё. Какой-то стержень. Она боялась, но не сломалась. Это было заметно по тому, как она сжала лямку сумки — быстро, машинально, но не отступила.

— Да. А Вы?

— Марат. Старший брат Олега.

Вот тут я ожидал реакции. Испуг. Отшатывание. Может, крик. Она не закричала. Просто смотрела. И взгляд у неё был не таким, как я ожидал. Не жертвы. Оценщика. Она меня оценивала.

— Что Вам нужно?

— Поговорить. Садись в машину.

— Я не сажусь в машины к незнакомым мужчинам.

Разумно. Я уважал это. Но времени на уговоры не было.

— Я не незнакомый. Я брат человека, который сломал тебе жизнь. И я здесь, чтобы это исправить. Садись. Это не займёт много времени.

Она помедлила. Я видел, как внутри неё борются страх и любопытство. Вернее, не любопытство — инстинкт выживания. Она понимала: если я пришёл, значит, у неё есть шанс. Паршивый шанс, но другого нет.

— Хорошо, — сказала она. — Только недолго.

Я открыл дверцу. Она села. Захлопнул. Обойдя машину, сел за руль. Завёл мотор. Внедорожник заурчал.

— Куда мы едем?

— К тебе домой.

Она резко повернулась: