электронная
133
печатная A5
344
12+
Николай II. Царские похороны

Бесплатный фрагмент - Николай II. Царские похороны

Последняя дорога последнего императора

Объем:
130 стр.
Возрастное ограничение:
12+
ISBN:
978-5-4483-8414-1
электронная
от 133
печатная A5
от 344

Трагическая гибель семьи последнего императора России и его приближенных остается одной из самых страшных страниц мировой истории. Автор этой книги рассказывает о людях, которые посвятили себя раскрытию тайны расстрела в доме Ипатьева. О том, как трудно Россия признавала это преступление.

Предисловие

Время все дальше уносит от нас июльские дни 1998 года, когда останки последнего российского императора были пре­даны земле. Но трагическая история гибели его семьи по-прежнему волнует умы и души людей. Пишутся книги, сни­маются фильмы. На переломе двух веков все больше думает­ся о трагическом переломе, который пережила Россия в на­чале века двадцатого. Там ищем мы ответы на многие главные вопросы сегодняшней жизни. Права и ответственность влас­ти перед страной, соотношение личного и общественного в судьбе человека, выбор пути России — это только то немно­гое, о чем думаем мы, прикасаясь к судьбе Николая II.

…У меня есть приятель — театральный режиссер. Он родился в Свердловске, сейчас живет в Париже, у него жена-француженка (уже не первая). В 70-е годы, студентом, репе­тируя свой едва ли не первый спектакль в стенах тогда еще не снесенного дома Ипатьева, он вынес оттуда ржавый гвоздь. Этот гвоздь (ровесник дома и свидетель кровавой трагедии лета 1918-го) мой друг считает едва ли не самой важной вещью в российском багаже, собранном при отъезде. Когда-нибудь хочет подарить этот гвоздь потомкам Романовых. Этот гвоздь и серебряный рубль с портретом Николая II, завещанный Алевтине Татищевой-Никитиной её матерью, — вещи одного порядка. То, что делает лично причастным к ходу истории, то маленькое звено, тронув которое ты ощущаешь дыхание истории, видишь лица творящих ее людей. Все ста­новится зримым и осязаемым, объемным и очень личностным.

Алевтина Татищева-Никитина написала историю «долгих похорон», историю прощания России с останками Николая II, его семьи, приближенных и слуг как очень личную историю. Панорамная картина общества, мучительно осмысливающего свое прошлое, искупающего ошибки и преступления, возвра­щающего исторические и нравственные долги, для неё спле­тается с историей храма, взорванного в её родном Камышлове не в «безбожные» двадцатые, а уже в семидесятые, своей семьи и своего поколения, тоже попавшего в жернова исто­рии, пусть не кровавые, но весьма жесткие: из комсомоль­ской юности прямо в объятия дикого рынка.

В дождливые июльские дни 1998-го, когда сначала в Ека­теринбурге, а затем — в Санкт-Петербурге прощались с пленниками дома Ипатьева, история вдруг сконцентрирова­лась, страницы восьми десятилетий (от июля 1918-го до июля 1998-го, от расстрела Романовых до погребальной церемо­нии) пронеслись перед мысленным взором, и глава закры­лась. После июля 98-го был август, дефолт, пришли иные, жесткие времена и другие, тоже очень далекие от демократи­ческой романтики Собчака и Ельцина лидеры нации. «Мы успели», — вскоре стали говорить о романовских похоронах их организаторы и участники.

У повествования Алевтины Татищевой-Никитиной есть главный герой — Александр Авдонин, раскрывший одну из самых страшных тайн XX века, нашедший царскую могилу на старой Коптяковской дороге. Это характер мощный, притяга­тельный, резкий, выписанный с любовью и восхищением, рядом с ним — другие герои. Совсем не те, кто «представи­тельствовал» на траурной церемонии в Петропавловском соборе: Ельцин, Немцов, Лихачев, Михалков, Радзинский… Автора интересуют не парадные персонажи телевизионной «картинки», а люди «за сценой»: судмедэксперт Петр Грицаенко, собственноручно достававший из трясины на старой Коптяковской дороге каждую косточку, архитектор Светлана Наливкина, проектировавшая захоронение в Екатерининском приделе Петропавловского собора, столяр-краснодеревщик Алексей Тарасов, делавший исторические гробы, правнук повара Харитонова Петр Мультатули, внучатый племянник Николая II Андрей Андреевич Романов, безымянные екате­ринбургские старушки, молившиеся за невинно убиенных в храме Вознесения Господня… Именно они придают необычай­ную достоверность и исторический объем этой истории, именно знакомство с ними позволяет согласиться с утверж­дением автора: «Здесь, в Екатеринбурге, произошло главное. Именно здесь состоялся главный акт покаяния. На этой земле каялись потомки тех, кто совершил это страшное преступле­ние 80 лет назад».

Замечательно, что у этого «главного» оказался талантли­вый летописец, свидетель небесстрастный, но точный и объек­тивный, совместивший журналистское расследование с эмо­циональным монологом о времени и о себе. У этой книги есть ценность исторического документа, серьезной исследо­вательской работы и захватывающая личностная интонация: то, что так властно захватило в свое время автора, не сможет оставить равнодушным читателя этой книги.

Владимир СПЕШКОВ

На подступах к теме

Бывают моменты, когда история становится осязаемой. Это чувство привычно, наверное, для историков, особенно археологов. А журналиста, который сломя голову гоняется за новостями и пытается поймать ускользающее время, оно вдруг однажды останавливает на полном скаку и хватает за рукав: оглянись! Так случилось со мной весной 1998-го, когда я услышала о том, что готовятся похороны семьи последнего российского императора. Тема казалась настоль­ко огромной и глубокой, что я была убеждена: ее уже захва­тил кто-то из более опытных коллег. Свобода свободой, но в газете у каждого есть свой «огород», который он любовно возделывает и оберегает. Но все же я набралась смелости и дрожащим голосом предложила на редколлегии: «Надо бы съездить в Екатеринбург, разузнать про царские похороны». О, радость, ни один газетный зубр не отреагировал. «Ну, съезди», — сказали мне и приступили к другим неотложным делам. Сначала я не могла поверить в то, что случилось, что эта тема — моя. А потом — испугалась.

Отношения с историей, как сводом имен, дат и событий, у меня всегда были сложные. Мне всегда не хватало во всем этом живых людей, личностей, к которым можно было как-то относиться — любить или ненавидеть, восхищаться или пре­зирать. А в старших классах, когда дети начинают уже что-то соображать, на нас проводили какой-то педагогический эксперимент, и касался он именно истории. Учительница (я не помню, как ее звали, помню только, что она говорила: «Я константирую») разбивала класс на группы, в каждой выби­рался главный. Он читал учебник, а потом все ему отвечали. Понятно, что никто ничего не знал. Но дело даже не в учительнице. Знание истории дальше 17-го года было не так уж и необходимо. И потом, в университете, надо было толь­ко долго и нудно конспектировать классиков марксизма-ле­нинизма, чтобы предъявлять переписанные собственной ру­кой тома преподавателю истории КПСС. Я чуть не срезалась на госэкзамене, пытаясь объяснить, в чем отличие Програм­мы мира, принятой на 23-м съезде КПСС, от Программы мира, принятой на 24-м съезде. Мне казалось, что все партий­ные съезды были на одно лицо — лицо престарелого Леонида Ильича.

Когда я оглядываюсь назад, то вижу, что судьба посылала мне сигналы, значение которых становится понятным только сегодня. 1978 год. Мой родной город Камышлов в 140 кило­метрах от Свердловска. Конец мая. Последний школьный зво­нок. Все как положено — митинг, белые фартучки, слезы педагогов. Но все вокруг говорят, что нам необыкновенно повезло — так, как не везло ни одному выпуску: у нашего праздника будет потрясающий финал. Так совпало, что в этот солнечный майский день власти моего родного городка реши­ли избавиться от храма. Он возвышался в самом центре, напротив площади. И выкрашенный серой краской Ленин дол­гие годы вынужден был хмуро взирать на его величественные купола. Конечно, храм не действовал, там была столовая, автостанция, потом еще что-то. Городу тогда уже было боль­ше 300 лет, храму — немного меньше. Кому он помешал — об этом мы не задумывались. Подобные решения тогда не обсуждались. Гадали только о том, что будет на его месте. Говорили, что здесь разобьют парк. Забегая вперед, скажу, что никакого парка так и не возникло. До сих пор здесь огромный пустырь. В центре уже в годы перестройки, когда лидеры страны завели моду по большим праздникам ходить в церковь, поставили железный крест, почему-то черный как смоль. Ря­дом, как водится, шумит барахолка, где камышловцы переби­рают пыльные китайские товары.

Мы собрались тогда всей школой у линии оцепления. Когда храм начал заваливаться после целого шквала взрывов, мы кричали: «Ура!». Все кричали. Мой отец в это время вел фотосъемку с крыши, для истории. Эти фотографии он потом передал мне.

Конечно, тогда я ничего не знала о доме Ипатьева. Только теперь я сопоставила даты. «Дом особого назначения» был разрушен в Свердловске в сентябре 1977-го. Храм в нашем городке — через полгода. Сегодня для меня эти два позорных факта связаны между собой. Получается, что моя взрослая жизнь началась с того, что я кричала «ура», когда рушился храм. Не потому ли я и мои ровесники так мечемся по жизни, все не можем найти точку опоры.

Необходимое отступление

Нам долго не удавалось повзрослеть. Мы — это вторые «шестидесятники». Те, первые, в 60-е годы стали уже созна­тельными и «несознательными» гражданами одной шестой части планеты, а мы — только родились. Пока мы ходили в пионерах и вступали в комсомол, они уже выходили на Красную площадь протестовать против русских танков в Че­хословакии или хотя бы пели на кухне «мы так вам верили, товарищ Сталин…». Нас так плотно отгораживали идеологи­ческим щитом (сначала это были пионервожатые, потом — райкомы и горкомы комсомола), что мы если чего-то и хотели страстно, так это — встроиться в жесткую, не нами придуманную структуру. Встать на первую ступеньку, а потом карабкаться по этой лестнице все выше и выше. Конечно, уровень притязаний был у каждого свой, кто-то и не соби­рался даже близко подходить к этой крутой лестнице. Но кто хотел, тот твердо знал правила игры. Сначала надо было «встроиться» в совет отряда, потом — в совет дружины, побольше выступать на собраниях и руководить сбором ме­таллолома. А дальше все шло как по маслу — комсомол, партия, диссертация или начальственный кабинет. Никто, в общем-то, не сомневался, «что такое хорошо и что такое плохо». Нас, еще птенцов, уже включали в большую игру, учили жить по ее правилам. Кто-то, конечно, выпадал из гнезда, кого-то выбрасывали более сильные и наглые, но в целом паровоз летел вперед в одном, единственно верном направлении.

И вдруг — стоп. Горбачев тормознул паровоз, который мчался хоть уже и по инерции, но все еще на всех парах. Нам было 25. Вроде бы уже не дети, но еще и не хозяева жизни. Нам было легче, чем старикам, понять новые прави­ла игры. Но если они к этому моменту уже успели занять в ней центровые места, то мы еще не стали никем. Мы еще только изучили истмат и историю КПСС, едва вскарабкались на первые ступеньки, когда рухнула вся лестница.

Разумеется, всякое обобщение хромает. Некоторые из нас, те, кто оказался более гибким и пористым, мгновенно перескочили на новую лестницу, став бизнесменами или банкирами. Собственно, с розовощеких, бодреньких «комсо­мольцев» и начался капитализм в России, — вспомните разномастные молодежные фонды, торговавшие всем и вся. Но эти новые лидеры были все-таки постарше нас. Они уже научились красиво говорить об одном, а делать совершенно иное. Так, как научились это делать бывшие американские хиппи, ставшие вполне благополучными и одиозными обыва­телями. Мы же барахтались между тем, что заложила в нас система, и тем, что требовала новая жизнь. Те, кто смог решительно и бесповоротно порвать с «пионерскими» иде­алами, ринулся «заколачивать бабки». Делали они это под руководством своих прежних начальников, которые из партий­ной коммунистической элиты быстро превратились в элиту административную и заняли ключевые посты во власти. А она во все времена хочет по существу только одного — обеспечить безбедное существование себе и собственным детям. Если раньше это желание обильно сдабривалось лозунгами о светлом будущем и благе народа, то теперь ей не требовалось утруждать себя и этим. Нарождающийся капитализм позволял без оглядки пуститься во все тяжкие.

Как ни странно, именно поседевшие и располневшие «шестидесятники» оказались более восприимчивы к идеям перестройки, чем мы. Она была воплощением их юношеских мечтаний. Они стали ее идеологами. Помните, мы в конце 80-х зачитывались толстыми журналами, экономические вы­кладки нового времени казались нам поэзией. А через де­сять лет одного из «буревестников» капитализма академика Аганбегяна сажают в тюрьму за то, что он незаконно исполь­зовал площади руководимого им учреждения и что-то намуд­рил с бухгалтерией. Что его испортило — тот самый россий­ский капитализм, горячим идеологом которого он был?

В конце 90-х мы еще с трудом могли существовать без идеологической соски, не научились еще жить без кумиров и жадно ловили первые неподцензурные слова. Это сейчас мы понимаем, что миром правят только деньги, деньги и деньги. Поиски «харизмы» нового общества провалились, а все потуги его идеологов закончились весьма плачевно, иногда даже на арестантской койке.

Так что же с нами? С теми, кто не стал ни бандитами, ни директорами, ни банкирами? Мы служим, тщетно пытаясь подвинуть стариков и пытаясь смириться со странно перепу­танной в них гремучей смесью капитализма и коммунизма. Иногда нами играют, как умненьким не по годам мальчиком Сережей Кириенко. Игра заканчивается так, как если бы ребенок вместо игрушечных начал играть реальными солда­тиками, — катастрофой. Нам дают игрушку, чтобы мы поняли, что мы еще чужие в этой взрослой игре, где делятся заводы и целые отрасли некогда славной промышленности, делятся области и края некогда славной России. И мы вдруг понима­ем, что нас уже не принимают в расчет. На реальную арену выходят дети «тузов» — те, кто моложе нас. Им 28, 25, даже 23, а они уже руководят гигантами индустрии, становятся министрами и депутатами, становятся обладателями громад­ных состояний. Они не были ни октябрятами, ни пионерами, ни комсомольцами, им не задурили мозги «благом народа». Когда нас вместе начинают учить модному менеджменту, они опережают нас на сотни пунктов, потому что могут принимать решения, не задумываясь о моральных принципах, не реф­лексируя, видя во всем только одно — прибыль.

Социологи говорят, что те, кто идет за ними, будут еще круче — они с молоком матери впитывают уроки, на которых сегодняшние «новые русские» набили столько шишек и си­няков. Идеи всеобщего равенства и благоденствия будут ка­заться им еще более смешными, чем сегодняшним хозяе­вам жизни.

Вряд ли кто-нибудь вспомнит сегодня, откуда именно в нашем обиходе появилось словечко «как бы». Вроде бы при­вычка вставлять его к месту и не к месту возникла у жителей столицы и достигла постепенно самых отдаленных окраин. Незаметно мы стали употреблять это прилипчивое определе­ние ко всем мыслимым нашим действиям и явлениям. Мы как бы едим и как бы работаем. У нас как бы правительство и как бы президент. Всего пять букв, а прибавь их к любому слову — и появляется подвешенность, неопределенность, неясность. Мы начинаем как бы мыслить, как бы говорить, как бы любить. Как бы жить. А ведь умница наука говорит нам, что никакое слово не воцаряется в языке из ниоткуда или из ничего. За ним — явление. А это явление, как мне кажется, — это мы. Мы — поколение «как бы», подвешенное в неопределенном времени, так и не нашедшее своего места между теми, кто родился до нас, и теми, кто — после. И те, и другие уже впереди. Будем гнаться за ними? Или отсидимся?

Я написала как-то об этом в своей газете. Это был материал из тех, которые рождаются будто бы (как бы) сами по себе. Ты ничего не придумываешь, а лихорадочно запи­сываешь слова, которые рождаются где-то — в воздухе, в космосе, не знаю где. Как водится, этот материал долго валялся где-то в недрах редакционных портфелей, не конку­рируя с новостями — выборными баталиями, заказными убийствами и прочей текучкой. А когда он все-таки появился, то ко мне начали подходить с похвалой сотрудники редак­ции, которые годятся мне в отцы и матери. «Ты молодец, — говорили они, — ты уловила что-то главное в нашем време­ни». — «Для вас?» — спрашивала я. «Нет, — отвечали они, — для наших детей». Я и сегодня вспоминаю этот дорогой для меня текст, родившийся тогда, когда я думала о судьбе царской семьи, о том времени, когда ломалось вре­мя, переворачивая судьбы и жизни миллионов людей. Я думала тогда и о своей судьбе. Она кажется песчинкой в океане истории. Но с годами отчего-то все чаще хочется оглянуться назад. Говорят, что это признак подступающей старости. Может быть, но тут уж ничего не поделаешь.

Оглядываясь, понимаешь, что события твоей собствен­ной жизни, которые казались когда-то малозначительными или вовсе незаметными, вплетаются в общую нить истории, обретают логику и смысл. Мог ли ты что-нибудь изменить в жизни своей и человечества или все было предопределено свыше? Я понимаю, что подобные мысли рано или поздно возникают у всех, но я начала думать об этом только после встречи с Александром Николаевичем Авдониным — чело­веком, которому удалось повернуть историю.

Приезжая в свой родной город, я обязательно прихожу на место, где был тот самый храм, разрушенный в день моего последнего школьного звонка. А потом иду в другой храм, который, слава Богу, сохранился. На него, видимо, тогда не хватило взрывчатки. Это удивительной кра­соты и величия Покровский собор. Он построен на высоком холме над рекой Пышмой. Именно здесь был заложен три века назад этот город, растянувшийся вдоль Сибирского трак­та. Долгие годы в храме был склад швейной фабрики. А у подножия его — детские ясли, куда когда-то в пеленках приносила меня мать, отправляясь на эту самую фабрику, чтобы шить «зеленку» — форму для солдат «непобедимой и легендарной».

Сейчас храм возрожден, здесь уже есть приход. А швей­ная фабрика захирела, потому что «зеленка» уже не требу­ется в таких огромных количествах, как раньше, а ничего другого здесь шить так и не научились.

Здешний священник отец Евгений крестил мою дочь. Проведя в храме несколько часов, я почувствовала, что у моего родного города появилась душа. Ничего более величе­ственного и прекрасного в городе просто нет. И нет другого места, где с людьми говорили бы о вечности.

Отец дал мне фамилию, которая до моего приезда в Свер­дловск и вступительных экзаменов в Уральский университет ни у кого никаких вопросов не вызывала. А на творческом конкурсе меня спросили: «А вы не родственница того Тати­щева?» — «Какого?» — совершенно искренне удивилась я. Члены комиссии понимающе покачали головами, мол, все понятно, девочка из глухой провинции. Потом я разыскала энциклопедию Брокгауза и Ефрона, выписала для себя все про графа Василия Никитича Татищева, основателя Екате­ринбурга, историка и географа. Мой ли это предок? Ничего определенного сказать нельзя, потому что мой отец родом из глухой деревни в Пермской области (она, видимо, была «не­перспективная», и много лет назад ее просто распахали, там теперь поля). Кстати, фамилия моего отца стала вызывать интерес к нему историков и журналистов только несколько лет назад, когда Екатеринбургу вернули его историческое имя, на Сибирском тракте поставили верстовые столбы, и все больше людей начали понимать, что история России в целом и Урала в частности началась не в 17-м году XX века.

Потом я узнаю, что еще один мой однофамилец в 17— 18-м годах сопровождал семью последнего российского им­ператора сначала в Тобольск, а потом в Екатеринбург. Это генерал-адъютант Илья Леонидович Татищев, убитый без суда и следствия за неделю до расстрела в Ипатьевском доме. В книге Николая Соколова «Убийство царской семьи» я прочла мнение об этом человеке: «Татищев держал себя с достоинством, вообще, как должно, что тогда в среде при­дворных было редким исключением»1. Он был вторым чело­веком из придворных, кому опальный император предложил сопровождать его в Тобольск. Первый, кому это было пред­ложено, — князь Нарышкин — отказался. Соколов пишет: «Позднее, когда Татищев был отделен от семьи и заключен в тюрьму, намекая, видимо, на раздумье Нарышкина, он говорил своему компаньону по тюремной камере: «На такое Монаршее благоволение у кого и могла ли совесть дерзнуть отказать Государю в тяжелую минуту? Было бы нечелове­чески черной благодарностью за все благодеяния идеально доброго Государя даже думать над таким предложением, нужно было считать его за счастье»2.

Интересно, что моя девичья фамилия, из-за которой я чуть не провалилась на творческом конкурсе, сыграла доб­рую службу, когда я думала, как подступиться к «царской теме». Получив благословение редколлегии, я начала поиск людей, которые в нашем городе хоть что-то знают о «царской теме». Поспрашивала у коллег, мне сказали, что с кем-то в Екатеринбурге может познакомить друг нашей газеты лите­ратуровед Алексей Казаков. Как выяснилось, не с кем-то, а с тем самым Авдониным, который нашел останки членов семьи Николая II и его приближенных. «Но он человек очень осто­рожный, к нему трудно подступиться, — предупредил Алек­сей. — Но ты же, я слышал, Татищева была до замужества. Это должно на Авдонина произвести впечатление».

Он оказался прав. Человеку, который занимается истори­ей, трудно не выделить среди других журналистку с такой громко звучащей фамилией. Перед поездкой в Екатеринбург я разыскала свой студенческий билет, чтобы предъявить его Авдонину в качестве доказательства моей мнимой близости к исторической личности. Может быть, ему это показалось смешным, но помогло мне хоть немного расположить его к себе. Я храню книгу, которую в день нашей первой встречи подарил мне Александр Николаевич. Она называется «В жерновах революции» и рассказывает о судьбе комиссара Яковлева — одного из самых значительных людей, причаст­ных к екатеринбургской трагедии царской семьи. Авдонин надписал мне книгу так: «Представителю славной династии Татищевых от автора».

Я благодарна судьбе и древнему дворянскому роду Тати­щевых за знакомство с Александром Николаевичем. Те же Брокгауз и Ефрон, прослеживая историю этого рода с XV века, так говорят о графе Василии Никитиче, основателе Екатеринбурга: «Типичный «птенец гнезда Петрова», с об­ширным умом, способностью переходить от одного предмета к другому, искренно стремившийся к благу Отечества, имев­ший свое определенное миросозерцание и твердо и неуклон­но проводивший его, если и не всегда в жизни, то, во всяком случае, во всех своих научных трудах»3. Да простят меня за смелое предположение будущие энциклопедисты, но я ду­маю, что этими же словами они в свое время напишут об Александре Авдонине.

Он стал первым человеком из встреченных мною, кого мне хочется назвать великим. Я поняла это с первых минут нашего знакомства. Это человек, который раскрыл одну из самых страшных тайн человечества. И что бы сейчас ни говорили, какой бы грязью его ни поливали, он это сделал, — и с этим уже ничего не поделаешь.

О гибели последнего российского императора и обрете­нии его останков уже много написано и будет еще написано немало. У этой истории есть одна особенность — ее очень трудно забыть. Если ты хоть чуть-чуть прикоснулся к этой тайне, она уже не отпускает тебя. А мне довелось написать об этом несколько газетных материалов. Я долго сомнева­лась, можно ли составить из них книгу, ведь эти тексты пишутся оперативно, не предполагают глубокого анализа. Но потом я прочла несколько научных трактатов на эту тему, несколько сборников полемических статей — глубоких и аналитических. Все в них было, кроме живых людей — тех, кто нашел останки императора и его семьи. Кроме чувств и мыслей тех, кто стал участником и свидетелем борьбы, раз­вернувшейся в обществе вокруг этого события. И мне пока­залось, что мои материалы смогут дать несколько мазков для понимания общей картины. И еще об одном. Я должна рас­сказать, кто положил конец моим сомнениям, стоит ли соби­рать эту книгу. Моей матери нет в живых уже 15 лет. Но почему-то совсем недавно отец решил передать мне ее небо­гатые украшения. В сверточке с серьгами и кулонами я обна­ружила серебряный рубль, помеченный 1896 годом. На од­ной стороне его — двуглавый орел, а на другой — Николай II, «император и самодержец всероссийский». Почему эта ста­ринная монета оказалась среди украшений, никто в семье не знает. Я не склонна к мистике, но такой знак трудно истол­ковать двояко. Вот так появилась эта книга.

Взгляд в прошлое

Николай //, Александра Федоровна и Великая Княжна Мария Николаевна были перевезены из Тобольска в Екатеринбург в конце апреля 1918 года. 23 мая сюда же привезли остальных детей. Все они были размеще­ны в доме Ипатьева на углу Вознесенского проспекта и Вознесенского переулка. Дом был обнесен двумя заборами, которые совершенно скрывали его от по­сторонних глаз. В книге Соколова приводится такое свидетельство охранника Медведева: «Царь по внеш­нему виду все время был спокоен, ежедневно с детьми выходил гулять в сад, сын Алексей ходить не мог, у него болела нога, и его выносили в сад на руках, выносил его на руках всегда сам Царь, который вообще сам ходил за ним, супруга Царя в сад не выходила никогда, а выходила лишь на парадное крыльцо к тыну, окружавшему дом, а иногда сидела возле сына, который обычно сидел в коляске. Царь по виду был здоров и не старел, седых волос у него не было, а супруга Царя начинала седеть и была худо­щава. Дети вели себя „обыкновенно“ и улыбались при встрече с караульными. Разговаривать с ними запре­щалось… Пищу для царской семьи первое время носили из советской столовой, находившейся на Главном проспекте; пищу эту носили из столовой женщины и девушки, от коих принимал караул у парадного крыль­ца, в дом они не входили… Неоднократно приглашался в дом священник для богослужения. Время они прово­дили так: Государь читал, Государыня также читала или вместе с дочерьми вышивала что-нибудь или вязала. Наследник, если мог, делал из проволоки цепочки для своих игрушек — корабликов».

«Период екатеринбургского заключения Августей­шей Семьи был полон страданий. Это был сплошной крест… (Охранники) были грубые и пьяные люди. Они входили, когда им было угодно, в комнаты Августей­шей Семьи и вели себя отвратительно, отравляя жизнь Семьи. Они позволяли себе входить в столовую, когда обедала Августейшая Семья, лезть своими лож­ками в общую миску с супом, и иногда дерзость их доходила до такой степени, что они как бы неумыш­ленно задевали своими локтями лицо Императора или же, становясь сзади стула Императрицы, навалива­лись на стул, задевая Государыню. Безобразные пьяные песни с тенденциозным подбором неслись часто по дому. Происходило расхищение Царских вещей. Убор­ная была одна в доме, и ею пользовались все.

Иногда из комнат Августейшей Семьи раздавались духовные песнопения, преимущественно Херувимские песни: пели Государыня и Княжны».

(Из доклада судебного следователя Н. А. Соколова вдов­ствующей Императрице Марии Федоровне) 4.

Дождливый июль

Я пишу эти строки зимой, когда за окном валит снег, заметает все и вся, словно пытается крупными мазками выбе­лить всю землю и нас, так по-разному живущих на ней. Лето в такую погоду кажется чудом. Но его звуки, запахи не забываются с холодами, а живут где-то глубоко внутри нас, отзываясь на воспоминания.

Июль 1998-го был богат ливнями. Небо все время держало людей в напряжении, в любое мгновенье готовое вылиться на землю бурными потоками. Грозы гремели по два раза на дню, буквально подтверждая русскую поговорку «не из тучи гром». Я ехала на свою первую встречу с Александром Авдони­ным в автобусе, который, казалось, насквозь пропитался дож­девой влагой. Длинные струи его били по стеклам, эта снаб­женная колесами железная коробка будто двигалась сквозь водопад. Было раннее утро, и почти все пассажиры спали. А я сидела с ручкой и блокнотом и снова и снова обдумывала и переписывала вопросы для будущего интервью.

Разумеется, я к нему подготовилась. Сходила в самую крупную библиотеку Челябинска, посидела за книгами и га­зетными статьями. Потом выловила все, что можно, в Интер­нете. О проблеме и об истории вопроса информации на­шлось очень много, а вот об Авдонине — почти ничего. Кто-то из журналистов называл его личным другом губернатора Свердловской области Эдуарда Росселя. Кто-то назвал его скрытым монархистом. Кто-то написал, что он и его группа «приватизировали царские останки». Рассказывали о том, что первый раскоп для поисков места тайного захоронения был сделан с санкции тогдашнего министра МВД СССР Н. А. Ще-локова. Его личный советник, писатель и кинодраматург Ге­лий Рябов в августе 1976 года специально для этого приехал на Урал. До этого ему удалось встретиться с сыном Якова Юровского, того самого, который руководил расстрелом в доме Ипатьева. Рябов получил от него записку, составленную отцом для историка Покровского, и произвел необходимые выписки из книг судебного следователя Н. Соколова и гене­рал-лейтенанта М. Дитерихса (в то время они в СССР были малодоступны). Из последней он перерисовал схему района, где происходили события 16—19 июля 1918 года. Возможно­сти Рябова и знания Авдонина привели к успеху — они нашли место, где большевики скрыли останки царской семьи, но потом эти два человека отчего-то поссорились. Я говорю здесь об этом для того, чтобы больше к этому не возвращаться. Я ценю, что Авдонин и сегодня уклоняется от описания своих взаимоотношений с Рябовым, это по-мужски. Из его скупых слов я поняла, что в свое время Рябов не сдержал своего слова, и события вокруг царских останков начали развиваться совсем не так, как ими было задумано.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 133
печатная A5
от 344