Бесплатный фрагмент - Игра на выбывание

ИГРА НА ВЫБЫВАНИЕ

Повесть

Мы всегда будем в ответе за тех, кого приручили.

Антуан де Сент-Экзюпери, «Маленький принц».

Пролог

Он перечитывал текст электронного письма снова и снова, будто ища скрытый смысл, который бы коренным образом отличался от явного. Он вставал, ходил по комнате сужающимися кругами, неизбежно возвращаясь к письменному столу, словно ночной мотылек, влекомый мерцающим экраном, каждый раз надеясь, что текст изменится, что все это окажется не более чем наваждением, трюком перегруженного разума, глупой ошибкой. Да чем угодно, лишь бы не правдой.

Но буквы на экране упорно отказывались складываться в другие слова, а слова не хотели означать ничего, кроме увиденного при первом прочтении:

«Они все мертвы.

Все до единого.

И ты не смог помочь никому из них.

Теперь твоя очередь.

Что ты скажешь своему Создателю перед смертью?»

В коридоре послышался скрип половицы.

Это не может быть правдой. Это всего лишь розыгрыш, чья-то злая шутка, затянувшийся пранк. Вот сейчас шутник снимет маску, и он увидит старого приятеля, добродушно улыбающегося и протягивающего…

Он опускает глаза и видит в своих руках бельевую веревку. Пальцы предательски теребят ее, придавая форму, столь часто виденную им в фильмах. За окном ночной город пестрит огнями. Теперь они видны лучше, ведь он смотрит на них с высоты стула. Короткий шаг — и огни города пляшут перед его взором в последний раз.

Экран ноутбука гаснет.

Глава 1. Ник

Долгожданный снег так и не пошел.

Не присыпал пыльные, уставшие за лето тропинки. Не укрыл осиротелые ветви вишен в палисадниках. Не замел вспаханные огороды. Оставил землю и ее произрастения нагими и беззащитными перед злыми морозами, а людей — растерянными и подавленными в окружении безжизненной, мерзлой серости.

Николай Иванович Кречетов, известный нескольким поколениям учеников под незамысловатым прозвищем Ник, страстно любил зиму такой, какой помнил ее с детства. С катанием на горках, игрой в хоккей, барахтаньем в сугробах до промокших подштанников, с ослепительными искрящимися рассветами и злыми белыми метелями.

Он обожал снег за небесную чистоту, за способность скрыть под уютным пуховым одеялом все земное безобразие, убелить любую скверну, сберечь любую тайну. Только зимой мир казался не тем, чем был на самом деле. Снег давал простор фантазии, мечтам, творчеству. Вдохновляясь зимними пейзажами, Ник в своем воображении создавал миры и пространства, воздвигал и в одночасье свергал монархов, заново переписывал историю вселенной по собственному изволению.

Возможно, именно благодаря этим белым крупинкам, скромному дару небес, он до сих пор не утратил остаток интереса к жизни.

Но вот уже середина декабря, а мир по-прежнему безобразен и пуст, и лишь холодное солнце насмешливо посылает серой земле остатки своего тепла.

Как тут не запить?

Стоя у окна, Ник украдкой покосился на полупустой графин водки в серванте. В отношении алкоголя последние пару лет он был стопроцентным пессимистом: стакан наполовину пуст, а еще чаще совсем пуст. Количество опустошенных за это время стаканов росло в геометрической прогрессии.

«Николай Иванович, ты же понимаешь, что я это все не одобряю», — наливая очередную стопку себе и Нику, говаривал Семен Андреич, бывший директор, а теперь ночной сторож самой старой из трех школ их небольшого городка. Они часто сидели вдвоем в каморке, где Семен Андреич трудился сутки через двое. «Ты отличный учитель, творческая личность, англичанин от бога, но водка тебя сгубит», — добавлял пенсионер и, не морщась, опрокидывал рюмку.

Ник не мог не чувствовать обеспокоенности тем, что перерывы между свиданиями с бутылкой становились все короче. Он старался покупать алкоголь в разных магазинах, чтобы явное для него как можно дольше оставалось тайным для других. Траектория собственного движения была ему вполне ясна, но искать иной путь не было ни сил, ни желания. И пусть уроки на следующее утро будут невыносимым мучением, сегодня вечером это казалось адекватной платой за возможность скрасить одиночество.

А в отношении одиночества он мог считаться экспертом с большой буквы. В разводе уже семь лет, единственная дочь замужем, живет в Чехии, ни братьев, ни других родственников, с кем можно было бы поддерживать отношения.

Жена и дочь так и не смогли простить ему той интрижки с Лизой. Ник сам не знал, зачем влез в эту историю: бывшая ученица, моложе его на двадцать лет, только закончила институт и пришла работать в школу. «Она же ровесница Инги! — укоризненно бросила ему Тамара в тот вечер, когда обо всем узнала. — Никогда не думала, что ты такой дурак».

Через неделю Ник остался один. Инга ни разу не ответила на звонки отца, не пригласила на свадьбу, и об отъезде за границу Ник узнал из ее профиля на Фейсбуке.

Он каждый день спрашивал себя, что толкнуло его на глупость, стоившую ему семьи. Возможно, всему виной было чувство постоянной неудовлетворенности, неприятие действительности, поиск идеала. «Ты не можешь жить в этом мире — он всегда будет для тебя недостаточно хорош», — много раз слышал он от жены в разгар очередной ссоры.

Конечно, она была права. Серые будни, обывательское существование, удушающая рутина — Ник буквально физически ощущал, как с каждым годом их холодные пальцы все крепче сжимаются на его горле. А ему хотелось романтики, постоянного полета чувств, вечной молодости. И поначалу казалось, что Лиза — это ответ.

Разумеется, ответом Лиза не стала.

После развода Ника они сошлись и прожили вместе полгода. То были шесть месяцев постепенного прозрения и разочарования, двадцать шесть недель в мучительных усилиях соединить несоединимое, сто восемьдесят бесплодных попыток прожить новый день счастливо.

Они расстались так же, как встретились, — быстро и без лишних слов. Она уехала в Подмосковье, вышла замуж за молодого, родила.

Подонжуанствовав еще пару лет, Ник, наконец, пришел к выводу, что искать счастья в отношениях с женщинами было глупо.

Работа никак не могла удовлетворить его внутренних потребностей, ведь она была частью той повседневности, в которой Ник видел главное зло своей жизни. Он часто говорил, что будь у него постоянный источник дохода, он не проработал бы больше ни одного дня.

Конечно, такое отношение созрело у него сравнительно недавно. Причиной он считал весь тот бардак, что творился в системе образования в последние десять — двенадцать лет. В начале педагогической деятельности Ник, как и все, был энтузиастом в густо-розовых очках.

Своего класса у Ника не было уже второй год. Он вздохнул с облегчением, когда стал просто учителем английского без классного руководства. Пришел, отвел уроки, ушел — ни тебе нервотрепки, ни бесконечных отчетов, ни собраний. Такое положение дел вполне его устраивало. Тем более, что душевный покой стоил куда дороже, чем та смешная сумма, которую он потерял, оставшись без класса.

Когда Ника спрашивали, любит ли он детей, он неизменно отвечал: «Моя задача — учить их. Любить должны родители». Тем не менее, детям он нравился, и они были уверены, что это взаимно.

А пустота в душе оставалась, и Ник заполнял ее, чем мог: чтением, музыкой и алкоголем. Уже который год самым подходящим саундтреком к его жизни были «Винные мемуары» Крематория:

Весь день жизнь мешалась с вином.

Итог — лишь похмельный синдром.

Мы уйдем, а бездонность бокала

Будет души другие жечь.

Выпит ром, но не сказана речь.

Он подошел к серванту и посмотрел на свое отражение в зеркале задней стенки.

Все еще видный мужчина в свои сорок девять. Седых волос уже почти столько же, сколько черных, но седина даже в некотором смысле ему к лицу. Выразительные карие глаза, брови чуть гуще, чем хотелось бы. Домашний свитер скрывал некоторую обрюзглость тела, выделяя лишь широкие плечи — в юности Ник занимался плаванием.

Мужчина хоть куда, в полном расцвете сил, сказал бы Карлсон.

Ник усмехнулся своему отражению. Хоть куда. Только вот некуда.

С минуту он в раздумье изучал графин, который так заманчиво поблескивал со средней полки серванта. Облизнул внезапно пересохшие губы. Посмотрел на часы.

Половина пятого. Завтра среда, семь уроков. Да еще чертово совещание по пробным экзаменам в девятых классах. Зачем им обязательный английский? Кто вообще придумал эту дичь?

Желание выпить вдруг стало непреодолимым.

Что ж, единственный способ избавиться от искушения — поддаться ему, привычно процитировал он Оскара Уайльда. Будто услышав его мысли, во дворе жалобно завыл Герцог — кавказская овчарка, единственная родственная душа, если есть у собак души.

Кто знает, как повернулась бы его жизнь, если бы в тот момент компьютер был выключен. Но, как любят повторять учителя истории во всем мире, история не знает сослагательного наклонения.

Он уже отодвинул стекло, чтобы достать графин, когда вдруг услышал оповещение электронной почты. Что-то заставило его остановиться и подойти к ноутбуку, стоявшему на столе у окна. Письма на личную почту он получал нечасто. Это могла быть Инга. Вдруг она все же решила написать отцу. Очень маловероятно, но чем черт не шутит…

С этими мыслями Ник покинул опасную зону серванта и ступил на территорию неизведанного.

Глава 2. Андрей

Андрею Кравцову часто казалось, что его направляет чья-то могучая и добрая рука. Даже в тридцать три года он не утратил этого оптимизма: Андрей не верил в слепую удачу, ему хотелось видеть во всем высший замысел. И он его видел.

В семь лет отец спросил: «Хочешь учить английский?». «Хочу», — ответил Андрей и стал учеником английской школы, тогда единственной в городе.

Ему повезло (нет, не повезло, то была часть высшего замысла) с учителем английского: Ник считался лучшим специалистом в школе, все мечтали попасть к нему, а у Андрея он еще и был классным руководителем с пятого класса. Удача, сказали бы многие. Но Андрей знал, что дело тут не в простом везении. Его жизненный путь был предначертан с детства.

Их было всего тринадцать человек, экспериментальный класс, оптимальное количество для изучения языка — пять девочек, восемь мальчиков. Ник души в них не чаял, они были его первым классом, к тому же разница в возрасте была всего шестнадцать лет, он годился им в старшие братья — и ребята платили ему взаимностью.

Они проводили вместе уйму времени, ходили в походы весной и летом, катались на лыжах и коньках зимой. Ник иногда приглашал их домой, и девчонки нянчились с маленькой Ингой, пока парни бренчали на гитаре и слушали его байки о студенчестве. А раз в полгода всем классом ездили куда-нибудь на поезде или автобусе.

Стоит ли говорить, что для большинства ребят их класса английский был любимым предметом, а Ник — лучшим учителем.

Но никто не был так привязан к своему классному руководителю, как Андрей Кравцов. Он старался подражать ему во всем от произношения до походки, в восьмом классе начал слушать «Крематорий» и «Наутилус», читать Шекли, Муркока и Кинга. Даже часы носил на правой руке, совсем как его кумир.

Наверное, и переводчиком Андрей решил стать по той же причине, вопреки желанию отца, видевшего его юристом. Когда на выпускном он сообщил о своем решении Нику, тот широко улыбнулся и крепко обнял юношу. Андрей почувствовал, что стоит на верном пути.

Пять лет в университете были незабываемы.

Андрей с головой погрузился в мир филологии. Добрую половину свободного времени он проводил в библиотеке за чтением зарубежной литературы от Гомера до наших дней. Выбор между литературоведением и лингвистикой был очевиден — ни одной лишней минуты Андрей не хотел потратить на изучение фонем, семем или, прости Господи, гиперсем. Его умом и воображением владели слова, идеи и сюжеты мертвых писателей. И в этом он тоже видел глубинный смысл — ведь с детства он любил чтение сильнее еды.

Уже на первом курсе Андрей открыл в себе склонность к творчеству. Началось все с небольших шуточных стишков, лимериков, на английском. Затем были написаны несколько творческих эссе и курсовых, впечатливших преподавателей неординарностью и блестящим слогом.

«Уверена, что еще услышу о Вас», — сказала Андрею на втором курсе завкафедрой русской филологии, забирая ксерокопию его курсовой по творчеству Леонида Андреева.

Андрей не задумывался всерьез о карьере писателя, но ему всегда была интересна природа вдохновения. Проходя отработку в подвале университетской библиотеки сразу после зачисления в вуз, он разгребал завалы старых книг и наткнулся в одной из них на иллюстрацию, взбудоражившую его воображение. На пожелтевшей странице был изображен человек в старомодной одежде, в задумчивости сидящий за письменным столом с пером в руке. А над его левым плечом склонился демон, что-то шепчущий ему на ухо.

Этот образ прочно запечатлелся в памяти Андрея, постоянно возвращая к вопросам: «Что есть творчество? Откуда приходят все эти фантастические и безумные идеи? Как может человек сам творить миры, которые никогда прежде не существовали? Или же здесь, в самом деле, замешаны высшие силы?». Он надеялся понять это за пять лет учебы в универе.

Сейчас, через десять лет после получения диплома, живя в Екатеринбурге и работая в гимназии, Андрей все еще не знал ответа.

Но он не забыл вопрос.

В том, что он стал учителем, Андрей тоже видел некий высший замысел. Почти все однокурсницы и единственный однокурсник (да, филфак был девичьим царством) мечтали стать переводчиками. В итоге, больше половины группы сейчас работало преподавателями. В вузах, на языковых курсах или, как он, в школе.

Собственно, в Екатеринбург из Поволжья он перебрался именно в поисках работы мечты. Но переводчики в столице Урала большим спросом не пользовались, и Андрей очень скоро оказался в школе.

Был ли он расстроен? Несомненно. Крушение юношеских надежд всегда болезненно. Но именно убежденность, что случайностей не бывает, помогла увидеть глубокий смысл происходящего. Работая учителем в школе, он сможет принести реальную пользу. Оставить след в чьей-то жизни. Воздвигнуть себе нерукотворный памятник.

Да, господа присяжные заседатели, наш Андрей был неисправимым идеалистом.

Может, именно эта черта мешала ему завести семью. Он считал себя неготовым, не вполне зрелым для столь ответственного шага. И хотя еще на филфаке многие девчонки заглядывались, а некоторые откровенно клеились к симпатичному брюнету со слегка восточными чертами лица, Андрей всегда держал дистанцию. Эта дистанция оставалась между ним и слабым полом до сих пор, и он не знал как скоро она сократится.

А еще ровно год назад он снова начал писать — впервые после окончания университета. Началось все спонтанно, как и всякое творчество, с тридцатидневного челленджа на английском, который он откопал на просторах интернета. Спонтанно, но не случайно, сказал себе Андрей. И решил не дать вновь разгоревшейся искре угаснуть.

За год Андрей написал семь рассказов на английском языке и пятнадцать на русском. Причем, писал исключительно под псевдонимом Лазиз Каримов. Откуда взялось столь экзотическое имя, Андрей сказать затруднялся — кажется, он где-то слышал его во время учебы в универе.

Читать свои рассказы пока никому не давал — хотел довести их количество до тридцати трех. Как раз появилась новая идея: молодая семья едет из Саратова в Екатеринбург на машине и сворачивает на проклятую дорогу. Он уже придумал название: «Поворот налево», а главного героя будут звать Андреем.

Перечитывая свои рассказы, Андрей замечал, что у большинства грустная, а порой откровенно мрачная концовка. Поначалу удивлялся столь явному противоречию между творчеством и жизненной позицией. Он всегда считал, что произведение не может жить самостоятельной жизнью, вопреки воле творца, хотя некоторые преподаватели на филфаке утверждали обратное. Но с каждым новым рассказом все больше убеждался в их правоте.

Порой казалось, что, когда он пишет, над левым плечом, в самом деле, склоняется демон и водит его пером.

Кроме того, примерно с сентября его начала одолевать странная депрессия. Вопреки ровному течению жизни, крепкому здоровью и сносной для Урала погоде, его вдруг стали посещать совершенно нелепые мысли о самоубийстве. Он мог замолчать посреди урока, увидев в воображении фигуру, болтающуюся под потолком в петле. Или, стоя в пробке, вдруг задуматься о том, как пуста и бесцельна жизнь, и не лучше ли свести с ней счеты, пока еще молод.

Андрей совсем не употреблял спиртного, но порой на него наваливалась такая тяжесть, что приходилось собирать в кулак всю волю, чтобы не зайти в бар или пройти в супермаркете мимо стеллажей с крепким алкоголем.

Он не мог найти никакого рационального объяснения происходящему, поэтому связывал это с творчеством. Входя в мир фантазии, открываешь дверь неизведанному, вглядываешься в бездну, которая в ответ вглядывается в тебя. Со всеми вытекающими последствиями. В его случае последствия были более чем нежелательными, но бросать писать он не хотел. А борьба становилась все напряженнее с каждым месяцем, неделей и днем.

Не верь Андрей в направляющую благую руку, он бы давно сдался и бросил творчество. Но убежденность в окончательной победе добра давала силы, и он встречал новый день с новой надеждой.

Сейчас была середина декабря, и он сидел за столом в своем небольшом кабинете на третьем этаже гимназии. Уроки уже закончились, в школе было пусто. Слева угрожающе нависала пизанская башня непроверенных тетрадей с десятками бездумно списанных сочинений и упражнений, а за окном валил густой снег. Зима в этом году пришла на Урал в конце ноября — позже, чем обычно.

Но Андрей смотрел не на тетради и не на заснеженную улицу с автомобилями-черепахами, а на монитор компьютера, и в памяти воскресали образы из далекого школьного прошлого. Лица одноклассников и учителей, кабинеты и коридоры, усыпанный бычками задний двор и… Ник.

Почему он не вспоминал о своем классном руководителе все эти годы? Ни разу не позвонил, не написал. Как будто Ника стерли из памяти. Словно, покинув стены школы, он разорвал невидимую нить, связывавшую их прежде.

Это было так странно…

Но полученное письмо в одночасье заставило вспомнить все.

Он еще раз перечитал текст на экране:

«Привет, Андрей!

Это Надя Свиридова, твоя одноклассница из 42 школы. Помнишь меня?

Я слышала, что ты живешь на Урале, нашла твой адрес в интернете и решила написать.

Как давно ты общался с кем-нибудь из нашего класса?

Я все это время поддерживала связь с Машкой Стрельниковой, от нее узнавала все новости про остальных.

Происходит что-то очень странное и страшное, и мне очень нужно с тобой поговорить.

Пожалуйста, позвони мне».

Дальше следовал номер сотового.

Андрей потянулся за мобильником, задел стопку тетрадей, и та злорадно съехала на клавиатуру.

Метель за окном усиливалась.

Глава 3. Надя

Позвонит или не позвонит? Вдруг адрес старый? Или письмо попадет в спам? А что если он редко проверяет почту? Или просто не захочет позвонить? Мало ли как меняет людей взрослая жизнь…

Сама-то Надя не изменилась со школы даже внешне. Та же худенькая, нескладная фигурка девочки-подростка с многократно оплаканной неразвитой грудью, жидкие светло-русые волосы, туго стянутые на затылке в короткий хвостик, невыразительные серые глаза за стеклом огромных, в пол-лица, очков.

Надя с детства ощущала себя гадким утенком, бракованной моделью, лишней деталью, и это восприятие себя с годами не изменилось. Дело было не только во внешности. Сирота с малых лет, живущая с дряхлой бабушкой на пенсию и пособие, она всей душой верила, что не способна ни сказать, ни сделать ничего, достойного чьего-либо внимания.

Окружающие чувствовали эту ее нехватку самоуважения, как собаки чуют страх, и относились к Наде соответственно.

В сорок второй английской школе, куда Надя чудом попала по социальной программе, она всегда была серой мышкой, выделяясь на фоне ярких личностей одноклассников лишь своей посредственностью. Парни просто не замечали ее, девчонки целенаправленно игнорировали. Даже Машка, с которой они жили в одном подъезде и вместе ходили в садик, смотрела свысока.

Только два человека общались с ней на равных: Ник и Андрей.

И вот теперь…

Лежащий на кухонном столе смартфон вдруг завибрировал. Незнакомый номер. С замирающим сердцем, Надя нажала на зеленую трубку.

— Алло?

— Надя, это ты? — глубокий мужской голос. Неужели?… — Это Андрей. Я получил твое письмо.

— Андрей! Господи, как здорово, что ты позвонил! Я уже думала… Ох, мне нужно немного успокоиться… Расскажи, как твои дела, а я пока соберусь с мыслями. Мы так давно не виделись…

Она слушала, как Андрей напевно рассказывал о своем переезде, о поисках работы, о гимназии, смеясь, сообщил, что так и не женился. Тембр его голоса был приятным, успокаивающим и… сексуальным.

Господи, о чем она только думает?! Нужно рассказать ему все. А что, если он не поверит? Сочтет ее поехавшей. Пошлет куда подальше. Надо признать, любой в здравом уме так бы и поступил.

Но Андрей всегда казался ей особенным. И он позвонил.

— Ну, а как ты? — вопрос остановил калейдоскоп ее мыслей.

Надя сделала глубокий вдох. Будь что будет.

— Андрей, то, что я сейчас скажу, покажется тебе странным, но ты постарайся сразу не считать меня сумасшедшей, ладно?

Короткое молчание на том конце провода.

— Я постараюсь. А что случилось?

— Скажи, ты помнишь про Димку? Про несчастный случай?

— Димка Штепо? Да, помню. Он выпал из автобуса вскоре после выпускного.

— Да-да. Ты, кажется, не был на похоронах? — Там был почти весь класс. Димка был хорошим парнем. Мечтал стать военным…

— Нет. Мы тогда с отцом ездили в Закарпатье перед поступлением в институт.

Да, точно. У семьи Андрея там были знакомые, к которым они ездили каждый год. Они даже чуть не переехали на Западную Украину после девятого класса. Надя вспомнила, как радовалась, когда они вернулись. Без Андрея в старших классах ей было бы совсем тяжко.

— Надя?

— Да-да. Слушай, Андрей… Димка был только началом. — Надя затаила дыхание. Вот сейчас он повесит трубку.

— Что ты такое говоришь?

— Да. Потом была Светка Ибрагимова. — Господи, как же тяжело даются слова.

— Ибрагимова? Так они с Рустамом?…

— Да, поженились через год после школы.

— «Сладкая парочка», помню, конечно. Подожди, она что, тоже?…

Надя почувствовала растущий в горле ком.

— Утонула на третьем курсе.

— Утонула?! Светка Долженко?! Да она плавала как рыба!

— Вот именно! И совсем не пила. А вскрытие показало, что она была пьяна в стельку.

Молчание. Он повесил трубку?

— Андрей, ты здесь?

— Да.

— Рустам с горя запил. Через год после Светки сгорел в собственной квартире.

Пауза. Мучительно долгая пауза.

— Откуда ты все это знаешь?

— От Машки. Я тебе писала. Ты же помнишь, она всегда про всех все знала.

Машка Стрельникова была их «сарафанным радио», но при этом умудрялась сохранять дружеские отношения со всеми. Марья-искусница, да и только.

— Да, помню. Мы с ней списывались пару раз за это время… Надеюсь, остальные ребята в порядке?

Если бы, Андрей. Если бы.

Сквозь наворачивающиеся слезы, периодически прерываясь, чтобы вытереть глаза и нос платком, Надя рассказала ему об Алисе Бернштейн: вышла за американца, как и мечтала, уехала в Сиэтл, но два года назад умерла от рака матки.

Затем об Антоне Рыжкове: полгода назад — порок сердца. Поднялся на пятый этаж, зашел в квартиру и умер. Молодая жена осталась с младенцем на руках.

Надя уже едва контролировала подступающие к горлу рыдания.

— Антон?! Порок сердца?! Да он же здоровый был как бык!

Она испытала такой же шок, когда услышала эту новость от Машки. Антон был самым жизнерадостным и неугомонным парнем, душой класса. Ездил на горном велосипеде, бегал на лыжах, занимался восточными единоборствами. И никогда не жаловался на здоровье. За всю школу ни одного дня не пропустил по болезни (А Надя болела по неделе каждый месяц).

— Очень странно и страшно, правда? Но и это не все.

— Боже, Надя! Пожалуйста, не говори, что…

— На прошлой неделе… Машка… Авария… Занесло на скользкой трассе… Встречная фура… ее «Матис» в лепешку… Мгновенная смерть… Хоронили… в закрытом гробу-у-у… — Больше Надя не могла сдерживаться. Она расплакалась в голос. — Прос… ти-и-и… Андрей… Мне так… стра… шна-а-а…

— Надя, Наденька, успокойся. Не плачь. Ну же, Надюша…

Какой же он все-таки милый. Как хотелось бы, чтобы сейчас он мог обнять ее, погладить, прошептать на ухо, что все будет хорошо… О, Господи, она сходит с ума. Ей нужно прекратить эти дурацкие фантазии.

Через минуту, кое-как успокоившись, Надя спросила Андрея, что он обо всем этом думает.

— Это же не может быть простым совпадением, правда? — ответил тот после продолжительного молчания. — А что с остальными ребятами? Игорь, Семен, Сергей, Сашка? А Рита? Ты что-нибудь знаешь про них?

— Машка говорила, что ребята разъехались кто куда. Вроде, с Игорем она в Одноклассниках пару раз списывалась — он где-то не то в Индонезии, не то в Малайзии, я не помню. Потом перестал отвечать. Остальные тоже кто где. Я пробовала их найти в соцсетях, но не смогла. Только Саша…

— Что Саша?

— Я до сих пор с ним не связалась. Машка говорила, что он никуда не уехал. Но ты же помнишь, какой он был странный со своей Библией и белыми братьями.

— Конечно, помню. Не белые братья, но суть та же. Значит, он в Саратове?

— Да. Я не знаю, как его найти. Кажется, в соцсетях его нет.

— Я попробую найти его через сайт их церкви. Если он все еще там, конечно.

— Андрей?…

— Да?

Она сделала паузу, собираясь с духом.

— Ты мог бы приехать?

Молчание. Он ищет повод отказать. Да и какой тут нужен повод — живет за полторы тысячи километров, с чего бы ему вдруг подрываться и бежать к ней? Кто она ему? Какая-то истеричка, нафантазировавшая с три короба.

— Я приеду.

— Что?! Правда?!

— Да. Думаю, это все серьезно. Вот только закончится четверть — осталось полторы недели всего. Я давно хотел снова попасть в Саратов. Но сначала попробую найти Сашку. Надеюсь, с ним ничего не случилось.

— Андрей, ты просто чудо!

— И… Надя…

— Что?

— Береги себя.

— Хорошо… И ты тоже… Можно я буду тебе звонить до твоего приезда?

— Конечно, звони. Все будет хорошо, Надюша.

— Надеюсь…

Они попрощались, и Надя еще долго стояла у кухонного окна, прижимая к груди смартфон и мечтательно улыбаясь.

Глава 4. Сашка

Александр Лазарев начал терять веру с того самого момента, как обрел ее.

Конечно, никто не смог бы об этом догадаться, когда в начале одиннадцатого класса он явился в школу с Библией в руке и огнем прозелитизма в глазах. Побывав в летнем лагере для подростков, организованном одной из протестантских деноминаций, что росли в те годы как грибы, Саша с головой погрузился в веру евангельскую. Бескомпромиссные доводы Священного Писания из уст ревностных его толкователей в сандалиях на босу ногу, помноженные на юношеский максимализм и подростковый бунт — и вот бывший заводила многих школьных беспорядков превратился в кроткую овечку с мечом огненным в руке.

Первой эту новость разнесла, конечно же, Машка Стрельникова. «Сашка Лазарев стал исусиком» — ходило волнами по школьным коридорам. Никто не верил, пока не увидели своими глазами. Подходили, спрашивали, дивились состриженному «хаеру», трогали черную карманную Библию, разве что пальцы в ребра не вкладывали.

Саша внутренне ликовал. Никогда он сам не смог бы рассказать о чуде своего обращения так быстро такому количеству людей. А тут явно чувствовалась рука Господня. Значит, Божья любовь коснется многих в стенах школы.

Мало кто знал, что дома его ждала непрестанная и жестокая война с родителями, слишком поздно осознавшими, что отпустить Сашку в тот лагерь было фатальной ошибкой. Они были единодушны в запрете посещать собрания «проклятых сектантов», встречая из школы по часам, чтобы он не успел улизнуть на встречу с «братьями во Христе». Отец даже обещал натравить на «это общество» ФСБ, но Сашка верил, что Бог защитит Своих избранников.

Молиться приходилось тайком в ванной комнате, а Библию он мог читать либо с фонариком под одеялом, когда все засыпали, либо на переменах в школе. Шестнадцатилетний мученик за веру вставал и ложился с надеждой, что однажды пелена неверия упадет с глаз родителей, и, подобно Савлу на пути в Дамаск, они узрят небесный свет и услышат голос Пастыря.

Пока же единственной отдушиной для него была школа.

Класс воспринял нового Сашку без энтузиазма. Поначалу многим казалось, что без него тусовки и попойки утратили былую лихость и безбашенность. Лазарев всегда отличался эксцентричностью и нонконформизмом. Было сложно поверить, что этот заядлый металлюга с длинной светлой гривой, ножом в рюкзаке и ожогами от сигарет на левом запястье мог превратиться в фанатичного религиозника.

Только некоторые взрослые, включая Ника, видели, что это всего лишь другая сторона той же медали.

Несколько раз ребята пытались звать Сашку на вечеринки, но тот отвечал цитатами из Библии, и очень скоро от него отстали. Свято место пустовало недолго, тусовки и попойки пошли своим чередом, а Сашка остался сидеть на первой парте первого ряда со своей неизменной Библией и кучей вопросов к учителю биологии.

Ребята же жили дальше своей подростковой жизнью, кто с недоумением, а кто с усмешкой наблюдая за ним, как за диковинным, но не особо опасным зверьком.

Ник старался не акцентировать внимания на религиозных убеждениях юноши, куда лучше его родителей понимая, что всякое действие рождает противодействие. Он только недовольно поморщился, когда услышал, что после вручения аттестатов Сашка не пойдет с классом в ресторан. Но настаивать не стал. Понимал — без толку.

Несмотря на обильный посев евангельского семени в школе, в веру так никто и не обратился.

Были долгие беседы с Надей Свиридовой, которая казалась наиболее вероятным кандидатом на спасение. Но все ее вопросы, в конце концов, сводились к тому, возможен ли брак между христианином и неверующей, и если она станет христианкой, то сможет ли потом выйти замуж за неверующего. Сашка пытался рассказать ей о любви Христа, о Его жертве и о том, что плотские отношения совсем не так важны, как она думает, но его слова падали на каменистую почву, и разговор снова и снова возвращался к больному для нее вопросу.

В общем, обратить Надю не вышло.

Гораздо интереснее были споры с Андреем Кравцовым.

Этот парень был почти готовым христианином: положительный, спокойный, всегда стоявший среди толпы особняком, готовый заступиться за слабого и гонимого — ему оставалось лишь признать Иисуса своим Господом. Но как раз этого он делать ни в какую не хотел. Сколько ни читал ему Сашка отрывков из Послания к Римлянам, сколько ни объяснял необходимость покаяния и веры — Андрей неизменно твердил: «Я верю в высшую силу, но не доверяю организованной религии».

Он даже однажды согласился пойти с Сашкой на собрание. Пришел, исправно отсидел два часа в душном переполненном зале клуба, послушал проповеди, пение, но на призыв выйти вперед и примириться с Господом, к великому разочарованию одноклассника, не откликнулся.

После Андрей сказал: «Саша, ты веришь, и это очень хорошо. Ты стал другим, лучше, чем был. Это здорово. Но пойми, это не для меня. Пожалуйста, не навязывай мне больше свою веру».

На этом их дискуссии прекратились.

После школы была альтернативная служба, женитьба в церкви, рождение сына, ранние похороны родителей, так и не принявших Христа, а в промежутках — постоянные поездки по церковным делам, бесчисленные собрания, проповеди, беседы, молитвы. Жизнь верующего полна событий, кажущихся яркими и значимыми человеку, живущему под невидимым колпаком религиозной догмы, сторонящемуся большого и непонятного мира с пугающим разнообразием путей и мнений.

Единоверцы считали Александра «духовным», «особенным», «помазанником». Он был харизматичен, начитан, имел хорошую память, мог говорить горячо и убедительно, а некоторый опыт «страданий за Христа», полученный в юности, придавал ему ореол святости в глазах тех, кому не выпала сия «честь».

На него равнялись, к его советам прислушивались, его общества искали, ему прочили большое будущее в церковной иерархии.

И, конечно же, все обожали слушать историю его обращения, скрашенную разными «смачными» деталями — как ни странно, в кругах верующих особенно ценятся истории всяких асоциальных личностей. Видимо, чем дальше человек был от веры, тем большую победу ощущают при его обращении «ловцы человеков».

Однако сейчас, на символичном тридцать третьем году жизни, постулаты веры, ранее казавшиеся Александру незыблемыми, перестали удовлетворять его интеллектуальный голод.

Книги, которые он жадно читал, духовные и светские, порождали больше вопросов, чем ответов, заставляя смотреть на Слово Божье под разными углами, часто идущими вразрез с учением братства. Он понимал, что этим усложняет себе жизнь, но не читать не мог, как ни старались убедить его братья, что «много читать утомительно для тела» и нужно «надеяться на Господа всем сердцем своим и не полагаться на разум свой».

После очередного бурного обсуждения какого-нибудь пункта учения, вызывающего у него сомнения, вновь услышав от старейшин совет на все случаи жизни: «Нужно больше молиться, поститься и читать Библию», Александр с горечью ощущал, что все дальше уходит от стада.

Да, он продолжал посещать собрания, изучать Писание, молиться (правда, уже не так истово, как в былые годы), но за всем этим зияла огромная пустота. Он сотни раз слышал и употреблял расхожую фразу о том, что в душе любого неверующего имеется «дыра в форме Бога», но теперь неожиданно обнаружил этот вакуум внутри себя.

То место, которое раньше занимал в его жизни Друг грешников, вдруг оказалось свободно.

Более того, он начал понимать, что с самого начала своей жизни «во Христе» был не настолько убежден, как того хотелось ему и другим.

Он вспомнил, как в первые месяцы после обращения «надевал» по утрам свою «новую природу», напоминая себе, что он теперь христианин, а не язычник. Как часто ловил себя в середине дня на том, что забыл о вере, о Христе, о жизни вечной, погрузившись в поток повседневных дел. Как порой стеснялся своей веры, как чего-то постыдного, предпочитая умолчать о ней, если было возможно.

Наверное, если бы не Машка Стрельникова, растрезвонившая о его обращении по всей школе в первые же дни, его проповеди услышало бы куда меньшее число людей. И если бы не активное противление родителей, возможно, он не остался бы таким твердым в следовании избранному пути.

Александр также помнил, как годами загонял на задворки сознания неудобные вопросы о справедливости и любви Бога, создавшего геенну огненную и отправляющего туда всех, кто не уверует, или о страданиях и гибели сотен тысяч невинных по всей земле. Как довольствовался отговорками вроде: «А ты кто, человек, что споришь с Богом? Изделие скажет ли сделавшему его: зачем ты меня так сделал?», как сам отвечал сомневающимся и скептикам заученными фразами и цитатами, как «веровал, ибо абсурдно».

Такое подавление, как способ выхода из когнитивного диссонанса, не могло не привести к краху — и крах, наконец, наступил.

Проведя полжизни в церкви и фактически не имея близких друзей вне ее круга, Александр был готов признать, что утратил веру. Это неизбежно шокировало бы его жену и членов общины, но он считал, что должен быть честным с собой и с другими — он больше не христианин.

Сейчас он возвращался с собрания старейшин, где прямо сказал братьям о своих сомнениях в боговдохновенности Писания и в существовании Бога вообще. Несмотря на то, что все вело к этому, его признание произвело эффект разорвавшейся бомбы. Александру дали две недели, чтобы пересмотреть взгляды, в противном случае ему грозило отлучение.

Он шел по припорошенному снегом проспекту, а в голове играла песня, случайно услышанная неделю назад в клубе, который их община делила с сайентологами, металлистами, детскими кружками и танцами «кому за пятьдесят». Песня была из его бурного доевангельского прошлого. Кто-то включил ее в подвале, где репетировали местные металхэды, когда Александр поднимался из туалета на второй этаж, готовясь к проповеди. Это была «For Whom The Bell Tolls» Металлики.

Из клуба он вышел тогда сам не свой. Он никак не мог отделаться от внезапно нахлынувшей ностальгии. Подростковые годы, небывалая свобода, романтика улиц, лица школьных друзей — все разом навалилось, прорвало дамбу запретов и дисциплины, возводимую годами, разбило в пух и прах набившие оскомину аргументы о бренности бытия, о суетности земных исканий и греховности плотских помыслов.

Его «новая природа» отчаянно сигнализировала об опасности оглядываться назад, о хитрых уловках врага душ человеческих, о том, что глупо менять семнадцать лет жизни с Иисусом на миску чечевичной похлебки.

Все напрасно. Воспоминания упали благодатным семенем на почву, глубоко взрыхленную жестокими сомнениями последних лет. Остатки брони его веры стремительно рассыпались под удары колокола Металлики.

И вот он шагает по свежему снежку под оранжевым светом вечерних фонарей, напевая под нос:

For whom the bell tolls?

Time marches on.

For whom the bell tolls?

В этот момент в кармане его куртки зазвонил телефон.

Глава 5. Дорога

«Дорога петляла и разветвлялась, и не было ей ни конца, ни края. На каждой развилке путник останавливался. Иногда, чтобы сделать выбор, он прислушивался к внутреннему голосу, иногда смотрел на небо в ожидании ответа, но чаще просто бросал монетку. Он знал, что должен идти, но не знал куда.

Ведь жизнь — путешествие, а не место назначения».

Андрей озаглавил отрывок «Путник», закрыл ноутбук и посмотрел в окно. Мимо проплывала очередная заснеженная деревушка.

Он был в пути уже двенадцать часов, до места оставалось чуть меньше суток. Поезд 105Е «Нижневартовск-Волгоград» прибудет в Саратов завтра, в воскресенье 29 декабря, в пять тринадцать утра по местному времени. Сейчас они ехали по Татарстану.

Сегодня Андрей проснулся в четыре утра, на час раньше, чем обычно. Поезд еще шел по Удмуртии. За окном было темно, вагон мерно покачивался, соседи по плацкарту сопели во сне, через стенку кто-то негромко, но часто кашлял. Он лежал в тускло освещенном вагоне, глядя снизу в полку, с которой свешивалась босая нога ребенка (Андрей смутно помнил, как среди ночи помогал его матери засунуть чемодан на самый верх), и пытался размышлять о цели поездки.

Но вместо этого в голове роились идеи для очередного рассказа, который он решил назвать «Пусть мертвые погребают своих мертвецов». Он давно хотел написать что-нибудь про зомби-апокалипсис в России, и вот момент настал. Как только рассвело, Андрей открыл ноутбук и стал набирать текст.

Сейчас рассказ был написан, за ним последовала короткая зарисовка о путнике, и теперь мысли наконец-то заработали в нужном направлении.

Андрей снова прошелся по известным фактам.

Факт первый: его одноклассники таинственно умирают один за другим.

Об этом ему сообщила Надя, и можно было бы усомниться в правдивости ее слов, но он провел полторы недели в поисках и выяснил, что информация верна. На страницах Антона Рыжкова и Маши Стрельниковой в соцсетях были многочисленные соболезнования от друзей и знакомых. Страниц Ибрагимовых он не обнаружил, но если верить Надиной хронологии, они не застали эпоху повального интернет-эксгибиционизма. Профиль Алисы Бернштейн на Фейсбуке не использовался два года и месяц. Игорь Калугин действительно жил в Малайзии, или так было указано в Одноклассниках (в других соцсетях его не было), но около года не заходил на сайт.

Никакой информации об остальных ребятах Андрей найти не смог, хотя просмотрел сотни профилей их тезок. Возможно, они просто скрывались за вымышленными никами и аватарками котят, цветочков или супергероев, но ему почему-то казалось, что дело в другом — их тоже настигла беда.

Факт второй: Надя, Сашка и он сам живы и договорились встретиться в Саратове.

Телефон Сашки удалось добыть через сайт общины. Андрей позвонил на указанный номер церкви, ему долго не хотели давать личные контакты, и только когда он сказал, что раньше посещал собрания и хотел бы снова побеседовать с Александром, мужчина на том конце провода наконец уступил и дал номер.

Сашка очень обрадовался звонку и сразу сообщил, что его вера — дело прошлое. Андрей почему-то почувствовал при этом огромное облегчение. Внимательно выслушав бывшего одноклассника, Сашка спросил, чем может помочь. Ответа на этот вопрос Андрей не знал, но сказал, что скоро приезжает и хотел бы встретиться. Сашка тут же согласился.

Факт третий: Ник больше не работает в сорок второй.

Андрей позвонил в свою старую школу сразу же, как только убедился, что Надин рассказ правдив. Поговорив с молодой, судя по голосу, секретаршей, выяснил, что та не знает Николая Ивановича Кречетова. Возможно, он уже давно не работает, а она здесь уже третий год, и почему бы вам не попробовать поискать его в соцсетях. Андрей поблагодарил ее и спросил, кто сейчас директор школы. Секретарь назвала незнакомую женщину, и он понял, что найти Ника через Игоря Викторовича, их старого директора, тоже не выйдет.

Андрей знал, что если Ник остался в системе образования, то его имя обязательно должно всплыть в интернете — каждая школа обязана иметь сайт, который мало кто посещает, но где есть имена всех работающих педагогов. Нику сейчас должно быть что-то около пятидесяти, а в таком возрасте учителя еще работают вовсю. Но поиски пока не дали результатов.

А что если с ним что-то случилось? Вдруг Ник тоже одно из звеньев в этой страшной цепи?

В голове у Андрея зазвучали вступительные аккорды «Скованных одной цепью» Наутилуса.

Круговая порука мажет, как копоть…

Может ли быть такое, что Ника больше нет? Узнала бы об этом Машка? Почему Надя ничего не сказала о Нике? Пыталась ли она связаться с ним?

Почему Андрей не вспоминал о Нике все эти годы? Как такое вообще возможно?

Даже во время учебы в универе, от которого до школы было рукой подать, он ни разу не зашел к своему классному руководителю.

И если есть те, кто приходит к тебе, найдутся и те, кто придет за тобой…

Они точно пришли за Ником, как приходили за всеми остальными. За Димкой, за Светкой и Рустамом, за Алисой, Антоном и Машкой.

Кто бы они ни были или что бы это ни было, но все мы обречены.

А значит, придут и за ним. Настанет его черед. Придут непременно, куда бы он ни бежал.

Может быть, прямо сейчас он несется навстречу собственной судьбе, вместо того, чтобы улепетывать без оглядки.

Да, совершенно точно, дорога, по которой убегаешь от судьбы, приводит именно к тому, от чего ты бежал.

Выхода нет. И нет надежды.

Ты все равно погибнешь, как погибли другие, так не лучше ли прекратить эту бессмысленную игру, выйти на ближайшей станции и прыгнуть под…

Телефонный звонок вырвал его из состояния транса, прогнал наваждение, едва не засосавшее с головой.

Это была Надя. Она снова звонила, чтобы справиться о его делах. Только в этот раз ее интонации показались особенно тревожными. Он успокоил ее, несмотря на колотивший озноб, они немного поговорили, и Андрей ощутил, как морок отступает.

Он прошелся по вагону, налил горячего чая и с полчаса просто сидел, глядя на зимний пейзаж за окном. Ни о чем не думал, лишь наслаждался тишиной и покоем внутри.

Убедившись, что душевный баланс окончательно восстановлен, Андрей осторожно вернулся к размышлениям.

Если бы с Ником что-то случилось, Машка обязательно бы узнала об этом, а значит, Надя бы тоже знала.

Нет, Ник не мог умереть. Андрей чувствовал это где-то на уровне подсознания. Ник должен жить.

Можно верить и в отсутствие веры…

Нет, он не верит. Он знает. И найдет Ника. Потому что Ник — ключ ко всему.

И никакие идиотские наваждения не смогут ему помешать.

С этими мыслями Андрей снова открыл ноутбук и продолжил искать классного руководителя.

Поезд тяжелой стрелой летел к месту назначения, оставляя позади сотни столбиков-километров, неуклонно сокращая дистанцию между настоящим и прошлым.

За окном медленно плыл розовый закат, когда поиски наконец увенчались успехом.

Глава 6. Встреча

Было раннее воскресное утро, вокзальные фонари ярко освещали усыпанные снегом платформы, пахло пирожками и креозотом, а на перроне его встречала Надя.

На ней было длинное, по самые икры, серое пальто, серая вязаная шапочка с шарфом и такого же цвета угги. «Некто в сером», — совершенно не к месту мелькнула ассоциация. Надя слегка пританцовывала не то от холода, не то от нетерпения. Андрей отметил, что она совсем не изменилась со школы. Даже очки такие же.

Он подошел, придерживая дорожную сумку на плече, и наклонился, чтобы чмокнуть ее в щеку. Надя повисла на его шее. «Легкая, как пятнадцатилетняя девчонка», — подумал Андрей.

— Андрюша! Как же я рада тебя видеть! Ты не представляешь, как я всю дорогу за тебя волновалась!

На самом деле, он очень хорошо себе это представлял: она звонила каждые полчаса, спрашивала, в порядке ли он, говорила, что переживает, не сошел ли поезд с рельсов, не захватили ли его террористы, не преследует ли его проводник-маньяк, не подали ли ему чай со стрихнином. Андрей смеялся, отшучивался, а сам спрашивал, все ли хорошо, не видела ли она подозрительных незнакомцев, не задуло ли сквозняком конфорку на кухне и есть ли под рукой телефон спасательной службы.

При воспоминании о том ее звонке, что оказался столь своевременным, его снова пробрал легкий озноб.

— Ну, ничего страшного с нами не случилось, значит, надежда есть, — попытался пошутить Андрей. — Куда мы сейчас?

— Ко мне в Ленинский. Я вызову такси. Примешь душ, позавтракаешь. Сашка обещал подъехать к семи. Он где-то в самом начале Заводского живет.

— До сих пор?

— Наверное… Я у него не бывала.

Они болтали на отвлеченные темы, пока ждали Яндекс такси, будто не было никакой угрозы, будто просто два давно не видевшихся человека встретились и обсуждают то немногое, что их все еще объединяет.

Андрей слушал рассказ Нади о работе в библиотеке и думал о том, что все-таки рад снова ее видеть. Надя стала мостиком, соединяющим школьное прошлое с его школьным настоящим, и он был бы ей безмерно благодарен, не будь повод таким грустным.

В такси ехали молча.

— Так вот где ты живешь. — Он окинул взглядом старую серую хрущевку с осыпающимися балконами, заваленный каким-то строительным мусором двор, стоящие впритирку машины. — Очень похоже на наш старый двор.

— А твои родители…

— Отец в Закарпатье. Мама… Мама умерла шесть лет назад.

— Андрей, мне очень жаль.

— Спасибо, Надь. Ну что, пойдем?

Надя порылась в сумочке, достала ключ от домофона, и они вошли в тускло освещенный, пахнущий сыростью и бычками подъезд. Андрей смотрел на ее хрупкую фигурку, поднимаясь следом по заплеванным ступенькам.

Что ждет их впереди? Куда приведет эта дорога?

Поднялись на пятый этаж. Площадка была освещена лампочкой без плафона. Андрей сразу угадал Надину квартиру — единственная деревянная дверь, обитая перекошенными рейками. Номер тридцать четыре.

— Вот мы и пришли, — сказала хозяйка и посмотрела на Андрея, как бы ища поддержки. — Извини, волнуюсь — гости у меня не часто бывают…

Она вошла первой и включила свет в тесном коридорчике, обклеенном старыми обоями в виде кирпичной стены. Андрей в нерешительности мялся на пороге.

— Да ты проходи, проходи, не бойся натоптать, у меня все равно не прибрано.

Надя с довольным видом оглядела сияющую идеальным порядком квартирку. Она вылизывала ее по два раза в день с того самого момента, как Андрей сообщил о приезде.

— Уютно у тебя, — сказал он, разуваясь. — Можно я сразу в душ?

— Конечно-конечно! Сейчас только колонку зажгу.

Надя побежала на кухню, а Андрей прошел в зал и огляделся.

Стенка советских времен со старыми черно-белыми фотографиями, чайными сервизами и фужерами, красно-коричневый ковер на стене в лучших традициях бабушкиных квартир, у окна обшарпанный столик, накрытый клетчатой скатертью, а снаружи — освещенная фонарями дорога, трамвайные рельсы и вереница одинаковых пятиэтажек. Все в этой квартире навевало тоску.

Как она здесь живет?

— Тебе дать полотенце? — крикнула Надя из кухни.

— Нет, спасибо, у меня свое.

Андрей вдруг удивился тому, как просто оказался один в квартире с чужой, в общем-то, женщиной, и собирается теперь принять душ.

Жизнь странная штука. И прекрасная в своей странности.

Они успели позавтракать яичницей с беконом и вкуснейшими оладьями со сметаной и уже допивали чай, когда в домофон позвонили.

— Это Сашка!

Надя кинулась открывать, Андрей последовал за ней в коридор.

Через минуту на пороге стоял Александр — изрядно покрупневший, слегка полысевший, но в глазах все тот же озорной огонек, что до одиннадцатого класса заставлял учителей напрягаться в ожидании очередной выходки.

«Меняются ли люди с годами? Или мы все те же дети, только научились играть роли, навязанные обществом?» — думал Андрей, похлопывая широкую спину сгребшего его в охапку Александра.

— Ну что, вся компания в сборе? Можем считать собрание открытым? — пробасил Сашка, когда они обменялись обычными для давно не видевшихся людей вопросами и допили чай. — Кстати, что именно мы будем делать? Я так и не понял, как мы можем повлиять на происходящее, если оно на самом деле происходит.

Надя вопросительно посмотрела на Андрея.

— Думаю, в том, что происходит что-то очень неприятное, сомнений нет, — начал Андрей, глядя по очереди на своих собеседников. — Вопрос в том, как мы можем это изменить. Я уверен, что нам нужно поехать к Нику. Почему-то мне кажется, что вся эта история как-то связана с ним.

— Ой, а мне он как раз позапрошлой ночью приснился, — закивала Надя. — Он был такой же, как в школе. Молодой. И он… кажется, он сказал, что хочет помочь. Помню, как проснулась с мыслью, что надо найти Ника. А потом позвонила Андрею, и он сказал, что Ник больше не работает в сорок второй.

Сашка слушал Надю, и с каждым ее словом его рот открывался все шире.

— Это очень странно для начинающего скептика, но я тоже видел Ника во сне. И… — он на мгновение замер, как бы вспоминая что-то. — Да, это было позапрошлой ночью.

Все трое многозначительно переглянулись.

Андрей продолжил:

— Кажется, я знаю, где его искать. Я не говорил вам по телефону, потому что не был до конца уверен. Но теперь вижу, что моя мысль подтверждается.

— И где же он? — в унисон спросили Сашка и Надя.

— Прежде, чем я отвечу, давайте посмотрим на картину в целом. Думаю, все согласны, что происходящее в высшей степени загадочно и, в некотором смысле, сверхъестественно. Конечно, все мы помним про бритву Оккама…

— Про что? — Надино лицо выражало недоумение и некоторый испуг.

— Это такой принцип, согласно которому самое простое объяснение, как правило, является самым правильным, — пояснил Андрей, намеренно упрощая. — И, казалось бы, самое простое — предположить, что все это не более, чем совпадение.

— Аминь, брат! — пробурчал Сашка.

Надя недоуменно покосилась на него, но тот подмигнул, и она расслабилась.

— Почему же я не склонен считать, что это так? Причина — та самая бритва Оккама.

— Это как? — Сашка состряпал удивленное лицо.

— Слишком много совпадений. Смотрите. Все смерти связаны одной нитью — умирают наши одноклассники. Подожди, Сашка, я знаю, что ты хочешь возразить. Позволь, я продолжу. Так вот, часть этих смертей носит очень странный характер. Не пившая прежде Светка, Антон с сердечным приступом, да и Димка — часто ли люди вываливаются из автобусов на ходу? Мы не знаем, живы ли остальные, но есть все основания полагать, что Игорь не случайно перестал отвечать Машке. Да и сама Машка… как-будто кто-то убрал человека, знавшего слишком много. Но главное, скажите, с вами ничего необычного не происходило за последние несколько недель?

Надя испуганно замотала головой.

Сашка внимательно смотрел на Андрея. Казалось, он решает, стоит ли сообщить что-то или нет. Потом, запинаясь, произнес:

— Я на прошлой неделе… короче… слетел с трассы на своей «четырнадцатой».

— Что?! — в один голос воскликнули Надя и Андрей.

— Да глупость, все обошлось. Первую зиму за рулем — вот и поставил сдуру зимнюю резину только на передние колеса. Гололед был, ну и улетели на встречку и в сугроб. Все целы, все нормально.

— И что ты об этом думаешь? — тихо спросила Надя.

— Думаю, что я хреновый водитель. А вот супруга зарядила проповедь о том, что это знак свыше и что мне надо покаяться в своем неверии. Похоже, меня эти речи ждут теперь каждый раз, когда что-то пойдет не так.

— А вы не считаете, что это происшествие вписывается в общую картину? — спросил Андрей.

Надя тут же закивала. Сашка молча вертел в руках пустую чашку.

Андрей продолжал:

— Я не говорил вам, но примерно за три месяца до Надиного письма меня стали посещать навязчивые мысли. Мысли о самоубийстве. Как будто кто-то диктует их… Я никогда, никогда не думал об этом, да и сейчас нет никакого повода. Это настолько противоречит всем моим принципам… но мысли приходят все чаще и чаще. И я уверен, что это связано со всем, что происходит.

— Почему ты ничего не сказал? — Надя побледнела как полотно. Казалось, она вот-вот упадет в обморок.

— Решил, что ты и без того взволнована. Да и что бы это изменило? В общем, я подумал, что совпадений слишком много для бритвы Оккама. Остается один вариант — все эти события связаны между собой.

— Да уж… — пробормотал Сашка. — Ты почти убедил меня стать мистиком. Вот только одна неувязочка. Допустим, ты и я стали жертвами этого… эмм… проклятия. А что же Надя? С ней, вроде, ничего сверхъестественно-убийственного не происходило? Или мы чего-то не знаем, а, Надь?

Надя поджала губы и отрицательно покачала головой.

— Нет, ничего такого. Только боялась до смерти. Да и сейчас боюсь. Днем и ночью перед глазами все ребята стоят. И вы тоже.

Сашка торжествующе воззрился на Андрея:

— Ну, что скажешь, Шерлок? Почему Надю этот невидимый киллер обошел стороной?

— Я не знаю, как это объяснить. Но Надя — очень важное звено, ведь именно благодаря ей ты и я обо всем узнали.

— Мне не хочется утверждать очевидное, но не значит ли это, что она в опасности… как Маша?

Услышав это, Надя вздрогнула, как будто рядом взорвалась петарда.

— Думаю, мы все в опасности, Саша, — ответил Андрей. — И поэтому должны как можно быстрее найти Ника.

Сашкино лицо сохраняло скептическое выражение.

— Ладно, допустим, ты прав. Тогда у меня два вопроса: с чем именно мы, по-твоему, имеем дело, и как нам может помочь старый классный руководитель?

— Саша, ну что ты пристал к Андрею? Откуда ему знать все ответы?

— Я, и правда, не знаю всех ответов. Но пара идей имеется. Возможно, мы действительно имеем дело с чем-то вроде проклятия, как ты, Сашка, верно подметил раньше. Оно как-то связано с нашим классом, а следовательно, Ник тоже часть этого.

Надя вдруг вскрикнула и подпрыгнула на стуле:

— Ребята! А вы помните, как на выпускном мы резали ленты?

— Не помню, — буркнул Сашка. — Я там не был.

— Я тоже не помню. Что за ленты, Надь?

Надя встала и начала взволнованно ходить взад-вперед по залу. Когда она поворачивалась к окну, в ее очках отражалось недавно взошедшее солнце.

— В ресторане был момент, когда родители раздали нам разноцветные ленты. На каждой было написано одно из наших имен. Двенадцать лент — Саши ведь не было. Ника посадили на стул лицом к нам, и мы по-очереди подходили к нему, давали один конец ленты, говорили какие-то слова благодарности и разматывали ленточку. В итоге получилось, что от Ника расходились цветные лучи к каждому из нас. А потом ему дали ножницы, и он эти ленточки… отрезал.

Она остановилась посреди зала с выражением немого ужаса на лице.

— Что-то такое припоминаю теперь, — сказал Андрей. — Это, вроде, символизировало, что мы выходим в свободное плавание, да?

— Да-да! Кто-то из родителей еще сказал что-то вроде: «Вы разлетитесь кто куда, но узы дружбы, связывающие вас, останутся навсегда».

Сашка хмыкнул и откинулся на стуле — тот угрожающе затрещал.

— И что же, вы думаете, что из-за этого… эмм… обряда вдруг стали один за другим погибать наши одноклассники? Интересно, а если меня там не было, значит, мне ничего не угрожает?

Андрей поднялся, подошел к окну и постоял с полминуты в задумчивости.

— Не думаю, что это был обряд, и, скорее всего, дело совсем не в нем. Но вот невидимые нити… В этом что-то есть.

— Ладно. Пусть так. Так что насчет Ника? Зачем нам нужен он?

— Мы втроем видели его во сне. Я не верю в такие совпадения.

— Погоди, ты тоже видел Ника во сне?

— Это был не совсем сон. В поезде я задремал после бесплодных поисков Ника в интернете. И вдруг услышал его голос. Он диктовал буквы, цифры и знаки на английском. Получился электронный адрес: nickrechetov1970@gmail.com.

— О, нет, только не пророческие видения! — простонал Сашка. — Только я отказался от одной иллюзии, а вы предлагаете влезть с головой в другую!

— Саша, просто дослушай. Я проснулся, но адрес пульсировал в сознании, будто кто-то его там выжег. В общем, я решил написать письмо и коротко сообщить Нику обо всем.

— И что, Андрей? — Глаза Нади были как два пятака. — Он тебе ответил?

— Да, ответил, причем сразу. Он написал: «Немедленно приезжайте» и указал точный адрес. Ник в К-ске.

— В К-ске? Интересно, что его туда занесло? Это же полтораста километров отсюда. Я там бывал пару раз… по церковным делам.

— И я хочу попросить тебя съездить туда еще раз. С нами.

Андрей умолк и посмотрел Сашке прямо в глаза. Тот, не моргая, смотрел в ответ. Надя переводила взгляд с одного на другого.

— А, к черту! — наконец прервал молчание Сашка и стукнул по столу так, что опрокинул сахарницу. — Сходить с ума, так до конца. Едем!

— Только давайте сначала покушаем! — пискнула Надя и кинулась на кухню.

Глава 7. Сквозь туман

Они выехали в девять утра.

Саратов уже начинал просыпаться и лениво потягиваться: по тротуарам, припорошенным свежим ночным снегом, брели редкие прохожие, полупустые маршрутки не торопясь везли тех, кто в воскресное утро не пожелал остаться дома, на одном из светофоров прогремел трамвай с замерзшими окнами.

Проезжая мимо какого-то дома культуры, Сашка бросил быстрый взгляд на вереницу людей, тянувшуюся ко входу, пробормотал вполголоса:

— Первое воскресенье, когда я не с ними. Странное чувство, скажу вам.

Андрей с переднего пассажирского места повернулся к сидящей за ним Наде и улыбнулся. Та неуверенно улыбнулась в ответ. Сашка смотрел на дорогу и что-то насвистывал.

Заправились до полного бака (Сашка категорически отказался взять у Андрея деньги на бензин) и поехали на выезд.

— Ты точно переобул задние колеса? — в который раз спросила Надя, когда миновали железнодорожный переезд в Елшанке.

Получив удовлетворительный ответ, она снова откинулась на спинку сиденья позади Андрея, теребя от волнения полу своего пальто. Она считала, что ехать на автобусе безопаснее, и даже предлагала разделиться и поехать порознь, но мужчины настояли, что нужно держаться вместе.

Машин на дороге почти не было. С обеих сторон шли посадки с поседевшими от инея деревьями. Навстречу проехал УАЗик скорой помощи без мигалок.

— Я слышала, недавно на кольцевой была сильная авария. Кто-то погиб, — снова заговорила Надя.

— Надюша, люди разбиваются насмерть каждый день. — Сашка посмотрел на нее в зеркало заднего вида. — Автомобиль считается транспортным средством повышенной опасности. Не то, что самолет.

— Саша, ну хватит! Я и так вся трясусь от страха.

— Да ладно, Надь, расслабься. Кажется, я знаю, как поднять вам настроение. Скачал на днях пару альбомов Металлики — сто лет не слушал. Не против, если включу?

Андрей снова оглянулся на Надю. Та пожала плечами.

— Включай, чего уж там, — сказал он Сашке. — Клин клином вышибают. Главное, не гони быстро, хорошо?

Сашка довольно ухмыльнулся и нажал кнопку магнитолы. Салон заполнили жесткие риффы «Master of Puppets».

Андрей тут же пожалел, что согласился.

— Сегодня что, туман обещали? — прокричала Надя, как только проехали Жасминку. Ее едва было слышно сквозь призывы Джеймса Хэтфилда повиноваться Кукловоду.

Сашка убавил громкость.

— Здесь почти всегда туман, — ответил, включая противотуманки. — Выезжая из Саратова, будто попадаешь в сумеречную зону. Или наоборот, покидаешь ее.

Андрей пристально вглядывался в дорогу, внезапно залитую густым белым молоком — казалось, будто не едешь в машине, а летишь на самолете сквозь огромное кучевое облако.

Ему вспомнились кадры из «Мглы» — одной из любимых экранизаций Стивена Кинга. Люди, запертые в супермаркете. Невозможные чудовища, нападающие из густого тумана. Автомобиль, прокладывающий путь сквозь неизвестность. Самоубийство главных героев.

Как ни странно, трагическая концовка фильма всегда нравилась ему больше, чем оригинальная кинговская. Он видел в ней урок — никогда не сдавайся, и выход обязательно найдется. Может быть, осталось дождаться всего минуту…

А что, если выхода все же нет? Что, если все старания тщетны? Может, лучше сдаться и облегчить страдания себе и другим? Да и что они могут изменить? Их всех ждет одна участь.

Но никто не хочет и думать о том, пока Титаник плывет…

— СТОП!!! — Андрею показалось, что он мысленно прогоняет нахлынувшее наваждение. На самом деле он выкрикнул это во весь голос.

Сашка резко надавил на тормоз и крутнул рулем. Остальное Андрей увидел будто в замедленном воспроизведении.

Слева по внезапно вынырнувшему из тумана перекрестку пронеслась фура. Она неизбежно влепилась бы в них, если бы Сашка вовремя не затормозил. Их потащило юзом на встречку, сейчас они уже смотрели в том направлении, откуда только что ехали. Пронзительный крик Нади. И нереально спокойный голос Сашки: «Держитесь, ребята!».

Перед мысленным взором Андрея промелькнула картина: «четырнадцатая» скользит к глубокому кювету, потом вон тот столб ударяет в заднюю правую дверь, где сидит Надя, она кричит от боли, и машина начинает кувыркаться, расплющивая их под тонной железа. Все это пронеслось в мозгу за те доли секунды, что их тащило к обочине, потом послышался удар, но автомобиль не перевернулся, а мягко съехал задом в кювет и остановился, упершись в сугроб.

Они сидели, вжавшись в кресла, и смотрели в небо, точнее, туда, где за туманом должно быть небо.

— Фух, пронесло… — дрожащим голосом сказал Сашка и попытался открыть дверь.

Надя истерически всхлипывала — казалось, она смеется странным диким смехом. Андрей перегнулся через спинку кресла, взял ее за плечи и слегка встряхнул.

— Все в порядке, Надюш. Мы целы. Все хорошо. — Надя смотрела сквозь него и вся тряслась. — Давай, милая, успокойся. Мы живы. Нужно выйти на воздух.

Андрей открыл дверь и не без труда вылез в промозглую белую мглу, тут же провалившись по колено в снег. Сашка вылез со своей стороны и, потеряв равновесие, сел в сугроб. Надя сидела в машине и смотрела прямо перед собой.

— Я совсем забыл про кольцевую, — все с той же дрожью в голосе проговорил Сашка, пытаясь встать. — Думал, вот-вот будет Красный Октябрь… Там похожий участок дороги… Знак вообще не заметил… Как будто мозг отключили на минуту… Ты вовремя увидел перекресток, Андрюха!

Андрей оглядел «четырнадцатую» — та увязла в снегу по брюхо. На склоне остались следы экстренного спуска.

— Нужно остановить какой-нибудь грузовик или газель. Трос у тебя есть?

Сашка утвердительно кивнул, потом посмотрел на зад машины, увязший в сугробе.

— Только туда не залезть. Вот, блин! Но главное, все живы-здоровы. Прости, Андрюха, водитель я все-таки никудышный.

— Думаю, дело тут совсем не в тебе. Надя, ты как? — Андрей обошел машину и открыл дверь с Надиной стороны. На двери осталась вмятина от дорожного знака, о который они ударились, прежде чем съехать в кювет.

— По-лучше… нем-ного. Это… оно. Оно пыта-ется нам по-мешать, — продолжала всхлипывать Надя.

— Тут не поспоришь, — вполголоса произнес Сашка и, проваливаясь по колено на каждом шагу, побрел наверх к едва видневшейся сквозь туман трассе.

За все время, что стояли внизу, мимо не проехала ни одна машина.

— Андрей, может… повернем назад? — голос Нади почти перестал дрожать, но звучал слабо, как у человека, истощенного до предела.

— Ты же сама понимаешь, это не решит проблему, — мягким голосом возразил Андрей. — Нам нужен Ник. И мы доберемся до него.

Надя молча кивала, глядя куда-то в туман.

— Посиди в машине пока, хорошо?

Получив утвердительный ответ, Андрей начал карабкаться наверх вслед за Сашкой.

— Ни одного самого задрипанного УАЗика, — пожаловался Сашка, изучая следы их шипов на обледенелой дороге. — Да, круто нас занесло. Точь-в-точь как в прошлый раз.

— Ты про тот случай, когда резину не поменял?

— Ну да.

— Саша, я не думаю, что это совпадение.

— Что?! Не начинай, Андрей.

— Смотри, меня преследуют мысли о суициде, а тебя, похоже, пытаются убрать, выбросив в гололед на встречку.

— Но ведь мы чуть не столкнулись с фурой — если бы не ты… И этот занос произошел потому, что я затормозил.

— Я сам не вполне понимаю, что происходит, но думаю, мне стоит сесть за руль.

— А ты водишь?

— Да, почти десять лет уже. Моя «Нексия» осталась в Екатеринбурге — не рискнул в зиму ехать через перевал.

Сашка задумчиво шаркал ногой по свежим царапинам на дороге. Было видно, что он борется с собой. Наконец поднял глаза.

— Ладно. Но сначала нас должны вытащить из кювета. — Сашка достал из кармана телефон. — Вот блин, связи нет. А у тебя?

Оказалось, что сигнала нет у всех троих — видимо, из-за тумана.

Примерно через двадцать минут бесплодного голосования они остановили ГАЗель. Не без труда подцепили трехметровый стальной трос к уху под бампером «четырки» — пришлось подкопать снег спереди, благо водитель ГАЗели дал лопату. Сашка сел за руль, Надя и Андрей вышли на обочину и смотрели, как ГАЗель, ревя мотором, шлифует колесами проезжую часть. Казалось, «четырка» не собирается вылезать из снежного ложа, только слышен был хруст бампера, угрожающего лопнуть от натяжения троса. Наконец машина подалась вперед и понемногу стала заползать на склон. Через пять минут она уже стояла на трассе носом к перекрестку.

На прощание, пряча пятисотенную купюру в карман, пожилой водитель ГАЗели дал бесплатный совет:

— Ехали бы вы назад, ребята. Такой туман, что не дай бог.

— Золотые слова, — пробормотал под нос Сашка, садясь на переднее пассажирское сиденье.

Андрей дождался, пока все сели, пристегнулся сам и проверил, пристегнуты ли остальные, включил аварийку, тронулся, проехал пару метров и плавно затормозил.

— Ты чего? — не понял Сашка.

— Тормоза проверяю.

— А! Правильно… Я и не подумал.

— Нам теперь нужно вдвое больше думать. А еще лучше втрое.

«Четырка» по-черепашьи подползла к пересечению с четырехполосной кольцевой. Видимость была не то, что нулевая — а даже со знаком «минус». Постояв с минуту, вглядываясь в молоко тумана слева, справа и спереди, Андрей наконец включил передачу и надавил на газ. Все затаили дыхание. Надя зажмурилась и что-то неслышно зашептала одними губами. Она открыла глаза, только когда они уже были по ту сторону.

Машина разогналась до тридцати километров в час и пошла на этой крейсерской скорости. Сквозь туман едва проступали мохнатые лапы деревьев справа. С левой стороны ничего дальше обочины видно не было. Ни встречных, ни попуток не попадалось.

По общему молчаливому соглашению музыку больше не включали.

Когда проехали Красный Октябрь, не повстречав в нем ни одной живой души, Андрей сказал:

— Ребята, вам придется со мной всю дорогу разговаривать.

— Это еще зачем? Ты что, засыпаешь? — удивился Сашка.

— Нет, это чтобы мысли заняты были.

Надя увидела в зеркале выражение лица Андрея: напряженная борьба, решимость и, одновременно, страх. Ее сердце замерло в груди, и она поспешила ответить:

— Хорошо, Андрюш, только постарайся не отвлекаться от дороги. И не разгоняйся, ладно?

— Я и не собирался. Тише едешь, дальше будешь.

— От того места, куда едешь, — пробурчал Сашка, но тут же спохватившись, добавил примирительным тоном: — Ладно-ладно. Все правильно делаешь, Андрюха.

Через пятнадцать напряженных минут, ежесекундно ожидая очередной напасти, они доехали до федеральной трассы и повернули в направлении К-ска.

Туман по-прежнему лип к стеклам, словно гигантский белый спрут. Лишь изредка, оказавшись на особенно высоком подъеме, они смутно различали очертания близлежащего перелеска или поселка, но вскоре вновь погружались в беспросветную белую мглу.

Они не переставая говорили с Андреем. О переезде в Екатеринбург, о работе в школе, о планах на будущее, обо всем, что приходило в голову. Он отвечал насколько мог подробно, но время от времени они замечали, что его ответы становятся односложными, а руки сжимают руль до побелевших костяшек.

Тогда Сашка, сидевший рядом, окликал его по имени, от чего Андрей вздрагивал, встряхивал головой, словно очнувшись от дремы, и говорил: «Спасибо! Опять куда-то понесло. Не давайте мне отвлечься».

После одного из таких «пробуждений» Сашка не выдержал:

— Если бы я не стал убежденным атеистом, я, наверное, сейчас молился бы во весь голос. Все это куда лучше вписывается в религиозную картину мира, чем в материалистическую.

— А я вот молюсь, — робко произнесла с заднего сиденья Надя.

— Молись, Надя, молись. — Сашка задумчиво смотрел сквозь белое молоко за лобовым стеклом. — Повредить это точно не может, а помощь нам сейчас любая нужна. Даже чисто психологическая. А ты что думаешь, Андрей?

— Думаю, есть ли у тебя в багажнике запаска.

— Есть. А что такое?

— Слышишь шум? И машину влево уводит сильно. Кажется, мы едем на ободе.

Сашка прислушался.

— Блин, и правда. Но у меня бескамерки, а в ямы мы не влетали, да и скорость черепашья. Что за ерунда?

Андрей остановился на обочине. Мужчины обошли машину и обнаружили, что догадка была верной — заднее левое полностью спустило.

— Наверное, диск деформировался, когда съехали в кювет. — Андрей пристально вглядывался в трассу в обоих направлениях и напряженно вслушивался, готовый к тому, что внезапно на них из тумана может вылететь очередная фура. Но вокруг было тихо, только потрескивали ветки в посадках вдоль дороги.

Сашка открыл багажник и, погремев инструментами, вытащил запасное колесо.

— Шипованное? — спросил Андрей, заранее зная ответ.

— Нет… Не думал, что нужна еще и зимняя запаска.

— Никогда не знаешь, где постелить соломку, да? — Сам Андрей зимой и летом возил запаску с шипами.

Надя вышла к ним и стояла на обочине, зябко обхватив себя за плечи. Мужчины поддомкратили «четырку» и сняли спущенное колесо.

— Как думаете, мы доедем? — спросил Сашка, подавая Андрею баллонный ключ.

Андрей поднял на него полные решимости глаза.

— Даже не сомневайся, слышишь? Мы доедем и победим это, чем бы оно ни было. Без вариантов. Ясно?

Надя, слушавшая их с обочины, энергично закивала, хотя никто ее там не видел. На глаза навернулись слезы. Она была безумно рада, что Андрей рядом, — он вселял в нее надежду.

— Конечно. Ты прав. Без вариантов, — сказал Сашка и покатил спущенное колесо к багажнику.

Через несколько минут они снова сидели в салоне.

— Где же все машины? — озвучила Надя мучивший всех вопрос. — Это же трасса. А машины ни одной.

— Ну, воскресенье, утро, да еще и туман проклятый. — В голосе Сашки совсем не слышалось уверенности. Он в очередной раз проверил телефон. — И ни одной палочки. Наверное, Таня уже звонила раз десять.

Телефоны Андрея и Нади тоже показывали отсутствие покрытия.

— Что бы там ни было, а нам чем меньше машин, тем лучше. — Андрей повернул ключ зажигания. — Меньше шансов угодить под фуру.

— Кстати, Маша не на этом участке разбилась? — спросил Сашка.

— Нет, не здесь. Она ехала в Волгоград на выходные. К жениху. — Надя достала платок и громко высморкалась.

Мужчины переглянулись и покачали головами.

Они ехали несколько минут молча, потом Сашка вдруг громко сказал:

— А знаете, что я сделаю, когда все это закончится? — И после небольшой паузы продолжил: — Я напьюсь. Вдрызг. До чертиков. Буду ползать по улице и горланить песни.

Надя сквозь слезы засмеялась, впервые с момента их встречи.

— Я, наверное, составлю тебе компанию. За всю жизнь столько стресса не пережила, сколько за этот декабрь. Тут только радикальные средства помогут.

— Ну а ты, Андрей?

— Что? О чем вы? — Андрей растерянно посмотрел на Сашку.

— О, Господи! Мы же отвлеклись! Прости, Андрей! — Надя испуганно ловила его взгляд в зеркале. — Ты, кажется, говорил, что пишешь рассказы. О чем они?

Лицо Андрея снова приняло осознанное выражение.

— О разном. О людях, о жизни… Сложно сказать коротко.

— А ты говори не коротко. Мы никуда и не спешим. — Сашка покосился на стрелку спидометра, колеблющуюся между тридцатью и сорока. Казалось, туман стал еще гуще, если такое вообще возможно. — В каком жанре ты пишешь?

— Ну, есть мистика… Не ужасы ради ужасов. Со смыслом. Есть притчи, сатира. Немного даже сай-фай… Я, честно, не знаю, как все это охарактеризовать.

— В общем, ты ищешь себя. Пробуешь разное, экспериментируешь.

— Можно и так сказать. Только почему-то получаются, в основном, грустные концовки. Вот это общее у всего, что я пишу.

— А почему, Андрюш? — Надя обняла подголовник Сашкиного кресла ладонями и положила на них подбородок. — Ты совсем не похож на пессимиста.

— В том-то и дело, что не похож. Но когда пишу, сюжеты сами выстраиваются в таком ключе, практически помимо моей воли. Будто кто-то берет меня за руку и ведет. Или будто персонажи начинают жить своей жизнью. Я не понимаю, как работает вдохновение и в чем суть творчества, но точно знаю, что это больше, чем просто интеллектуальные упражнения. Это как… — он замялся, подбирая слова. — Иная форма жизни. А всякая жизнь загадочна по своей сути.

— Да уж, с этим не поспоришь, — заметил Сашка, постукивая по лобовому стеклу, будто ожидая в ответ стука из другого измерения. — Достаточно вспомнить, куда и зачем мы едем. Кстати, осталось километров тридцать. И, кажется, туман уже не такой густой.

Вокруг них, действительно, вместо сплошной молочно-белой пелены плыли сероватые клочки, в просветах между которыми виднелись очертания холмов и даже проглядывал солнечный диск прямо над ними.

— Осторожней, Андрей! Кто знает, что нас поджидает на границе этой туманности, — не то пошутил, не то предостерег Сашка. — Что это, машина?

Навстречу неслась, моргая фарами и неистово сигналя, легковушка. Она словно возникла из ниоткуда метрах в двадцати перед ними. Еще секунда, и столкновение было бы неизбежно. Резким движением руля Андрей вывернул на обочину, колеса задребезжали по гравию, а встречный автомобиль пронесся в десятке сантиметров от них, обдав мощной воздушной волной.

Они остановились.

— Хор-рошо, что мы ехали м-медленно, — выговорил Сашка, вытирая ладонью лоб. — Что это вообще было?

— Еще один привет с той стороны, — ответил Андрей, оглядываясь вокруг.

Туман остался позади, будто наткнувшись на невидимую преграду. Перед ними простиралась низина, поросшая сухой прошлогодней травой и обрамленная холмами с редким голым перелеском. Впереди виднелась река и автомобильный мост через нее. Солнце светило ярко и холодно. Но больше всего его удивило отсутствие…

— Куда подевался снег? — выразила общее недоумение Надя.

Утром они покинули заснеженный Саратов и ехали в тумане по зимней трассе. Сейчас же под колесами была сухая обочина, а пейзаж был бы полностью серо-бурым, если бы не скудный иней на траве и деревьях.

— Видать, в К-ске снега давно не было. Наверное, стороной обходил. — Немного успокоившийся Сашка озирался по сторонам. — А туман как раз к перемене погоды. Или когда там туман бывает, не помню точно?

Андрей задумчиво глядел на проезжающие в обоих направлениях машины, слушал шуршание шипов по сухой трассе. Проверил сигнал на телефоне — по-прежнему ничего. Потом плавно вырулил на дорогу и прибавил газа.

Когда миновали мост, а стрелка спидометра зашла за отметку семьдесят, Сашка не выдержал:

— Ты не думаешь, что стоит немного сбросить скорость?

— Я думаю, что все в порядке.

Надя и Сашка изумленно переглянулись. Но еще сильнее они удивились следующему вопросу Андрея:

— Слушай, а у тебя есть что-то из Металлики девяностых? «Load» или «Reload», например.

Сашка ошеломленно пощелкал магнитолой.

Заиграли хард-блюз аккорды «2x4». Андрей начал похлопывать по рулю в такт музыке. Его спутники молча дивились столь резкой смене настроения. Но постепенно его уверенность стала передаваться и им.

Мимо проносились неприкрытые снегом поля, серые холмы и редкие автомобили. Машина летела уже со скоростью девяносто.

«So can’t you hear your babies crying now?» — пел Хэтфилд, когда они одолели очередной подъем и увидели приютившийся внизу К-ск.

Глава 8. «Welcome to my world»

Сонный захолустный городишко встретил их серыми пятиэтажками и пыльными улицами, по которым лениво ползли, объезжая колдобины, грязные машины общим количеством не более десяти.

Несколько раз пришлось останавливаться, чтобы спросить случайных прохожих, как проехать по адресу, указанному Ником в письме. Те давали сбивчивые объяснения, упоминая ориентиры, известные лишь посвященным. Андрей уже отчаялся запомнить, сколько надо проехать после «синей школы» и в какую сторону повернуть перед «старой почтой». Но тут им попалась немолодая женщина в зеленом пуховике, которая, услышав адрес, сразу спросила, не ищут ли они Николая, учителя. Оказалось, она живет неподалеку от места назначения и как раз едет домой.

Они тряслись по ухабам грунтовой дороги, в которую внезапно превратилась центральная улица, слушая рассказ о том, что ее внучка Кира учится у «Николаиваныча», и что он ей (внучке) нравится, и как жаль, что он одинокий, да еще и выпивает, и что он мог бы стать директором, если бы не выпивка, а вон и его дом, и спасибо, что подвезли, а вы ему, случайно, не родственники?

Кое-как распрощавшись с разговорчивой провожатой, они подъехали к одноэтажному кирпичному домику под синей крышей и вышли из машины. Перед обшарпанными голубыми воротами стояла неопределенного цвета «Лада Гранта», над которой из палисадника нависала одинокая голая вишня. Кругом валялась бурая, схваченная морозом, листва. Очень близко залаяла собака внушительных, судя по голосу, размеров. Пахло топящейся баней.

Андрей подошел к воротам и нажал на звонок. Прислушался. Позвонил еще раз. Поняв, что звука нет, постучал.

Надя, молчавшая последние полчаса, сказала:

— Я так волнуюсь, будто не к бывшему классному руководителю приехала, а к Господу Богу.

— Остается надеяться, что это не бог Ветхого Завета, — попытался пошутить Сашка, но его спутники даже не улыбнулись. Как только они въехали в К-ск, Андрей вдруг снова стал напряженным и молчаливым, и Сашка даже подумывал, не начать ли снова развлекать его разговорами.

Хлопнула входная дверь, послышались шаги, в замке повернулся ключ, калитка открылась, и они увидели Ника.

Существует расхожее высказывание, будто одно и то же дерево каждый увидит по-своему. Некоторые философы утверждают, что два человека в принципе не могут видеть мир одинаково. Даже цвета каждый воспринимает индивидуально, лишь в общих чертах соглашаясь с принятой классификацией: этот синий, а вот этот красный.

Возможно, эти мыслители правы, а наши трое друзей были редким исключением, лишь подтверждающим общее правило. Потому что каждый в тот момент увидел и почувствовал совершенно одинаковые вещи.

Они смотрели на немолодого, высокого, широкоплечего мужчину с черными с проседью волосами и правильными чертами лица, в зимней «аляске» поверх футболки и трико, а видели свое детство, сорок вторую школу, одноклассников и все то, чего уже никогда не вернуть, как бы сильно ни хотелось.

Ник удивленно разглядывал их и, казалось, не мог подобрать подходящих слов для приветствия. Наконец он заговорил, и им почудилось, что в его голосе помимо волнения было что-то еще. Что-то едва уловимое и вроде бы совершенно неуместное.

Мог ли это быть страх?

— Ребята! Вы смогли… Я… Вы не представляете, что это для меня значит! Пожалуйста, заходите!

Ник сделал было шаг в сторону, чтобы пропустить их вперед, но передумал и раскрыл объятия. Сашка, Надя и Андрей по очереди обняли своего классного. Его руки были крепкими, а спина широкой, от него пахло теплом, табаком и собачьей шерстью. Надя вдруг вспомнила отца и почувствовала, как увлажнились глаза.

Они прошли по бетонной дорожке, стараясь обходить покрытые инеем кучки бурых листьев, мимо вольера с огромным грустноглазым кавказцем и вошли в дом.

Ник взял Надино пальто и повесил на вешалку в прихожей. Парни разделись сами.

— Welcome to my world, dear friends! — сказал Ник и пригласил следовать за ним.

Проходя по коридорчику мимо ванной и кухни, ребята смущенно улыбались и оглядывались по сторонам.

— Не похоже на Вашу саратовскую квартиру. — Сашка украдкой покосился на мусорный пакет и шеренгу пустых бутылок, выстроившихся вдоль стены в коридоре. — Но здесь попросторнее будет. Только вот потолки немного давят. Почему же Вы все-таки переехали? И где Тамара Михайловна?

Ник сделал вид, что не заметил Сашкиного взгляда.

— С Тамарой мы разошлись. А насчет переезда… Это долгая история. Пойдемте в гостиную, поговорим обо всем за чаем. Или вы посущественнее что будете?

— Спасибо, Николай Иванович, Надя нас плотно накормила перед выездом, — ответил за всех Андрей, очень надеясь, что вопрос был именно о еде. Он не очень хорошо представлял себе, как они сядут за бутылкой со своим бывшим классным. А еще он вдруг понял, что ели-то они уже давненько — путь через туман со всеми вынужденными остановками занял почти четыре часа. И это всего сто пятьдесят километров!

— Что ж, значит, чай. Или, может, кофе?

Получив от всех заказы по напиткам и количеству сахара, Ник ушел греметь посудой на кухню. Сашка услышал, что первыми загремели пустые бутылки — видимо, Ник убирал их под мойку или еще куда-то.

«Не судите, да не судимы будете», — вдруг вспомнилось Сашке. Он грустно усмехнулся этой мысли. Веришь ты или нет, а библейские цитаты годятся ко многим жизненным ситуациям. Как, впрочем, и любые цитаты.

Они сидели на диване рядом с дверью и осматривали гостиную.

С подставки напротив смотрел черный плоский глаз телевизора. Справа от него, перед одним из трех узеньких окошек, впускавших в комнату тусклый солнечный свет, стоял небольшой письменный стол с открытым ноутбуком и кучей каких-то бумаг.

«Как мало света», — подумала Надя. — «И потолки такие давящие».

Внимание Андрея сразу привлек книжный шкаф у стены справа. Он различил белые корешки собраний Ремарка, Солженицына и Мастеров американской фантастики — все в мягком переплете. Отдельную полку занимал Стивен Кинг, причем, исключительно англоязычные издания. Андрей и сам не любил читать Короля на русском — при этом терялась половина прелестей текста. Правда, подростком глотал книгу за книгой в паршивеньких переводах и не жаловался. Но тогда он вообще ничего по-английски еще не читал.

Напротив шкафа, слева от дивана стоял старый сервант, за стеклянными раздвижными дверцами которого пылились фужеры, рюмки, какие-то ракушки, да блестел полупустой графин. В углу, рядом с сервантом, еще одно узенькое окошко — видимо, то самое, что выходило во двор у калитки. Но особого света оно не прибавляло.

Андрей взял с подлокотника дивана книгу, заложенную посередине. «Имя розы» Умберто Эко. Он много слышал о ней, но еще не успел прочесть. И фильм не смотрел. Когда все это закончится, обязательно возьмет в библиотеке рядом с домом.

Тем временем Ник вернулся с разделочной доской, на которой стояли кружки разной величины и цвета. Подарки учеников, предположил Андрей. Гости разобрали по кружке. Ник взял оставшуюся, придвинул от окна стул, сел напротив них и с плохо скрываемым волнением переводил взгляд с одного на другого.

Первым тишину нарушил Андрей.

— Я должен был давно позвонить Вам, Николай Иванович. Я ведь тоже стал учителем. Кто бы мог подумать, да?

Ник странно улыбнулся и ответил:

— А я всегда видел в тебе эту тягу, Андрей. Ты прирожденный учитель. Думаю, дети тебя любят.

— Ну, по-всякому, конечно, — заскромничал Андрей. — Но, в основном, да.

Сашка и Надя уже приготовились отвечать на вопросы о своей карьере, когда Ник вдруг сказал:

— Я так рад, что вы все-таки смогли… вырваться и навестить меня. Вы не представляете, как много это для меня значит.

Гости понимающе закивали, а Андрей решил, что пора перейти к делу.

— Вы знаете, почему мы здесь, Николай Иванович, — сказал он, ставя полупустой бокал на подлокотник рядом с «Именем розы».

— Да, конечно, знаю… — Ник встал со стула и отошел к угловому окошку.

— И что Вы обо всем этом думаете? — спросил Сашка.

— Думаю, что жизнь чертовски странная штука…

Надя, не притронувшаяся за все время к чаю и во все глаза таращившаяся на Ника, вдруг вскочила с дивана, расплескав часть содержимого кружки.

— Это ужасно, Николай Иваныч! И это все не случайно! Мы все в опасности! И Вы тоже! Нужно что-то делать, и Андрей считает, что Вы можете найти решение!

Она повернулась к Андрею, ища поддержки. Сашка тоже многозначительно смотрел на него — мол, выкладывай.

— Да, — сказал Андрей. — Я не знаю почему, но все мы видели Вас во сне, а мне Вы продиктовали свой e-mail, когда я не смог найти Вас в сорок второй.

— Велики и чудны дела Твои, Господи! — вполголоса пробормотал Сашка и отхлебнул кофе.

Все молчали, ожидая ответа Ника. Надя снова села на диван между мужчинами. Ник стоял у окна и, казалось, прокручивал в голове возможные варианты развития событий.

Наконец, когда тишина стала казаться невыносимой, он сказал:

— Ребята, я хочу вам кое-что показать.

Все трое сидели, молча наблюдая, как Ник подходит к книжному шкафу и достает с верхней полки пухлый темно-коричневый фотоальбом. Он постоял с ним в руках, и Андрею на миг показалось, что Ник собирается поставить его на место. Но тот подвинул стул поближе к дивану и сел рядом с ними, положив альбом на колени.

— Это альбом с моими классами. Я храню в нем все фотографии своих выпускников. Не против, если мы его полистаем вместе?

— Конечно! — Сашка был искренне рад сменить тему и протянул руки за альбомом. — Я сам уже хотел спросить, не сохранились ли у Вас наши фотки.

Ник внимательно посмотрел на Сашку, улыбнулся, но альбом не отдал.

— Если вы не против, я покажу его с конца, в обратной хронологии.

Не дожидаясь ответа, Ник открыл последние страницы.

С цветной фотографии почти во весь альбомный лист смеялись ребята и девчонки в яркой летней одежде. Они стояли в разных позах вокруг нарисованного на асфальте огромного малинового сердца с надписью: «НИКогда не забудем!!! We LOVE you!!! 11А. Выпуск 2018».

— Это мой последний выпуск. После них я уже не брал классов. Теперь я просто учитель английского.

— Веселые ребята. Сразу видно, дружные, — сказала Надя, рассматривая фото. — И мальчиков больше, чем девочек. Прямо как у нас.

Ник кивнул и перевернул назад несколько страниц с теми же ребятами, но в парадной форме с лентами, в костюмах у елки, в поезде, на Красной площади, в лесу. Ребята молодели с каждым поворотом страницы. Потом появилось фото с новыми лицами.

— А эти были до них. Ох и шалопаи — попили они моей крови! Но на выпускном плакали и они, и я.

Андрей, Сашка и Надя задумчиво рассматривали лица ребят, невольно сравнивая их с собой и своими школьными товарищами.

— Это какой, получается, год? — спросил Сашка.

— Две тысячи одиннадцатый. Но этих я довел только до девятого класса. Они почти все ушли из школы после девятого, и мне дали новый пятый.

— Повезло… — Андрей ощущал нарастающее возбуждение, но не мог понять причину.

Он украдкой посмотрел на Надю. Та сидела, притихшая, и бросала нервные взгляды то на Ника, то на Андрея. Только Сашка явно чувствовал себя в своей тарелке.

— И сколько же их было после нас? — спросил он.

Ник поднял глаза от альбома, и Андрей увидел в них что-то, очень похожее на… сочувствие?

— Всего было четыре выпуска. Три полных — с пятого по одиннадцатый — и один вот этот, «экспресс».

— Это двадцать шесть лет, — на лету сосчитал Сашка. — Значит… — и осекся. — Что-то я не понимаю… Так если мы были первыми, то тут что-то не сходится…

Ник ничего не ответил, продолжая листать альбом в сторону начала.

Цвета фотографий становились бледнее, одежда старомоднее, лица школьников серьезнее. На самой первой фотографии, почти черно-белой, настолько ее качество отличалось от тех, что были в конце альбома, полтора десятка мальчишек и девчонок стояли на ступеньках школы. Их прически, портфели и одежда были почти одинаковыми. Только лица выделялись на общем сине-бело-коричневом фоне.

Лица были серьезными, торжественными и… чужими.

Как и само здание школы.

Гости с недоумением смотрели на своего классного руководителя.

— Ник… Николай Иваныч… Но это же… — заикаясь начала Надя.

— Не вы, — закончил за нее Ник.

Глава 9. Правила игры

В комнате воцарилась гробовая тишина.

Каждый из ребят пытался осмыслить только что услышанное. Происходящее вдруг показалось им дико сюрреалистичным, будто они внезапно попали в чужой сон. Или проснулись, чтобы увидеть, что реальность еще причудливее, чем сновидение.

— Я… Я не понимаю… — пробормотал Андрей. — Как это может быть?

Ник сделал глубокий вдох, будто перед погружением в воду, и заговорил:

— Я никогда не работал в сорок второй, ребята. Я вообще не работал ни в одной из саратовских школ. И у меня никогда не было вашего класса, в буквальном смысле. Но я, все-таки, ваш классный руководитель. И даже больше. Кажется, я создал всех вас.

Все трое, раскрыв рты, уставились на мужчину с альбомом, который внезапно из совершенно нормального старого знакомого превратился в сумасшедшего.

— Что Вы такое говорите?! — Надя завертела головой в поисках поддержки. Сидящие по бокам от нее Андрей и Сашка не могли найти слов и лишь таращились на Ника. — Николай Иваныч, пожалуйста, прекратите эти глупые шутки!

Ник наклонился вперед, чтобы обнять Надю за плечи, но та вырвалась, вскочила с дивана и отбежала к окну. Ник вздохнул и весь как-то ссутулился.

— Послушайте, ребята. Я прекрасно понимаю, как все это выглядит со стороны. Но я не шучу. И я в своем уме, хотя, увидев вас, сперва подумал обратное. Вы должны меня выслушать, а потом уже сделать выводы.

Он умоляюще посмотрел на каждого, как бы прося разрешения продолжать. Ответом было молчание, и он продолжил:

— Несколько лет назад я задумал написать роман. Как бы подвести итог. Своей педагогической деятельности, своей жизни, не знаю даже точно, чему именно, но некий итог. Своего рода черту. И тогда я увидел в своем воображении вас. Тебя, Андрей, тебя, Саша, тебя, Надя, и всех остальных: Машку, Свету, Рустама, Диму, Алису, Игоря, Антона, Сергея, Семена, Риту — всех вас. Я видел вас как наяву. С вашими характерами, привычками, причудами, со всеми вашими сложными взаимоотношениями. Вы были настолько реальны, что иногда я даже начинал верить, будто в самом деле когда-то учил вас.

Я начал писать. Слова лились бурным потоком, заполняли строчку за строчкой, абзац за абзацем, страницу за страницей, словно кто-то диктовал мне, водил моей рукой, словно все вы лишь ждали своего часа, чтобы родиться, прийти в этот мир.

Я писал и чувствовал, что создаю жизнь.

А еще я заметил, что каждый из вас как бы впитал частичку меня. Такого, какой я есть. И того, каким я мог бы быть. В каждом из вас я видел отражение какой-то своей грани, как во множестве капель воды, разбрызганных по столу.

И я полюбил всех вас. Ведь вы — это, в конечном итоге, я сам.

— Как это объясняет все смерти? — хлестко, как следователь, произнес Сашка, вонзив испытующий взгляд в незнакомца, сидящего напротив.

— Дело в том, что вся история моей жизни устлана разбитыми мечтами и стремлениями. Думаю, я не уникален в этом. Только вот я решил перенести это на бумагу. И писал, как одна за другой умирали мои юношеские мечты. Мечты о военной карьере, о спорте, о счастливой семье, о жизни за границей, о дружбе, о счастье. Только умирали они в лице ребят из «моего» класса. В вашем лице. Не всегда в точной хронологии, но каждая смерть символизировала следующую ступень моего внутреннего распада.

— Это жестоко. Очень жестоко… — пробормотала Надя, по-прежнему стоя у окна. — И это так… нелепо. Почему мы должны Вам верить?

Ник тоже встал и прошелся по комнате. Ребята не сводили с него глаз.

Каждый из них мечтал сейчас проснуться от этого безумного сна и оказаться дома, в привычной реальности, какой бы суровой она ни была. Никакая реальность не могла сравниться жестокостью с миром, который пытался изобразить этот странный человек.

Ник остановился у книжного шкафа, сформировав равнобедренный треугольник: Сашка и Андрей на диване, Надя у окна, а он сам — на равном расстоянии от двух других вершин.

— Вы не смогли найти меня в сорок второй, так? — спросил он.

— Это ничего не доказывает, — возразил Сашка. — Секретарь не сказала Андрею, что Вы там никогда не работали. И, кроме того, как «Ваша» сорок вторая могла попасть в «нашу» реальность? Это если верить тому, что Вы сейчас рассказываете. Но я не верю этому ни на грамм.

— Я сам с трудом верю, Саша. И мне тоже не понятно, как вы смогли связаться с «моей» реальностью. Но я думаю… Нет, я уверен, что вы пришли, чтобы спасти меня. Кто-то или что-то пожелало остановить меня на пути саморазрушения, когда я уже подошел к финишной черте.

— Я по-прежнему далек от того, чтобы поверить, что я книжный персонаж, а не личность! — Сашкин голос звучал скептически, но в глазах был детский беззащитный страх. Страх перед правдой, которую вдруг во всей голой красе представили твоему неподготовленному взору.

— Ты личность, Саша. Вы все личности, ничуть не меньше, чем я сам. Позвольте мне показать вам еще кое-что.

Ник взял стул, подошел к стоящему на столе ноутбуку, пощелкал мышью и пригласил ребят подойти ближе. Мужчины поднялись с дивана и окружили Ника с флангов, Надя осторожно отошла от окна и встала позади сидящего хозяина — треугольник превратился в жирную точку.

На экране был открыт вордовский документ, озаглавленный «Игра на выбывание. Роман-автобиография». Ник медленно пролистывал страницу за страницей, пока ребята читали историю своей школы, класса, свою историю. Знакомые имена, знакомые события — такие, какими они помнили их с юности — вновь оживали в их памяти.

— Извините, Николай Иванович, но это ничего не доказывает, — сказал Сашка. — Такое мог написать любой из нас. Это же наше общее прошлое.

— Ты прав, Саша, — Ник не поворачивал к ним головы. — А теперь разрешите пролистать вперед и показать вам отдельные страницы.

Все трое молчали. Андрей не проронил ни слова с того самого момента, как Ник начал свое безумное откровение. Он был мрачнее тучи, и Надя с замиранием сердца пыталась поймать его взгляд. Но Андрей смотрел на экран ноутбука так, словно видел лютого врага. Надя стала шептать про себя одну из бабушкиных молитв.

— Вот здесь про Димку, — Ник остановился на странице, где была описана гибель Димки Штепо. — Я написал это, еще не зная, что пишу о себе. На самом деле, сначала я задумал просто детектив с элементами мистики. Но постепенно стало приходить осознание, что это нечто большее, чем просто моя фантазия. Димка, как и я, мечтал стать военным. Этой мечте не суждено было исполниться.

Он пролистал еще несколько страниц.

— А вот здесь Светка. И Рустам. Закончив эту часть, я вдруг увидел аналогию. Плавание и семья — и то, и другое для меня на тот момент осталось в прошлом. Но я тогда не придал этому большого значения — в конечном итоге, любой автор, что бы он ни писал, все равно пишет о себе.

Алиса Бернштейн. Дойдя до нее, я уже подозревал, что тут не просто случайная фантазия. Мечты о жизни за границей, разбившиеся о жестокую действительность… Я буквально ощущал боль утраты, когда писал эти страницы. А еще она очень похожа на мою дочь Ингу.

— Я помню Ингу, — вставила Надя.

— Да, конечно, ведь ее я тоже упоминал в своей книге. Вообще я не многое поменял в своей личной истории, когда писал ваши школьные годы. Только город и школу, но ведь я и сам учился в сорок второй, когда жил в Саратове.

— Кстати, Вы так и не ответили, почему переехали, — сказал Сашка. — Но теперь у меня появились куда более насущные вопросы.

— Я отвечу, но сначала давайте закончим с этим. — Ник продолжил листать документ. — Игорь Калугин, предприниматель. Единственный из вас, кто действительно разбогател. Эта моя мечта была обречена с самого начала, но понял я это достаточно поздно. Он заболел СПИДом, но вы этого не знали.

Надя и Сашка переглянулись, потом посмотрели на Андрея. Тот по-прежнему глядел на экран, почти не моргая.

— Семена Болдырева убили в уличной перестрелке в Казани. Рита… Рита Иванова умерла в Воронеже от воспаления легких — врачебная ошибка. Они оба работали переводчиками. Да, Андрей, я тоже мечтал стал переводчиком, как все студенты иняза, и эта мечта умерла относительно недавно.

Губы Андрея исказило подобие саркастической усмешки. Надя почувствовала, как по спине побежали мурашки. Она никогда не видела Андрея таким. Повинуясь внутреннему порыву, она положила руку ему на плечо. Андрей вздрогнул, коротко посмотрел на нее, и она прочла в его глазах благодарность. Затем он снова повернулся к монитору.

Ник продолжал листать.

— Вы все помните Сергея Макарова — как он не пропускал ни одну юбку. Я написал, что он умер от передозировки героином в собственной квартире в Москве, на самом же деле в нем умерла моя донжуанская натура. Умерла слишком поздно и обошлась мне слишком дорого…

Ник замолчал. Молчали и гости. За окнами, поднимая пыль и дребезжа рессорами, проехал грузовая ГАЗель. Залаяла собака.

— Антон Рыжков, — наконец продолжил Ник. — Активный, жизнерадостный, дружелюбный — он символизировал все то, что я потерял, окончательно разочаровавшись в жизни и в людях. Я одинокий циник, а он был моей полной противоположностью.

Машку Стрельникову я написал в самом начале, вместе со всеми вами. Но, только дойдя до сцены ее гибели, понял ее роль…

— Она общалась со всеми. — Голос Андрея прозвучал необычайно низко. Сашка в недоумении обернулся к бывшему однокласснику.

Ник тоже прервал объяснения и посмотрел на Андрея, стоявшего за его левым плечом.

— Да, Андрей, — сказал он. — Маша была объединяющим фактором, душой вашего класса. А значит, и моей душой… И я думал, что с ее гибелью все начнет распадаться со скоростью звука.

— Но Вы ошиблись, — произнес Андрей на этот раз обычным своим голосом, только очень тихо.

— Я ошибся, — повторил за ним Ник. — И это лучшая ошибка в моей жизни. Или промысел Божий, или воля судьбы, или еще что-то, чему пока не придумано названия. Но суть в том, что после Машки все пошло иначе, чем я задумал.

— А как Вы задумали? — Из Сашкиного голоса полностью исчез сарказм, теперь он говорил, как ученик, просящий учителя разъяснить сложный момент в грамматике английского языка.

— Ты, Саша, должен был разбиться в автокатастрофе. Как Машка. Только, судя по всему, ты не захотел разбиваться.

Ник повернулся и поднял глаза на Сашку. Тот стоял бледный, как мел, глядя на открытую Ником страницу. Его руки вцепились в спинку стула. Впервые за весь этот безумный день он не нашелся, что сказать.

— А я? — спросил Андрей так тихо, что Ник не услышал бы, не склонись тот почти над самым его ухом. — Что должно было случиться со мной?

— Ты… Ты должен был покончить с собой. Прости, Андрей…

Лицо Андрея побледнело, как полотно. Глаза сверкали странным, нечеловеческим светом на фоне обескровленной кожи. Со стороны он выглядел как мертвец или демон, склонившийся над левым плечом человека за компьютером. Он будто сам попал на ту иллюстрацию из библиотечного подвала.

Наконец Андрей произнес еле слышно:

— Но я не покончил с собой. Пока… не покончил.

— Андрюша!… — Надя крепче сжала руку на его плече. Ей показалось, что пальцы сквозь одежду чувствуют исходящий от Андрея холод. Холод мертвого тела. Надя встряхнула головой и зажмурилась, чтобы прогнать эти страшные мысли.

Ник снова заговорил, не сводя глаз с Андрея, и в его голосе вдруг послышалась командная твердость:

— Ты не сделаешь этого, Андрей. Ты оказался сильнее. Вы трое намного сильнее, чем можете себе представить.

— А что же Надя? — вдруг спросил Сашка. — Что насчет нее? Почему с ней все в порядке?

Все трое устремили взор на Ника в ожидании ответа. Тот молчал, отвернувшись к монитору. Потом встал и прошел к окну, избегая встречаться с ними взглядом.

— Надя… — начал было он, замялся, подошел к серванту, посмотрел на графин, облизнул губы, снова вернулся к окну и, глядя в пол, сказал: — Надя должна была всех вас убить.

Глава 10. GAME OVER

В нашей жизни есть люди, от которых просто не ждешь предательства, ножа в спину, яда в бокал. Хотя предательство, по определению, всегда приходит неожиданно, но именно от таких людей его принять больнее всего.

Змея, пригретая на груди, Брут с кинжалом в руках, вытянутые для поцелуя губы Иуды — за тысячелетия цивилизации человечество аккумулировало набор образов, неизбежно всплывающих в сознании в подобные моменты. Возможно, это не просто культурные мемы, архетипы или универсальные знаки, но некие эволюционные механизмы, которые, в итоге, должны привести к способности быстро вычислять потенциального предателя.

Так или иначе, реакция человеческих существ на предательство близкого друга практически не разнится от особи к особи. Именно ее сейчас испытывали Андрей и Сашка, глядя на стоящую перед ними неказистую девушку в сером джемпере и огромных очках, из-за которых затравленно смотрели большие от страха серые глаза.

— Надя, ты?! Но как?! — Андрей не мог выразить всей бури эмоций, поднявшейся в душе.

Надя стояла, обняв плечи руками и вся сжавшись, словно в ожидании удара. По лицу текли крупные слезы. Зрелище было более чем жалкое.

— Постойте, но это же форменная чушь! — пробасил Сашка. — Как бы она смогла это сделать, даже если бы захотела? Добраться до всех нас, живущих кто где?

Ник, прежде стоявший у окна, теперь сделал шаг вперед и обнял Надю за плечи. Та сначала отпрянула, а потом вся затряслась и уткнулась лицом в его грудь, послышались частые всхлипы, и Ник ощутил, как промокшая насквозь футболка прилипла к телу.

— Во-первых, вы живы, — сказал Ник и погладил Надю по стянутым в жидкий хвостик волосам. — Если бы все было так, как я задумал, ты, Сашка, лежал бы на трассе, разобранный на запчасти, а ты, Андрей, болтался бы в петле у себя на кухне.

При этих словах Надя зарыдала в голос.

Ник продолжал:

— Во-вторых, винить Надю не за что. Если она и делала что-то, то лишь исполняя чужую волю. Мою волю.

— Но как?! Как?! — уже почти во всю глотку кричал Сашка.

— По моему замыслу, Надя должна была символизировать серую повседневность, рутину, убивающую светлые порывы романтической души. Я ввел ее в игру гораздо позже, чем всех вас, когда уже начал понимать, о чем пишу и что ждет моих героев. Она единственная в вашем классе, кто не был ничем примечателен. Прости, Надюша, но я создал тебя посредственностью.

— Зачем…? Зачем Вы…? — Больше ничего вразумительного Надя сказать не смогла, снова ударившись в бесконтрольные рыдания.

— И все-таки, как она смогла бы… всех нас…? — Андрей испытующе смотрел Нику прямо в глаза. — Каким образом?

— Вы знаете, что Надя выросла с бабушкой. Ее родители умерли очень рано. Вернее, погибли при странных обстоятельствах. Я наделил Надину бабку темным даром или, скорее, проклятием, которое она, умирая, передала своей единственной внучке. Это случилось сразу же после Надиного совершеннолетия.

— И что же это был за дар? — Андрей не сводил глаз с Ника.

Тот потупился.

— Те, кто мне дорог, должны умирать молодыми, — ответила за него Надя.

Она высвободилась из объятий Ника и стояла, уставившись в пол. Ее голос звучал ровно и опустошенно, будто не было минуту назад никаких рыданий. Загробный голос.

— Бабушка сказала, что ее единственная дочь с мужем, мои родители, погибли из-за этого. Я не погибла, потому что дар должен был перейти ко мне. А еще она сказала, что верит — я смогу победить это проклятие. Но я не смогла. Пыталась изо всех сил, но не смогла…

Она сделала несколько шагов к дивану, но посреди комнаты вдруг начала оседать на пол. Ник подхватил ее за плечи, Андрей с Сашкой кинулись было на помощь, но Ник легко донес Надю до дивана, бережно уложил и поспешил на кухню. Вернувшись со стаканом воды, набрал ее в рот и распылил в лицо Наде, предварительно сняв с нее очки.

Надины веки задрожали, она медленно открыла глаза. В них было беспросветное отчаяние. Ник наклонился и поцеловал ее в лоб. Потом негромко сказал что-то так, что слышала только она. Уголки ее губ дрогнули в попытке улыбнуться, и она снова закрыла глаза.

Ник осторожно сел на диван рядом с Надей, сложил ладони перед губами, поставив локти на колени, из-за чего стал похожим на молящегося, посидел так в глубоком раздумье, затем, не опуская рук от лица, произнес:

— Я думаю, Надя, что ты все же смогла победить проклятие, перешедшее от бабки, а точнее, назначенное мной.

Надя продолжала лежать с закрытыми глазами, но Андрей и Сашка видели, что она слушает. Они тоже слушали, стоя перед диваном и глядя сверху на Ника и девушку.

— Дело в том, что когда я писал Надю, то буквально чувствовал, как все ее естество противится отведенной ей роли. Я ощущал, что вы нравитесь ей, что она не хочет вам зла. И почти физически испытывал ее боль, когда ребята стали погибать один за другим.

Но я продолжал писать. Через внутреннее противление, через боль. Я хотел иносказательно выразить, как серая повседневность убивает лучшие стороны моей души, но, кажется, вместо этого сам убивал в себе что-то драгоценное. Я дописал последнюю главу — ту, где погибает Андрей, и на душе был такой кромешный мрак, такая безнадега, будто я сам своими руками совершил убийство. После этого я не мог без содрогания смотреться в зеркало.

А потом я получил письмо от Андрея и понял, что случилось что-то настолько невероятное и замечательное, что во мне вновь затеплилась надежда. Вы восстали против своего создателя. Вы решили пойти своим путем, вопреки предначертанному. И ваша воля оказалась настолько сильна, что вы преодолели непреодолимое и сами стали творить свою судьбу. А главную роль в этом сыграла наша Надя!

Теперь все трое смотрели на Надю. Та открыла глаза и робко смотрела в ответ, близоруко щурясь и утираясь платком, который подал ей Ник.

Андрей глядел на нее, и в нем с каждой секундой росло осознание. Именно Надя забила тревогу по поводу происходящего. Именно она нашла Андрея, позвонила ему, собрала их вместе. А как она волновалась за него в поезде, как звонила каждые полчаса, чтобы убедиться, что с ним все в порядке. Если бы не эта ничем не примечательная девушка, кто знает, как долго он смог бы бороться со своими внутренними демонами? Что-то подсказывало ему, что борьба не была бы долгой и что победил бы не он. Именно благодаря Наде они сейчас здесь и перед ними разгадка этой страшной тайны.

Надя… Надежда.

— Ты спасла всех нас, — сказал Андрей, опускаясь перед диваном на корточки и беря ее за руку. — Ты стала нашей Надеждой. Прости меня, что подумал о тебе плохо.

— И меня прости, — Сашка тоже присел рядом и взял Надю за другую руку, а потом наклонился и крепко обнял за хрупкие плечи.

Надя охнула и негромко засмеялась.

Ник дождался, пока Сашка разжал объятия и оба молодых мужчины присели на ковер рядом с диваном, потом сказал:

— Как это ни странно, но думаю, душой вашего класса оказалась вовсе не Машка. Надя, неприметная, скромная, добрая и простая Надя — вот кто по-настоящему объединил и спас вас. А значит, спас и меня. Я думал, повседневность убивает, но, в конечном счете, именно она оказалась спасительной твердой почвой среди бушующего океана страстей человеческих.

— Так Вы думаете, что все позади? — спросила Надя, в последний раз вытерев глаза и надевая очки.

— Я думаю, что вы больше не в моей власти. Те последние главы, что я написал о вас, не сбылись. А значит, вам самим строить свое будущее. Игра окончена. Вы победили.

Друзья переглянулись, всей душой желая верить услышанному. Но они слишком многое пережили за этот длинный день, чтобы так легко принять благую весть.

— А что, если Вам снова захочется написать о нас что-то плохое? — спросил Сашка. — И вообще, что Вы планируете дальше делать со своим романом?

Ник немного помолчал, потом улыбнулся:

— Вышло, почти как у «Наутилуса»: я писал мир как роман, а он оказался повестью. Думаю, ребята, что судьба этого романа — остаться в прошлом. Вы дали мне новую перспективу, новый взгляд на вещи. Не будет преувеличением сказать, что вы изменили меня так, как в моем возрасте уже ничто не может изменить.

— Вы удалите рукопись? — спросил Андрей, а в его голове проносились все возможные последствия такого действия.

— Мы исчезнем? — подхватил Сашка.

Надя молча смотрела на Ника. Теперь она единственная не казалась взволнованной.

Ник посмотрел на Надю и улыбнулся, потом сказал:

— Этот текст больше не определяет вашу жизнь. Останется ли он, исчезнет, будет ли переписан — отныне вы вне моей власти.

— Вы уверены? — спросил Андрей.

— Хотите эксперимент? — ответил Ник.

— Не то, чтобы очень. — Сашка попытался изобразить улыбку. Получилось неубедительно.

Ник подошел к столу, пошевелил мышью, на погасшем экране ноутбука снова появился текст.

Ник выделил последние строки — те, где Андрей влезает в петлю — удалил их и, немного подумав, написал:

«Андрей прочитал письмо и улыбнулся. Опять какой-то спам, подумал он. Ведь он никогда не знал всех этих людей».

— Ну что, Андрюша, ты нас еще помнишь? — Сашка повернулся и заглянул Андрею в глаза.

Тот сделал удивленное лицо, изобразил непонимание, попытку вспомнить что-то.

— Нет, извините, совсем не припоминаю. Мы встречались прежде?

— Ну хватит уже, дурачки! — улыбнулась Надя.

— Скорее всего, я удалю этот текст и напишу новый, — сказал Ник, захлопывая ноутбук и вставая. — Но я точно знаю одно: вы самостоятельные личности, творцы своих судеб, а я всего лишь ваш старый учитель. И я прошу вас встретить со мной этот Новый год.

Ник смотрел на них, и все трое видели, как сильно ему хочется услышать положительный ответ. Они отлично понимали это его желание, потому что им хотелось того же.

— Я бы с удовольствием, да, боюсь, моя Татьяна не будет в восторге, — виновато потупился Сашка. — Она уже и так, наверное, с ума там сходит. У нас пропала связь, как только мы въехали в тот туман. И ее да сих пор нет.

В подтверждение своих слов, Сашка вытащил из кармана джинсов телефон и потыкал в него пальцем.

Андрей задумчиво произнес:

— Интересно, как здесь течет время? То есть, вернемся ли мы в тот же момент, в который уехали, или спустя то время, что пробыли здесь?

— Думаю это не путешествие во времени, — немного подумав, ответил Ник. — Скорее, параллельная реальность. Не знаю точно, но я бы поставил на то, что время идет одинаково здесь и там.

(Друзья не подозревали, что письмо, накануне отправленное Андреем из поезда, Ник получил уже две недели назад. Сам Ник тоже не обратил внимания на дату, указанную в письме. В противном случае, у них могли сложиться иные представления о взаимодействии двух реальностей. Но, как мы помним, история не знает сослагательного наклонения.)

— В таком случае, максимум, что я могу — это остаться до утра. Очень не хотелось бы ехать через тот туман ночью. — Сашка посмотрел на остальных. — Вы как, народ?

— Мне спешить особо некуда, — сказал Андрей.

— Мне тоже, — поддержала Надя.

— Ну что же, до утра, так до утра, — обрадовался Ник. — Я так многое хотел бы с вами обсудить. Но только не на голодный желудок. Как вы относитесь к шашлыку?

— Положительно! — хором ответили гости, и все четверо рассмеялись.

Ник хлопнул в ладоши.

— Значит, шашлычок под… — осекся, посмотрел в сервант, сглотнул, улыбка медленно сползла с его лица, а язык непроизвольно облизнул губы.

— Николай Иваныч, не переживайте, мы тоже не будем пить, — выразила общие мысли Надя. — Давайте лучше просто общаться.

На лице Ника отразилось явное облегчение.

— Спасибо, ребята! Думаю, вы помогли мне гораздо сильнее, чем можете себе представить.

С этими словами он направился было на кухню, но Андрей остановил его в дверях вопросом:

— Николай Иванович! А кто же написал то письмо?

Ник обернулся и вопросительно посмотрел на Андрея.

— В Вашем романе, в последней главе. Я получил письмо, после которого… ну, Вы знаете…

Сашка и Надя переводили озадаченный взгляд с Андрея на Ника и обратно.

— А правда, ведь Надя не могла его написать, — сказал Сашка. — Ну, то есть, та Надя, которая в романе. Тьфу, совсем запутался.

Было видно, что Нику очень не хочется говорить об этом, но промолчать не было никакой возможности.

— Ты действительно хочешь это знать, Андрей? — спросил он. — Это ведь, в сущности, уже не важно.

— Нет, не важно. Но вдруг это поможет мне лучше понять происходившее со мной в последнее время? Пожалуйста, Николай Иванович, ответьте.

Ник оперся локтем о дверной косяк, помассировал ладонью загривок и заговорил, глядя куда-то мимо них.

— По моему замыслу, у Андрея должен был быть темный двойник. Точнее, что-то вроде альтер эго. Темная половина. Именно из этой потаенной части его сознания приходили мысли о самоубийстве. И именно эта часть его личности написала то письмо, которое стало последней каплей. То есть, Андрей написал письмо сам себе.

— Значит, Надя была в этом конкретном случае ни при чем? — спросил Сашка. Потом, после короткой паузы добавил: — Хотя, какая теперь, собственно, разница?

— Никакой, — решительным голосом ответил Андрей. — Теперь это абсолютно не важно.

Сказал — и почувствовал, как с плеч свалился неподъемный груз, тяготивший его в последние месяцы. Он знал — больше темные мысли не будут его преследовать.

А еще он знал, что с этого момента его путь не предначертан никакой высшей силой. Отныне он сам выбирает дорогу, по которой идти.

— Так что, пойдемте мариновать мясо? — пригласил Ник.

Оживленно переговариваясь, они отправились на кухню, оставляя позади закрытый ноутбук с текстом, который больше не имел к ним никакого отношения.

***

Утро встретило их крупными хлопьями снега, плавно спускающимися с небес и укрывающими серо-бурый пейзаж за окнами.

Всю ночь они не сомкнули глаз, рассказывая истории, делясь воспоминаниями, смеясь и плача вместе. Они узнали, что у них гораздо меньше общего, чем они помнили, но гораздо больше, чем они могли себе представить.

Они задавали Нику вопросы. Ник пытался давать ответы.

Почему Сашка должен был стать религиозным фанатиком?

Потому что Ник в юности угодил в одну из религиозных общин, вышедших из подполья в эпоху перестройки, и чуть было там не остался. В результате, он вынес оттуда уникальный опыт и неплохое знание библейских текстов. А еще потому, что Сашка символизировал нонконформизм и бунт против общественного мнения.

Кстати, Ник был очень удивлен, узнав, что Александр оставил веру. Он не планировал для него такого поворота событий. Сашка должен был погибнуть убежденным верующим. То, что произошло на самом деле, было полностью Сашкиным выбором.

Андрей задал вопрос, мучивший его весь вечер: были ли его рассказы творчеством Ника или его собственным?

Ник ответил, что хотел бы прочесть его рассказы, так как не имеет ни малейшего представления об их содержании. У Андрея с собой был ноутбук со всеми текстами, и он предложил Нику их скопировать. Тот был несказанно рад и обещал все прочитать.

Андрей не мог скрыть облегчения, когда узнал, что Ник не приложил руки к его произведениям.

Надя задала самый главный вопрос: почему из всего класса выжили именно они?

Пока Ник думал, что ответить, Сашка предложил свой вариант: потому что они, все трое, были «не от мира сего». Безнадежный идеалист Андрей, Надя, не вписывающаяся ни в одно общество из-за чрезмерной скромности и заниженной самооценки, сам Сашка с вечным юношеским максимализмом и неугомонным поиском истины.

Ник восхитился такому объяснению и сказал, что, пожалуй, не смог бы ответить на этот вопрос точнее. А идеализм и максимализм, добавил он, остались с ним, когда многое другое кануло в лету.

Они попытались было прогнозировать свое будущее, но быстро оставили эту затею. Дорога, лежавшая впереди, была неизведанной, и в этом была ее прелесть. Ведь жизнь — это путешествие, а не место назначения.

Они садились в машину, а небо щедро сыпало на них чистоту и благодать.

— Я бы сказал, что буду ждать ваших писем и звонков, — сказал на прощание Ник. — Но я искренне надеюсь, что у вас не будет повода для этого. Просто знайте, что мысленно я всегда с вами.

Они по очереди обняли своего классного руководителя, а Надя еще и поцеловала его в обе щеки. Видно было, что Ник едва сдерживает слезы. Остальные испытывали подобные чувства.

В машине Андрей сел на заднее сиденье к Наде. Вдвоем они смотрели, как удаляется фигура Ника, машущего им у ворот своего дома. Наконец, когда Ник исчез за снежной пеленой, Андрей взял Надю за руку. Та крепко сжала его ладонь.

Впереди лежал путь домой.

Эпилог

Машина уже давно растворилась в снежном калейдоскопе, рев двигателя стих вдали, а Ник все продолжал стоять у ворот и смотреть в ту сторону, куда по неглубокому пока снежку уходили свежие следы колес. С каждой минутой следы становились все менее заметными, а потом и вовсе исчезли, присыпанные долгожданным снегом.

Ник развернулся и зашел во двор.

— Уехали наши гости, Герцог, — сказал он грустно глядящему из вольера псу. Услышав хозяйский голос, тот встрепенулся и завилял пушистым хвостом. — Снова мы остались вдвоем.

Дом показался необычайно пустым и тихим. Не убранная со стола посуда напоминала о тех, кого он больше никогда не увидит.

Не приснилось ли ему все это?

Ник вдруг почувствовал внутри сосущую пустоту. Он снова один. У него нет никого на целом свете.

Проторенной тропой он подошел к серванту, из которого, суля желанное забвение, пел песню сирены графин-искуситель. С задворков сознания прилетела и уселась на левое плечо, как голодный стервятник, мысль: «А не пишет ли кто-то другой мою историю? Может, мой путь предначертан от начала и до конца? И кто тогда я, чтобы сопротивляться этому незримому Кукловоду?»

Он облизнул губы. Отодвинул стекло. Взял графин за тонкую хрупкую шею. Широким шагом прошел на кухню и, не оставляя себе ни малейшего шанса передумать, открыл пробку и вылил содержимое в раковину.

Постоял с минуту на кухне, задумчиво глядя в окно на укрытый снегом сад. Вернулся в гостиную и сел за ноутбук.

Через сорок минут и сотню исправлений, текст письма был наконец готов.

«Дорогая Инга!

Я не писал последние три года, хотя думал о тебе каждый день.

Знаю, что не имею права на твое прощение, но все же прошу — позвони.

Ты очень мне нужна.

Твой любящий отец».

Ник в сотый раз перепроверил, верно ли указал свой номер в конце письма, и нажал «Отправить». Потом накинул в прихожей «аляску» и сапоги, открыл вольер и повел Герцога на прогулку.

Крупные хлопья снега, плавно кружась, дарили человеку и собаке свою неземную белизну.

Они почти дошли до моста через реку, когда телефон в кармане «аляски» заиграл «Прогулки по воде»

С пpичала pыбачил апостол Андpей,

А Спаситель ходил по воде.

И Андpей доставал из воды пескаpей,

А Спаситель погибших людей.

Декабрь 2019 — январь 2020

Рассказы Андрея Кравцова

Дурацкая затея

В некотором царстве, в некотором государстве жил-был Дурак.

Нет, не настоящий дурак, не подумайте о нем плохого. Просто его так все величали, а он и не возражал. На самом-то деле наш Дурак был мастером интеллектуальной мимикрии. Это значит, что, будучи умнейшим человеком в королевстве, он мог убедить любого в обратном. И каждый, естественно, был рад ему поверить, ведь даже последнему идиоту приятно увидеть кого-то глупее себя.

Приемные родители нашего героя считали его бестолковым, учителя — необучаемым, а немногие женщины, которых ему довелось знать, — милым несмышленышем. Даже полоумный горбун Луи — единственное человеческое существо, которое Дурак называл своим другом, — и тот поглядывал на него свысока.

Все это более чем соответствовало планам Дурака.

Король той страны был чудовищно тщеславным имбецилом. Он люто ненавидел любого, кто проявлял хоть какие-то признаки интеллекта. Несложно представить методы его правления. Скажем только, что в относительной безопасности в те дни были лишь глупцы. А если тебе не повезло родиться на свет идиотом, приходилось притворяться. Наш Дурак был в этой игре непревзойденным чемпионом.

И все же никто не может быть уверен в своем завтра, когда на троне сидит безмозглый монстр.

Одним солнечным утром Король проснулся в особенно хорошем расположении духа и решил, что неплохо бы провести казнь-другую перед завтраком. Вот только почти всех умников он уже извел. Да и услышал он на днях от кого-то, что негоже просвещенному монарху истощать интеллектуальный ресурс страны подчистую.

Вот и решил наш мудрый правитель начать истреблять глупость — так, для разнообразия. Ну и ясное дело, кто оказался первым кандидатом на плаху. Нашего Дурака притащили ко двору быстрее, чем вы бы успели сказать: «Да здравствует Король!».

— Говорят, ты глупейший из моих подданных, — обратился Король к Дураку, небрежно рассматривая свежеизвлеченное содержимое своего носа.

— Общественное мнение не может лгать, ваше величество, — с поклоном ответил Дурак.

— А ты еще глупее, чем мне докладывали! — воскликнул Король, в глубине души боготворивший общественное мнение. — Я хочу, чтобы ты убил для меня Дракона.

Это было прямым приглашением на гильотину. Ведь любой здравомыслящий человек предпочел бы милосердное обезглавливание, лишь бы не приближаться к Дракону ближе, чем на милю.

Но Король явно недооценил тупость собеседника.

— Будет исполнено, ваше величество, — снова поклонился Дурак и направился к пещере Дракона.

Король, в свою очередь, направился в трапезную, досадуя на всех из-за испорченного утра. Он попытался развлечь себя, представляя, как гигантское чудище в ярости разрывает Дурака на мелкие кусочки. Но эти образы меркли в сравнении со свистом падающего лезвия, с хрустом входящего в шею, и глухим стуком отсеченной головы о дно корзины. Король был стопроцентным аудиалом.

В итоге, он решил казнить после завтрака главного повара. Корочка на жареном поросенке хрустела сегодня недостаточно громко.

Между тем Дурак приблизился к обгоревшим окрестностям Драконьего логова.

— Почему так долго? — спросил Дракон, как только Дурак вытер ноги о коврик с надписью «Добро пожаловать» и вошел в пещеру. — Я уже решил, что ты передумал. Хочешь чаю?

— Спасибо, нет аппетита. Ты же знаешь этих монархов, старина. Им сто лет не хватит, чтобы прийти к элементарным умозаключениям, — Дурак натянуто улыбнулся. — Нам еще повезло, что он отправил меня убить тебя, а не принести то, не знаю что, или что там еще так любят поручать короли.

— Вероятность неблагоприятного исхода была всего лишь один к двумстам двадцати, — ответил Дракон, задумчиво рассматривая зазубренный кончик своего пятиметрового хвоста.

— Не так уж и мало. Особенно если сравнить с вероятностью того, что тридцать лет назад в этих краях поселится взрослая особь Draco Sapiens и спасет некоего сироту от голодной смерти.

— Сейчас не самое лучшее время для сантиментов. Подожди, пока все будет кончено. — Напускная строгость в голосе Дракона плохо сочеталась с влагой в уголках его огромных желтых глаз.

— Ты уверен, что иного пути не существует?

— Существовал бы, не будь я пацифистом и вегетарианцем. — Дракон отвел взгляд в сторону камина и некоторое время созерцал пляшущие в нем языки пламени. — Но оставим эти гипотезы и приступим к делу.

Дурак тяжело вздохнул, подошел к Дракону и обнял его длинную шипастую шею. Дракон прикрыл глаза, по огромному телу пробежала легкая дрожь.

Затем человек подошел к стене пещеры, снял висящий на ней тяжелый топор и изо всех сил замахнулся.

Вся столица услышала громогласный рык, который вдруг резко оборвался.

Королевский палач потерял рассудок и сам улегся на гильотину, оттолкнув несчастного повара. Король, наблюдавший приготовления к казни, сидя верхом на коне, заполз тому под брюхо и накрыл голову руками. Площадь, только что полная зевак, опустела в считанные минуты.

Прошло немало времени, прежде чем Король осмелился выглянуть из своего укрытия и увидел приближавшегося к нему Дурака. В одной руке тот нес окровавленный топор, а в другой — бутыль с темной жидкостью.

— Да здравствует Король! — поклонился Дурак и протянул дрожащему монарху бутыль. — Я одолел Дракона и принес вашему величеству его кровь. Она наделит абсолютной мудростью того, кто ее выпьет. Так сказал мне Дракон перед смертью.

— С-сказал? Он что, ум-мел говорить? — все еще дрожа, выдавил из себя Король.

— Да, ваше величество. И он отдал свою жизнь величайшему правителю на земле. Выпив это, вы станете еще и мудрейшим из живущих.

— Ты, должно быть, считаешь меня идиотом? Выпей первым!

— Я не смею, мой Король! Никто не должен стать таким же мудрым как вы. Вы могли бы приказать казнить меня после, но кровь Дракона дарует еще и бессмертие. Поэтому она принадлежит только вам — вся до последней капли.

Соблазн для королевского тщеславия был слишком велик.

Король схватил бутыль и осушил ее в три огромных глотка. Его глаза вылезли из орбит, голова раздулась, раздался громкий хлопок, и содержимое его черепа выплеснулось на булыжную мостовую.

Выглядело все это так, словно у Короля, и правда, мозгов было больше, чем у обычных людей.

Не будем затягивать наш рассказ.

Дурак на деле оказался изгнанным Принцем, чьи царственные родители были умерщвлены подлым родственником, который и стал Королем.

Вскоре Принца короновали, и он начал царствование с ряда прогрессивных реформ.

Во-первых, каждый подданный получил право на бесплатное среднее образование. Во-вторых, были открыты границы для иностранных гостей с целью обмена опытом и расширения кругозора граждан. Кроме того, отныне основная часть налогов должна была идти на научные исследования, а количество государственных праздников сократилось до дюжины.

Месяц спустя новый Король был разорван толпой, обезумевшей от ностальгии по своему непросвещенному прошлому.

***

— Отец, почему ты рассказываешь мне эту историю снова и снова?

— Чтобы ты помнил, что толпа никогда не выберет знание вместо развлечений, если ее не принудить, юный Принц.

— Твой хвост все еще болит?

— Только в дождливую погоду. И я порой ужасно скучаю по моему Дураку. Он был добрый малый, а я был слишком наивен, чтобы понять, что нашей цели можно достигнуть лишь насилием. Как бы то ни было, сын, у нас есть дела. Ходят слухи о мятежных настроениях на севере. Пора разобраться с ними.

Ночной сторож

Нет лучшего места для учителя, чем школа ночью. Это я вам как учитель говорю.

Пустые кабинеты, гулкие коридоры и ни одной живой души. Школа живет своей тайной жизнью. Она издает звуки, не слышимые днем. Размеренно тикают часы в холле. В такт им капает вода из подтекающей трубы в открытом подвале. Время от времени бьет крыльями голубь, залетевший в отдушину двадцать седьмого кабинета.

Школа, лишенная будничного шума, обретает магическую притягательность. И я околдован ею.

Как я, учитель английского языка, стал ночным сторожем? Коллеги поймут — летом любой доход очень кстати. Есть, конечно, еще и частные занятия. Но урок — он и летом урок. А от детей нужно отдохнуть, иначе осенью будешь злой как собака. В этом плане работа ночного директора, как я ее называю, идеальный вариант. Деньги небольшие, но психологическая разгрузка гарантирована.

Некоторые говорят, мол, ни за какие деньги ночью одни в пустом здании бы не остались. Я могу их понять.

Помню свое первое дежурство. Вообще, я не из слабонервных, но периодически приходилось себе напоминать, что всякие страсти только в кино случаются. А воображение услужливо извлекало из закромов образы виденных когда-то голливудских монстров. Особой отваги потребовал спуск в подвал (проверить ту самую подтекающую трубу) и визит в спортзал (включить свет на улице). Так и мерещился за каждым углом красный воздушный шарик. Новый, нестрашный «Оно» тогда еще не вышел.

В итоге, я решил вышибать клин клином — почитал «Сияние» Кинга, посмотрел какой-то ужастик и пошел спать. Вообще-то, ночной сторож спать не должен, но, как говорится, все мы люди…

С каждой ночью голливудская нежить отступала все дальше.

И вот снова середина июня. Экзамены прошли, ремонты еще не начались. Ни детей, ни взрослых после обеда в здании нет. Не школа, а рай. Честно говоря, уже не помню, как пролетел учебный год — так сильно я жду этих летних ночей. Школа зовет, и я иду на ее зов.

Половина шестого, начало моей смены. Школа заперта, внутри никого, кроме меня. Книга (на этот раз «Чужак» Макса Фрая), термос горячего кофе, спальный мешок — все как обычно. Кроме странного ощущения, будто что-то я забыл… Может, ужин? Да, точно, забыл взять ужин. Вот растяпа! Ну что ж, один вечер можно и перебиться — полезно для фигуры.

Сегодня пасмурный день, на улице прохладно, поэтому я весь вечер внутри. Сижу в библиотеке, читаю Фрая, пью кофе, думаю мысли.

Библиотека — особое место в школе. Здесь мудрость веков встречается с чистым листом детства. Встречается, чтобы быть бегло пролистанной, облитой чаем, погрызенной питомцами и даже послужить ракеткой для настольного тенниса. Но при этом все равно оставить след в детской душе. След на всю жизнь. И потому школьным библиотекам — быть.

Между тем уже почти десять часов. Темнеет. Скоро нужно будет включить уличное освещение.

Вдруг из коридора слышится пощелкивание блока пожарной сигнализации. Оставляю книгу открытой на четыреста четырнадцатой странице и иду в гардероб посмотреть, в чем дело. Моргает индикатор шлейфа номер одиннадцать — четвертый этаж. Скорее всего, устройство глючит, но надо сходить проверить. Заодно и уличные прожекторы включу — те, что по углам под крышей. По какой-то причине их включают в тридцатом кабинете наверху, а нижние фонари — в спортзале и столовой. Видимо, чтобы меньше проводов тянуть.

Почему-то не нахожу на месте связку ключей от четвертого этажа. Наверное, кто-то из дневных дежурных оставил наверху. Вечно они что-нибудь напортачат!

Поднимаюсь по лестнице, попутно заглядывая на этажи. Сколько ног видели эти истертые ступеньки? Сколько жизненных путей началось с этих спусков-подъемов? Как далеко сейчас все те бывшие дети?

Второй этаж. Вроде, все в порядке. Окна закрыты, кабинеты заперты. На меня черным немигающим глазом смотрит плазменный телевизор для школьных новостей. В полумраке на стене возле кабинета, где первоклашкой училась моя дочь, уже не разглядеть «Девятый вал» Айвазовского. Но я знаю, что картина там.

Третий. Так, окно в середине коридора приоткрыто. Зачем вообще это делать в такую погоду? Надо будет закрыть на обратном пути на случай дождя, иначе зальет весь пол — объясняйся потом с уборщицами. А на улице уже совсем стемнело. Ну вот, как раз пора включать свет.

Четвертый этаж. Гарью, вроде, не пахнет. Странно, все кабинеты открыты. Даже двадцать девятый, кабинет информатики, который всегда должен быть заперт. Как же эти дежурные достали! Ладно, сейчас пройду по всем классам, проверю на наличие дыма и поищу ключи. Начну, пожалуй, с тридцатого — нужно включить…

Свет!

В окна открытого кабинета ярко светит угловой галогенный прожектор. Кто включил на улице свет?!

Точно не я — сегодня я наверх не поднимался. Может, со вчерашней ночи горит, сторож предыдущей смены не выключил? Кто там передо мной дежурит? Марина Андреевна, кажется. Никогда за ней подобного не водилось, но все мы люди…

Хотя, в такую погоду я бы заметил свет с самого начала дежурства. Да и не было его только что, когда я на третий этаж заглядывал. Точно не было! Что за чертовщина…

Из темного дальнего конца коридора доносится звон ключей и скрип двери. Сердце подпрыгивает куда-то в район горла и замирает там. Я прижимаюсь к стене за наполовину открытой дверью двадцать девятого кабинета и начинаю лихорадочно соображать.

В здании кто-то есть. Это точно не завхоз. Только у него есть запасные ключи от школы, но он никогда не пошел бы наверх, не известив меня. Это не один из учителей, задержавшийся допоздна в кабинете. Ночного сторожа, заступающего на смену, всегда предупреждают, если в здании находится кто-то еще. Никто мне ничего не говорил. Значит, в школе посторонний. А я даже не захватил наверх телефон с тревожной кнопкой!

Осторожно заглядываю в кабинет информатики через щель между дверью и коробкой. Насколько хватает обзора, ничего не тронуто. Ноутбуки на месте. Что может искать грабитель в других кабинетах? Может, все-таки, кто-то из учителей засиделся так, что про него забыли? Но зачем ходить с ключами по всему этажу? Да и не сидят учителя летом в школе допоздна.

Слышу приближающиеся шаги и звон ключей на связке. Хлопает дверь, поворачивается ключ в замке. Снова шаги. Стук двери. Поворот ключа. Сердце теперь бьется вдвое быстрее обычного, в горле пересохло, ноги сводит судорогой.

Бежать вниз, к телефону! Не стоять же, ожидая, когда очередь дойдет до моего кабинета. Лестница рядом. Один рывок — и я буду уже на ней. Но сначала выгляну из-за двери, когда он будет запирать очередной кабинет, и посмотрю, с кем имею дело.

Прежде, чем успеваю осуществить свой план, дверь, за которой я прячусь, с предательским скрипом начинает закрываться. Возможно, из-за сквозняка.

Я стою как вкопанный, не в силах пошевелиться, словно в страшном сне. Уже видна половина коридора. Три четверти. Беги! Сейчас же! Но я прирос к полу и могу только смотреть…

Дверь захлопывается. Через два кабинета от меня стоит мужчина средних лет в темной одежде. В руках у него связка ключей. Уличный свет падает на лицо через открытую дверь. Это чужак. И он удивленно смотрит прямо на меня.

Есть мгновения, когда принятое тобой решение определяет многое. Иногда все. Это как раз такой момент. Решение принято мгновенно. Я приветственно поднимаю руку, улыбаюсь и готовлюсь произнести «Добрый вечер!». Мой план — выиграть несколько секунд, пока ноги готовятся к прыжку в сторону лестницы. Незнакомец все еще достаточно далеко. Бегаю я быстро. Шанс есть.

Но тут он делает нечто, повергающее меня в шок. Он отворачивается, захлопывает дверь кабинета и звенит связкой, подбирая нужный ключ. Все это делается не спеша, как будто рядом никого нет.

Неужели не заметил?

От неожиданности я не сразу соображаю, что все еще стою с поднятой рукой и глупой улыбкой на губах. Между тем незваный гость отходит от двери и идет в мою сторону, что-то насвистывая себе под нос.

Я не верю происходящему. Настолько, что решаюсь заговорить. Не реагируя на мое приветствие, чужак подходит к двери двадцать седьмого кабинета и спокойно запирает ее. Я что-то выкрикиваю. Он продолжает свой путь, даже не вздрогнув.

Двадцать восьмой уже закрыт. Следующая дверь моя.

Делаю три шага влево от стены. Теперь я полностью освещен уличной лампой за коридорным окном. Не обращая на меня никакого внимания, мужчина проходит рядом, почти задев меня плечом. Поворачивается спиной и снова звенит ключами. Потом идет дальше.

Мое состояние невозможно описать. Будто я вижу наяву сон, от которого хочу пробудиться, но для этого сначала должен заснуть.

Что, черт возьми, происходит?!

Стоя в растерянности посреди коридора, по которому ходил столько лет и днем и ночью, я наблюдаю, как человек с повадками ночного сторожа закрывает последний кабинет и идет к лестнице. Он снова бросает взгляд на меня — сквозь меня — отворачивается и, продолжая насвистывать, спускается вниз. Удаляющийся звон ключей оповещает о каждом его шаге.

И с каждым доносящимся до меня звуком во мне растет осознание.

Нет, совсем не забытый ужин тревожил мои мысли. И не случайно не помню я прошедший учебный год. Я даже не могу точно сказать, как вошел в здание — все, что было до библиотеки как будто стерто из памяти.

Значит, не показалось мне, что стенд с медалистами школы стал длиннее на несколько десятков лиц.

Длиннее на несколько лет.

Лет без меня.

Удивительно, что я не столкнулся с настоящим сторожем раньше. Видимо, пространство и время теперь работают для меня иначе, чем при жизни.

Самое удивительное, что я не испытываю шока от своего открытия. В глубине души я давно знал правду. Просто не признавался себе.

Как говорил тот мальчишка из «Шестого чувства»? «Они видят только то, что хотят видеть». Как ни странно, он оказался прав.

***

Дорогой ночной сторож!

Если когда-то увидишь ты в библиотеке упавшую с полки раскрытую книгу, или почудятся тебе чьи-то шаги за спиной, или откроется со скрипом дверь одного из кабинетов — не бойся.

Это всего лишь я. Снова пришел на зов места, с которым так многое меня связывает.

Не отворачивайся в недоумении и не крестись суеверно. Лучше помаши мне рукой и улыбнись.

Ведь для некоторых школа не только второй дом, но и последний.

Пусть мертвые погребают своих мертвецов

В супермаркете царит полумрак. Свет привлекает мертвых. Я сжимаю в руках топорик и канистру для бензина. За стеклянной витриной три мертвяка бесцельно бродят по слабо освещенной парковке. Пустые глаза, висящие как плети руки, шаркающая походка — все как в голливудских фильмах.

Только это не Голливуд, а российская глубинка в лето Господне 2022.

Прошло почти три месяца со Дня Z, как его прозвали по всему земному шару, а люди все еще не привыкли. С повседневной рутиной, конечно, освоились — человек ко всему приспосабливается. Но вот с мыслью о том, что живешь бок о бок с мертвыми, свыкнуться оказалось не так просто.

Вот и сейчас я, учитель русского языка и литературы, убежденный пацифист и филантроп, смотрю на эти полуразрушенные человеческие оболочки и представляю, насколько все было бы проще, если б можно было просто разбить им башку, как в фильмах.

— Вы же это не для них покупаете? — Молоденькая кассирша, бывшая ученица, кивает в сторону парковки. В ее глазах читается безнадежная усталость, почти обреченность. — Все знают, что это без толку.

— Нет, не для них. Вырубить заросли в саду решил. А канистра в хозяйстве пригодится.

— Тогда с Вас тысяча триста пятьдесят рублей.

Расплачиваюсь картой и осторожно выхожу из супермаркета, стараясь поменьше шуметь. Мне совсем не улыбается перспектива расталкивать мертвяков, пытаясь одновременно сесть в машину, да еще и с занятыми руками.

Один — тот, что был ближе всех — все-таки увязывается за мной, и моя недавно вымытая машина становится объектом ухаживания ходячего трупа. Я успеваю включить зажигание и сдать назад до того, как пассажирское стекло окажется полностью измазанным серо-бурой субстанцией, которая когда-то была кровью или другой телесной жидкостью живого человека.

Хоть по телевизору и продолжают утверждать, что восставшие не заразны, но приятного в близком контакте с ними крайне мало.

Медленно проезжаю по тускло освещенной центральной улице, разглядывая знакомые здания: пожарная часть, почта, магазины, полицейский участок, кинотеатр, школа, где я работаю — почти ничего не изменилось за прошедшие месяцы. Разве что прибавилось решеток на нижних этажах, а большинство окон затонированы и плотно занавешены, чтобы живые и мертвые не видели друг друга хотя бы часть суток.

Миновав железнодорожные пути, сворачиваю налево, к заправке.

Фары включать все еще рано. Зрение, как и другие функции, у мертвых рудиментарное. Но если не хочешь постоянно выпрямлять вмятины на капоте и менять лобовое стекло, в черте города лучше не спеша ездить без света — меньше вероятность, что на пути окажется привлеченный фарами мертвяк.

Включаю радио.

«На сегодняшней встрече с Патриархом Московским и Всея Руси Тихоном Вторым в Праге глава Римско-католической церкви Франциск высказал опасения по поводу позиции Русской Православной Церкви в отношении восставших. „Уничтожение восставших не противоречит христианским принципам братской любви и милосердия“, — сказал Папа Римский. На это Тихон ответил, что руководство РПЦ еще не пришло к единому мнению по данной проблеме. „Упоминающиеся в Священном Писании воскрешения из мертвых не дают отрицать принадлежность восставших к роду человеческому. На ближайшем Соборе этот вопрос будет главным“, — добавил русский Патриарх».

Чертыхнувшись, переключаюсь на музыкальную волну.

Я далек от религии, но позиция католиков кажется здравой. Мертвяки не люди, следовательно, уничтожать их не грех.

В целом, Запад отреагировал на волну воскрешений (afterdeaths, «послесмертий», как они это называют) быстро, организованно и единодушно. В первый же месяц в обеих Америках и Европе были созданы погребальные команды, чтобы свозить восставших в специально предназначенные для погребений зоны. Там сооружают гигантские бетонные могильники, куда в огромных количествах сваливают предварительно обездвиженные живые трупы. Затем могильники заливают бетоном. Вероятность, что восставшие выберутся оттуда, практически равна нулю.

Как ни больно это признавать такому закоренелому славянофилу, как я, похоже, здравый смысл покинул мою страну. Власть бездействует, народ безмолвствует. Только в Москве мертвяков вывозят за МКАД. Но Москва — не Россия. Видимо, нас вскоре ожидает тот же бардак, что творится в Индии, Афганистане и большинстве африканских стран. Улицы, забитые мертвяками. Народные волнения. Города в огне.

Мы оказались слишком мягкими для решительных действий. Вот она, русская душа во всей своей кра…

Черт!

Из темноты перед капотом выныривает неестественно перекошенная фигура — я едва успеваю увернуться от столкновения. Мертвяк остается позади, а я продолжаю движение, пытаясь вернуть сердце на место и успокоить дыхание.

Задумался и чуть было не переехал мертвяка. Второй раз за неделю.

Если бы это помогало…

Вопреки голливудскому стереотипу, удары и выстрелы в голову их не убивают. Их вообще ничего не убивает. Они уже мертвы.

Соцсети полны видеороликов, в которых люди расчленяют мертвяков. Результат — набор движущихся частей тела. Из земли они тоже выбираются через неделю-полторы.

Как ни парадоксально это звучит, но мертвецы заражены жизнью.

А еще они не голодны.

Никто ни разу не видел, чтобы мертвяк напал на человека или животное. Они просто бродят среди живых, как тени. Только тени бегут от света, а мертвяки, наоборот, слетаются на яркий свет, подобно ночным насекомым. Почему? Возможно, по той же причине, что и мотыльки.

Науке пока мало известно о новой форме существования. Еще меньше — о причинах, ее породивших. Человек умирает, а через семь-восемь минут он уже не человек, а восставший.