электронная
360
печатная A5
499
18+
Горящие свечи саксаула

Бесплатный фрагмент - Горящие свечи саксаула

Объем:
226 стр.
Возрастное ограничение:
18+
ISBN:
978-5-4485-6670-7
электронная
от 360
печатная A5
от 499

18+

Книга предназначена
для читателей старше 18 лет

Пролог

Весна выдалась хилой и все никак не могла одолеть студеного ветра, дующего с бескрайних просторов Сибири, и морозов, сковавших степные речушки и озера толстым ледяным панцирем. И хотя на дворе стоял апрель, обычно выпаривающий землю, повсюду еще виднелись шапки нерастаявшего снега.

Черные, как смоль, грачи, расхаживая на редких проталинах, почти напрасно долбили своими большими клювами мерзлую землю, поживиться им пока было нечем. Птицы собирались в громадные стаи и с протяжным криком кружили над заснеженной степью.

Трудно и опасно в снежной степи. Это летом она мила и хлебосольна, это летом она наполнена радостными звуками жизни, да и самой жизнью тоже. А пока в степи голодно и страшно. Дуэтом воют ветра и волчьи стаи, подстерегая легкую добычу.

Не приведи Всевышний оказаться одному в бескрайних снежных просторах. Тебе отсюда уже не выбраться. Первым падет твой конь, измотанный бездорожьем и бескормицей. И горько ты будешь плакать над ним, греясь о его остывающую тушу. Но недолгим будет твой траур. Уже совсем скоро по следам изрезанных в кровь ледяным настом копыт сюда придут волки. Их вой все последние дни следовал за тобой неотрывно. И вот он стих. Но не верь ушам своим. Волки рядом. Где-то там, в ближайшем овраге, они выстраиваются для последнего рывка, нервно поскуливая от предвкушения кровавой трапезы.

Тебе нужно уходить. Но далеко ли ты уйдешь? Насытится эта стая, обглодав кости твоего коня, ей на смену придет другая. Ты встаешь и идешь, проваливаясь в обветренные сугробы. И идешь ты не к родному аулу, который находится ой как далеко. А идешь навстречу северному ветру, который пронизывает тебя до самых костей. Порою тебе кажется, что где-то вдалеке слышен монотонный бой колоколов. Так в бураны звонят русские церкви, спасая «метельным» звоном своих колоколов заплутавших путников. Эти звуки слышно то слева, то справа. И ты начинаешь метаться в надежде быстрее выйти к людям. Пусть чужеверцам, но все же людям, которые, быть может, обогреют тебя.

Но вот уже не стало слышно и колоколов. Только вой ветра и вой волков, которые идут уже за тобой. За снежной пеленой стаи не видно. Но ты нутром чувствуешь, что с каждой минутой волки становятся все ближе. А сил двигаться уже и нет. Совсем скоро тебя не станет. Не видать тебе больше красавицы Айзады, не гладить её шелковистых волос. И уже никогда не посадишь ты к себе на колени годовалого Айтугана, рожденного в новолуние прошлогоднего апреля. Ах, как же было тогда хорошо! Бескрайняя степь покрылась молодой зеленью, в небе заливались жаворонки, на водопое жеребята-сосунки с жадностью насыщались молоком кобылиц. А потом ты услышал из своей бедной юрты крик своего первенца. И старая аже вынесла к тебе маленький верещащий комочек, завернутый в чистую холстину. О, как ты был счастлив! Ты ощутил себя настоящим мужчиной. Ты стал отцом…

— Давай, давай, милый — подбадривал наездник своего уставшего жеребца — Немного совсем осталось. Верю, что устал…

Уже потянуло дымком, и вскоре за мохнатыми лапами сосен показались избы Санарки. Вороной, почувствовав близость дома, прибавил шагу. Жеребец с удовольствием хлопал копытами по солнечным лужам и, как это бывало всякий раз, когда он ввозил хозяина в родной поселок, вытянул шею, гордо поднял свою умную голову и начал гарцевать. Наверное, он понимал, почему в свое время его назвали Красавчиком. Хозяин ласково потрепал коня по холке, и этого было достаточно, чтобы жеребец радостно заржал…

— Тятя! Тятя! — бежала навстречу розовощекая девчушка, замотанная в старый пуховый платок. Она заливисто смеялась. И так радостно стало на сердце ездока, который не был дома уже почти две недели.

Наездник, осадив Красавчика, соскочил на землю и широко распростер руки, чтобы обнять летящую к нему дочку.

— Ах, ты моя красавица — говорил он, целуя девочку в бархатные румяные щечки — Ты почему так далеко от дома убежала? Смотри, Ваньша будет ругаться.

Потом он усадил девочку в седло, заботливо скрутив узелком порванную оборку на правой ножке дочери. Умный конь теперь не гарцевал, а шел осторожно, понимая, кого он везет в седле.

— Ну, как поживали вы тут, Иришка? Ваньша не обижал? — спросил он дочь, которая теперь гордо восседала в отцовском седле и смачно рассасывала кусок сахара, данный ей отцом.

— Ванька лугается, когда я моклая домой с улицы плихожу — прокартавила четырехлетняя Иринка.

— Ну а зачем же ты мокрая приходишь? — улыбаясь, спросил отец.

— Ну, так лужи же — невозмутимо ответила «наездница».

— И мамка, поди, ругается?

— Не, мамка меня любит — рассмеялась девочка — А у нас надысь килгиз очухался. Он такой стлашный…

Мужчина перекрестился и сказал на это:

— Не прибрал, значит, боженька.

Возле избы отца и оголтелую сестру встречал восьмилетний Ванька, одетый не по размеру в старый обрезанный отцовский зипун и подпоясанный самоделошным кушаком. Он по-деловому отворил ворота, сплетенные из ивовой лозы, и показал сестре кулак.

Красавчик величаво внес свою смеющуюся ношу на просторный двор.

— Ну, здравствуй сынок — отец протянул мальчугану свою широкую ладонь.

— Здравствуй, батя — Ванька по-взрослому пожимал отцовскую руку. Но тут отец притянул его к себе и попытался поцеловать. Парнишка явно был смущен такими нежностями. А тут еще и Ирка, сидящая на Красавчике, показала ему язык. Ох, с каким удовольствием он сейчас надавал бы ей пенделей…

С початой поленицы дров, сложенной под поветью, поднялся узкоглазый худощавый человек, даже в такую теплынь одетый в овечий тулуп и малахай. Возраст незнакомца на вскидку определить было невозможно: все его лицо было покрыто сухой коростой. Кланяясь, он начал подходить к хозяину дома, а потом вдруг упал на колени и попытался поцеловать ему руку. Он что-то лопотал на непонятном языке, по корявым его щекам текли слезы…

— Да отцепись ты, нехристь. Боярина нашел… — растерянно сказал мужчина, вырывая свою немаленькую пятерню из ладошек узкоглазого незнакомца.

На эту странную сцену с интересом смотрели три пары широко открытых глаз — Ваньки, Иришки и Красавчика, который терпеливо ждал, когда же люди дадут ему отдохнуть.

Глава 1. Врата в азиатскую Украину

Город погрузился в траур. Уже на подъезде к нему ощущалось тревожно-мрачное состояние, в котором в эти дни прибывала столица Оренбургской губернии. Обычно радостно и жизнеутверждающе звонящие колокола православных церквей и соборов, слышные на многие версты в округе, нынче издавали монотонные и гнетущие звуки. Всякого входящего или въезжающего в город встречали вывешенные на кордигардиях траурные ленты и стяги. Черными муаровыми бантами были украшены формы караульных…

В эти дни в город стекался народ. Со стороны Верхнеуральска медленно двигались конные колонны казачьих сотен, в тарантасах проносились купцы и чиновники, на скрипучих телегах, которые нередко застревали в апрельской грязи, ехали крестьяне и разночинцы. По сакмарской дороге к городу, обгоняя татарские брички, на своих рысаках скакали башкирцы. С юга, со стороны степи, к Водяным воротам подтягивались арбы, запряженные верблюдами. На них в окружении ковров и подушек восседали смотрящие на всех свысока бии и мурзы. Верхом на лошадях или осликах к Оренбургу подъезжали менее знатные киргизы.

Весь этот многоликий и разноязыкий поток пытались хоть как-то упорядочить служащие городского магистрата, военной канцелярии и Пограничной комиссии. Казаков они заворачивали в форштадт, купцов и разночинцев направляли в Голубиную слободку. Особо знатных визитеров пропускали через городские ворота. Город всех вместить не мог, особенно, если учесть, что почти каждый имел и свое транспортное средство. Поэтому среди прибывающих к Оренбургу нашлось немало тех, кому попросту не хватило места. И тогда на противоположном берегу Урала в роще они встали лагерем.

Такое столпотворение в Оренбурге обычно бывало только в дни проведения ярмарок. Но сейчас жители и гости бескрайней Оренбургской губернии стремились отдать последние почести военному губернатору, генералу и кавалеру, графу Павлу Петровичу Сухтелену.

Смерть губернатора наступила внезапно 20 марта 1833 года. В тот день с утра граф прочитал почту, провел два совещания, подписал срочные документы, планируя ближе к вечеру поездку в Неплюевское училище. Но сразу после обеда он прилег на диван, стоящий в его рабочем кабинете, и больше с него уже не встал. Зашедший в кабинет в четверть второго секретарь губернатора Подъясов обнаружил своего патрона бездыханным. Вызванные врачи, прибывшие в здание управления военного губернатора через 10 минут, констатировали смерть.

Новость о внезапной кончине графа Сухтелена облетела Оренбург молниеносно. И, как нередко бывает в подобных случаях, это трагическое событие стало обрастать слухами.

Толпившиеся на базарной площади торговки, кухарки и денщики передавали из уст в уста, что губернатора отравили. На улице Уральской учитель народного училища Шаповалов говорил со знанием дела секретарю провиантской комиссии Неверову:

— Уверяю Вас, граф решил прокатиться на необъезженном жеребце, присланном из Петербурга. И вот какой трагический финал: губернатор упал и убился.

— Ах, какое горе! Какое горе! — крестился Неверов — Царствие ему небесное. Хороший был человек.

А на Александровской площади горожане на полном серьезе обсуждали вообще экзотическую версию. По словам псаломщика церкви святых апостолов Петра и Павла Димитрия Токарева, безвременная кончина губернатора, которому не исполнилось еще и 55, стала следствием, якобы, проклятия одного хивинского купца, у которого Сухтелен конфисковал весь товар, да еще почти месяц не выпускал хивинский караван обратно в степь.

— Ей Богу — вытерев нос рукавом давно нестиранной рясы, крестился не совсем трезвый псаломщик — Я своими ушами слышал, как этот купец, воздав к небу руки, просил своего Аллаха покарать неверного.

Слушающие Токарева люди тяжело вздыхали и шептали: «Спаси и сохрани, пресвятая Богородица!». Видя, что обыватели впечатлились его рассказом, псаломщик продолжил:

— А пока граф Павел Петрович держал хивинских нехристей под стражей, они занимались колдовством, чертили какие-то странные фигуры на песке. И бросали в свои костры бараньи лопатки и что-то при этом бормотали по-бусурмански…

Такие кривотолки могли закончиться неизвестно чем. Поэтому местным властям, обезглавленным в одночасье, нужно было принимать какие-то меры.

Большинство местных чиновников в первые часы и дни после смерти Сухтелена прибывали в полной растерянности. Такое в истории Оренбургской губернии случалось лишь однажды: 3 февраля 1781 года в Оренбурге скончался губернатор Иван Андреевич Рейнсдорп. Однако умер он не внезапно, а «…будучи, одержим продолжительною тяжелою горячкою…». Тогда, полвека назад, смерть хоть и была трагичной, но она была ожидаемой. Сейчас ситуация была иной. Поэтому растерянность была всеобщей.

И тогда все бразды правления в губернии в свои руки взял барон Адам Григорьевич фон Энгельгардт. Опыта управления ему было не занимать. Ведь, будучи генерал-майором, барон являлся командующим Оренбургским казачьим войском.

Прибыв в резиденцию покойного губернатора, Энгельгардт собрал в приемной руководителей всех комиссий, созданных для управления губернией, магистрата и комендатуры Оренбурга. Обращаясь к взволнованным присутствующим, он сказал:

— Господа, в эти трагичные для губернии часы мы должны ни на минуту не забывать о необходимости соблюдения порядка в городе, губернии и орде. Граница империи, для укрепления которой очень многое сделал в бозе почивший Павел Петрович, — при этом барон невольно покосился на двери губернаторского кабинета, где еще находилось тело Сухтелена — должна быть надежно защищена. Нам необходимо известить государя и правительство о безвременной кончине губернатора, организовать его похороны и обеспечить нормальную работу всех без исключения канцелярий и ведомств до назначения нового губернатора…

В коридоре послышался шум, и вскоре на пороге приемной появилась заплаканная вдова покойного Варвара Дмитриевна. Дрожащим голосом, нервно поправляя складки черного плаща, она спросила:

— Господа, где он?

Энгельгардт шагнул ей навстречу:

— Крепитесь, Варвара Дмитриевна.

Потом он, поддерживая вдову за локоть, ввел ее в кабинет губернатора. Оттуда раздались женские рыдания…

Тело внезапно скончавшегося графа Сухтелена было доставлено в мертвецкую военного госпиталя, расположенного рядом с загородным домом военного губернатора. 21 марта в 9 часов утра старший лекарь Оренбургского военного госпиталя Николай Георгиевич Смирнов и находившийся в эти дни в Оренбурге по служебным делам лекарь 3-го линейного батальона Владимир Илларионович Знаменский приступили к вскрытию тела покойного. Им предстояло выяснить истинную причину смерти Павла Петровича. Они торопились. Накануне вечером барон Энгельгардт, обеспокоенный циркулирующими по городу и его окрестностям слухами, дал указание Смирнову:

— Николай Георгиевич, графиня согласилась на исследование тела своего мужа. Проведите все необходимые в таких случаях манипуляции с тем, чтобы мы могли сообщить в столицу, да и нашим обывателям тоже, точную причину безвременной кончины Павла Петровича. И потом — командующий сделал небольшую паузу и тяжело вздохнул — Видимо, с погребением губернатора придется повременить… Варвара Дмитриевна надеется на быстрый приезд из столицы дочери… Подумайте, что можно сделать, чтобы приостановить естественные в подобных случаях процессы тления…

«21 марта 1833 года в 9 часов утра приступили к аутопсии тела Его превосходительства военного губернатора Оренбургской губернии графа Павла Петровича Сухтелена, скоротечно скончавшегося 19 часов 30 минут назад. 1. Тело правильного сложения и нормальной упитанности…»

.. А в окнах полуподвала госпитальной мертвецкой виднелись молодые яблоньки, собственноручно посаженные покойным графом два года назад в летнем саду при загородной резиденции. Деревца колыхались под легкими дуновениями мартовского ветерка. И первый скворец, усевшись на яблоневую ветку, заливисто пел свою песню. Жизнь продолжалась…

Вечером 21 марта во все концы Оренбургской губернии были направлены гонцы с депешами, в которых сообщалось о безвременной кончине военного губернатора, вызванной «быстротечной апоплексической болезнью». Более подробное письмо с описанием всех обстоятельств смерти Сухтелена и мерах, предпринятых в губернии и степи в последние два дня, барон Адам Григорьевич фон Энгельгардт написал лично. Это письмо было адресовано императору Николаю I.

Отправив курьера в столицу, которому было дано задание по пути известить в Уфе о кончине губернатора епископа Оренбургского и Уфимского Михаила, Энгельгардт вызвал к себе асессора Сплендоринского, продиктовал ему письмо Жангир-хану и сказал:

— Пусть толмачи быстрее переведут, и срочно отправляйте письмо в Астрахань. Надеюсь, хан еще не успел отбыть на джайляу. И еще — барон встал из-за стола и подошел к окну — Отправьте в Уфу за владыкой губернаторскую карету.

6 апреля состоялось погребение покойного губернатора. К полудню вдоль улицы Николаевской, ранее именовавшейся Большой и Губернаторской, стояли тысячи людей. В этом людском море виднелись простые катетки крестьянок и модельные шляпки оренбургских модниц, казачьи папахи и киргизские тюбетейки, диковинные тюрбаны бухарских купцов и фуражки разночинцев. Казаки из оцепления помахивали нагайками в сторону особо ретивых, пытавшихся пробиться поближе к краю тротуара, который уже в ту пору был мощеным. «Охлани! Куда давишь, холера!» — беззлобно покрикивали они на разномастную публику. Они понимали настроение людей. Здесь было не простое человеческое любопытство, здесь была настоящая скорбь.

Павел Петрович Сухтелен, хотя и пробыл на посту губернатора менее трех лет, оставил в памяти людей добрый след. Все, не взирая на чины и сословия, отмечали его какую-то негубернаторскую манеру общения с людьми. Он одинаково внимательно выслушивал дворян и крестьян, купцов и служителей церквей, мужчин и женщин. И непросто выслушивал, а пытался помочь людям. И эта народная память о добром губернаторе будет сохраняться вплоть до ХХ века. Во многих избах казаков рядом с божницами будут висеть незамысловатые портреты Сухтелена со словами:

«Пока течет Урал пустынный,

Пока шумит ковыль степной,

Ты не забыт правитель мирный,

В стране прославленной тобой»

А историки позже напишут:

«Сухтеленом положено столько начинаний, что приходится изумляться, как успел сделать столько этот талантливый администратор — и невольно появляется сожаление, что он слишком рано умер. Будь он большее время Оренбургским губернатором, жизнь города и края, пожалуй, приняла бы иное направление».

Но это будет потом. А пока народ провожал своего губернатора в последний путь. Особенно часто в тот день вспоминали эпизод из короткой жизни Павла Петровича, когда он, по сути, еще мальчишка, принял участие в битве при Аустерлице, и раненым предстал пред надменным Наполеоном. Французский император с ухмылкой сказал: «Ого! И этот сопляк решил тягаться с нами?». На что корнет Сухтелен на чистейшем французском языке ответил диктатору: «Молодость не мешает быть храбрым». И простые крестьянские бабы, и жены офицеров, слушая эту историю, плакали…

— Везут…. Везут… — послышалось со стороны Александровской площади.

Вдалеке показался казачий есаул, ведший под уздцы любимого губернаторского скакуна серой масти, покрытого траурной попоной. Следом медленным шагом следовали офицеры Оренбургского корпуса, несшие в своих руках красные, обшитые золотистой кисеей, подушечки, на которых лежали награды покойного. Первой несли золотую шпагу с бриллиантами, на эфесе которой было начертано «За храбрость». Следом над притихшей улицей несли ордена Святого Георгия III и IV степеней, орден Святого Александра Невского, ордена Святого Владимира III степени и Святой Анны II степени, прусский орден Красного орла, шведский орден Меча, французский орден Святого Людовика…

И вот, запряженный цугом в четверку рысаков показался пушечный лафет, на котором покоился гроб с телом губернатора…

Мигом с голов мужчин слетели шапки. Даже бухарские негоцианты поснимали свои тюрбаны. Многие встали на колени, неистово крестясь… Людской вой, как волна, катился по Николаевской улице…

Похоронили Павла Петровича Сухтелена в ограде Петропавловской православной церкви, хотя он был лютеранином. Таковой была воля благодарных оренбуржцев. Она была поддержана епископом Оренбургским и Уфимским Михаилом…

***

На месте слияния рек Увелька и Уй вольготно разместился город Троицк. И, хотя, это поселение пока еще имело официальный статус крепости, оно уже приобрело очертания настоящего города, претендующего стать своеобразным узлом, связывающим торговые пути между востоком и западом, севером и югом.

Рождение городу-крепости положил «птенец гнезда Петрова», первый оренбургский губернатор Иван Иванович Неплюев.

Случилось это в 1743 году в канун праздника Святой Троицы, и изначально новую крепость нарекли Ново-Троицкой. Нужно отдать должное первому губернатору, место для крепости он выбрал отменное. На высоком левом берегу Уя были возведены канцелярская палата, провиантский амбар, артиллерийский двор, цейхгауз, гауптвахта, пороховой погреб, гарнизонные казармы, дом коменданта крепости и несколько офицерских домов. Но, и это было главным, крепость не только занимала выгодное военно-стратегическое положение, на всю ширь вокруг нее располагались «…земли, к пахоте способные, сенные покосы, рыбные озера, леса…,что к довольству и жительству людскому на всегдашнее время потребно».

Со временем линейная крепость стала настоящим форпостом на границе России и Орды. Однако, настоящий боевой штурм ей пришлось испытать вовсе не от кочевников, стремящихся обходить Троицк стороной, а от армии Пугачева, осадившей крепость 6 мая 1774 года. К тому времени в городе — крепости имелось «317 дворов и кроме гарнизона, состоящего из драгун и казаков, 869 душ мужеска и 815 женска пола». Осада была недолгой, крепость пала и испытала на себе весь ужас пугачевских погромов. Все, что могло гореть, было сожжено. Подверглись разграблению все крепостные склады, из домов непокорных горожан сторонники самопровозглашенного императора Петра III выносили утварь, посуду и одежду. Мародеры не обошли стороной и величественный Свято-Троицкий собор, его они «совсем разграбили, священные сосуды, евангелие серебряные, позолоченные кресты, дорогие ризы прочие все священнические одежды утащили… Вино церковное выпито и пролито, елей со святой водой разлиты по полу». Но самым страшным оказалось другое.

«Оставшиеся в живых защитники Троицкого батальона не захотели признать Пугачева Царем Петром III и были поставлены в ряд и переколоты копьями. Погибло 156 человек: Капитанов 2, надзирателей больных 1, сержантов 6, каптернармусов 2, подпрапорщиков 2, фурверов 4, капралов 6, цирульников 2, флейщиков 1, строевых 89, мастеровых 34, деньщиков 5, школьников 2. К сожалению нет возможности установить имена доблестных защитников кр. Троицкой».

Дикое ликование победителей было недолгим. Буквально через несколько дней армия Пугачева будет разгромлена корпусом генерал-поручика Ивана Декалонга. Под стенами Троицка было убито около четырех тысяч повстанцев.

Шли годы, город, оправившись от нашествия Пугачева, рос, притягивая к себе торговые караваны со всех концов света. Тогда никто и представить себе не мог, что наступит время, и Троицк станет одним их крупнейших торговых центров России…

…Рогожников отодвинув бумаги, поднялся из-за стола и подошел к окну. По Ую шел ледоход. Серые, поджаренные солнцем, льдины, как блины, наползая одна на другую, издавали громкий скрежет, приводя в восторг бегающих по берегу мальчишек. На меновом дворе уже во всю шла торговля. Крики людей смешались с блеянием овец, ржанием коней, мычанием коров и прочими звуками, издаваемыми продаваемым скотом. Торговля шла бойко. Яркое солнце играло в золотых крестах Уйского собора. И отблески этих крестов были видны за десятки верст от Троицка. Подполковник Василий Иванович Рогожников знал это точно, ибо сам не единожды выбирал этот ориентир на горизонте, когда вел своих бойцов в родной город после очередных походов в степь. Увиденное за окном порадовало подполковника, и он невольно улыбнулся. Но тут раздался стук в дверь.

— Войдите — крикнул Василий Иванович.

На пороге канцелярии, снимая барашковую папаху, появился хорунжий Милеев. Вид у него был потрепанным: на левом рукаве кафтана вырван клок, воротник болтается на нитках, готовый в любой момент вообще отвалиться.

— Что это за вид у тебя, Милеев? — спросил Рогожников.

— Ваше благородие — начал хорунжий — доставленный по вашему приказанию казак Ванька Мякишев из Санарского редута оказал сопротивление — при этом Милеев невольно коснулся рукой своей скулы, на которой красовался здоровенный синяк.

— Сопротивление говоришь? — голос подполковника наполнился металлом — Ну-ка зови мне этого сукина сына.

Через минуту, наклонив голову, чтобы не зацепить притолоку, в канцелярию шагнул двухметровый верзила. Рядом с плюгавеньким Милеевым он казался настоящим великаном.

— Ваше благородие, Иван Мякишев явился по вашему приказанию — доложил вошедший.

— Ты по что, шельма, хорунжего избил? — сурово спросил подполковник — Розог давно не получал?

Переминаясь с ноги на ногу, Ванька Мякишев отвечал начальнику Троицкой дистанции:

— Ну… он — казак кивнул в сторону хорунжего, все еще потиравшего свою багровую скулу — хотел везти меня в Троцкую связанным как каторжного… Срамно мне перед детями и соседями. Я ему говорю, что и сам пойду, а он с веревками…

Рогожников с трудом скрывал невольную улыбку, представив себе, как щуплый Милеев вязал бы этого детину. Он раскурил трубку и сказал:

— На каторгу еще успеешь, Мякишев. Если еще хоть раз поднимешь руку на своих начальников, я тебе, паршивец, каторгу устрою. Ты понял?

— Понял, ваше благородие — казак виновато склонил голову.

— Ну, ладно — мягче сказал Рогожников — Давай к делу. Это ты киргиза в степи за Уем нашел?

— Я, ваше благородие.

— А как тебя туда занесло? Ты что не знаешь про запрет в одиночку выходить на правый берег?

— Я, ваше благородие — Мякишев вновь опустил голову и начал виновато переминаться с ноги на ногу — за волчицей гнался, которая повадилась в Санарку. Ну, там вот и киргиза нашел…

— И далеко ли от берега?

— Версты две-три…

— А он вообще кто? — спросил Рогожников, выпуская под потолок клубы дыма — Что он рассказывал?

— Да я и не знаю, ваше благородие. Он, когда в себя пришел, что-то по-тарабарски говорил, но я по-ихнему не разумею…

Подполковник прошелся по кабинету, что-то обдумывая. Потом сказал:

— То, что божью душу спас — это хорошо. Но походы свои на тот берег заканчивай. Неровен час киргизы заполонят и не заметишь, как очутишься рабом в Хиве. Мало что ли православного люду там томится?… Ладно. Милеев — Рогожников повернулся к хорунжему — распорядись, чтобы ко мне срочно явился драгоман. А ты, Мякишев, пока подожди в сенях. Драгоман придет, я тебя с твоим киргизом опять вызову…

Через час на крыльцо они вышли вместе. Мякишев Иван Матвеев сын и Азат сын Жадигера из рода шомекей. Каждый в эту минуту думал о своем. Киргиз, щурясь под лучами апрельского солнца, радовался, что всемогущий Аллах спас его, ниспослав вот этого большого Ивана и доброго русского офицера, который внимательно выслушал его рассказ о злоключениях, случившихся в снежной степи. Азат рассказал этому господину, как мурза послал его на разведку в места предстоящего джайляу. Как ехал он на север, надеясь на скорую оттепель, как пал его конь, как гнались за ним волки…

А Иван Мякишев думал о том, что с божьей помощью стычка с хорунжим Милеевым, случившаяся нынче утром на глазах домашних и набежавших соседей, осталась без последствий. «А ведь мог подполковник — рассуждал он — и на гауптвахту посадить, или, чего еще хуже, выпороть прилюдно на городской площади».

Они подошли к коновязи, где стояла телега, на которой Милеев их доставил в Троицк, и Иван сказал:

— Ну, давай, Азат, или как там тебя — протянул он руку улыбающемуся киргизу, лицо которого, очистившись от коросты, уже не казалось таким страшным — ступай к своим сородичам. Они вечером с караваном уходят, так что скоро дома будешь…

Киргиз тряс в своих ладошках Иванову пятерню, что-то говорил в ответ и кланялся.

— Да ладно — смущенно говорил Иван. Потом он снял с телеги узел, в котором лежали тулуп и малахай киргиза, достал из холщевой сумки кусок хлеба, заботливо завернутый женой Анютой в чистую тряпицу, разломил его на две части, и протянул половину Азату — На вот… Это на дорогу тебе…

Киргиз еще раз поклонился Мякишеву, повернулся и зашагал в сторону менового двора. Вначале он робко и с опаской ступал по неродному городу, который казался ему ужасно тесным и шумным. Но чем ближе Азат подходил к меновому двору, тем шаг его становился быстрее. И, наконец, он побежал. Сын степей увидал своих…

А Иван еще долго смотрел ему вослед…

***

Последние две недели генерал-адьютант Василий Алексеевич Перовский просыпался спозаранку. Уже в четыре часа, когда степенная часть населения столицы еще спала, он был уже на ногах. Генерал выглядывал в окно и невольно вспоминал стихи своего приятеля:

«Пишу, читая без лампады,

И ясны спящие громады

Пустынных улиц, и светла

Адмиралтейская игла…»

Наступала прекрасная пора белых ночей, когда вечерние сумерки плавно перетекают в рассвет, когда гусары и студенты, потеряв счет времени, кутят, покуда дворники не начнут скрипеть воротами, когда поэты и писатели неистово творят, вдохновляемые своими музами, когда влюбленные, забыв обо всем на свете, придаются сладострастным утехам в своих альковах…

Перовский сладко потянулся, взял со стола колокольчик и позвонил. Вскоре явился заспанный лакей Семен, в душе проклинающий свою нелегкую долю и этого молодого барина, который вот уже две недели не дает ему покою. С трудом скрывая зевок, лакей сказал:

— Доброе утро, Василий Ляксеич.

— Да, Семен. И тебе утра доброго — улыбаясь, ответил Перовский — Умываться. И вари кофею. Только смотри не усни, а то опять убежит…

Лакей, шаркая по паркету стоптанными туфлями, направился на кухню, откуда вскоре раздался звон посуды.

Василий Алексеевич, дожидаясь явно неспешащего лакея, переоделся, раскурил бриаровую трубку, открыл окно и с удовольствием стал разглядывать красоты спящего Крестовского острова, принадлежащего сейчас князю Белосельскому. Туман, цепляясь за еловые лапы, медленно тек в глубину острова, оставляю за собой таинственно мерцающие капли росы. В неожиданном разрыве этого молочного, почти осязаемого, потока за старым ельником вдруг открылись белые колонны старого, но не утратившего еще своей былой величественности, дома некогда всесильного фаворита императрицы Елизаветы Петровны Алексея Разумовского, которому сам Перовский, по сути, был внучатым племянником. Но…

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 360
печатная A5
от 499