Бесплатный фрагмент - Горькая трава

Зимние забавы

Трамвай с визгом остановился посреди проспекта, потому что кто-то из пассажиров несколько раз надавил на кнопку «стоп». Точно не Камиль, он никуда не спешил и с радостью бы прошел пару километров, если бы пропустил нужную остановку. Его в целом мало волновало житейское, особенно в последнее, безработное время. В Америке это красиво называют

«between jobs», а в России, не стесняясь, кличут бездельником. Ну и пусть, главное, что можно забыть все заботы, пусть даже и на короткий промежуток.

За окном мелькали то высокие сугробы, то снежные горы вперемешку с грязью, то широкие улицы, где несчастные пешеходы поднимали ноги к груди, чтобы перешагнуть ледяные препятствия. Повсюду оранжевые жилетки коммунальщиков и огромные уборочные машины, работающие без перерывов. Серый город, желтые фонари, оранжевые жилеты.

Камиль ездил на транспорте по студенческому проездному, который почему-то всё ещё работал, сидел на лавочках в парках, смотрел на людей и природу и просто много думал. На пороге двадцатичетырехлетия хотелось чего-то глобального, совершить какой-то небывалый подвиг. Ты уже не ребенок, у которого нет ни прав, ни возможностей — ты молод, полон сил и наскреб опыта достаточно, чтобы недовольные не смогли возразить ничего в ответ. Но пока что Камиль мог лишь лениво обновлять резюме и читать скопившиеся за пару лет офисной работы книги. И кататься на трамваях в качестве альтернативы обычной прогулке — в зимнее время это было особенно актуально.

На электронном дисплее зависла предыдущая остановка, не показывая, куда мы дальше едем. Удивительное дело, не видеть маршрут перед глазами. Незнающие люди же могут зайти и испугаться! Кто-то из пассажиров попробовал постучать по экрану кончиками пальцев — не помогло. «Улица Металлургов» так и

продолжила мозолить всем окружающим глаза. Надпись горела на экране так долго, что уже начинало казаться, будто следующей остановки просто нет.

Трамвай тряхнуло: один раз, второй, третий. Бедных пассажиров мотало из стороны в сторону, те, кто стоял с краю, даже хватались за поручни обеими руками. Прямо перед глазами пронеслось белое пухлое предплечье с синими жилами, заставив передернуться. Камиль выключил музыку в наушниках, чтобы оценить обстановку. Люди недовольно ворчали и переговаривались, но никаких объявлений от водителя не поступило. Значит, все как надо. Едем недостаточно плавно, видите ли. Совсем разбаловали нас с общественным транспортом. Камиль покачал головой, вновь включая свой плейлист. Трамвай

— это дешево и сердито, да еще и обогрев работает так, что хоть расстегивайся. Что еще надо для счастья?

Последние дни января Москва вновь тонула в снегопадах. Проблемы с общественным транспортом были нередкостью: чуть ли не каждая поездка Камиля на трамвае заканчивалась на середине пути. Водитель выходил на улицу, чистил пути лопатой, а если не получалось — отпускал пассажиров и разворачивал трамвай в обратную сторону.

Не прошло и десяти минут, как и этот трамвай пару раз крякнул и безнадежно заглох, даже свет в салоне пару раз мигнул, высказывая свое недовольство. Люди даже не гудели, видимо, так же привыкшие к подобным казусам из-за непогоды. Водитель в оранжевой жилетке открыл двери и вышел куда-то к носу трамвая, подсвечивая себе путь фонариком. Потихоньку начинало смеркаться, но в черте города на каждом углу было по уличному фонарю. Просто сейчас они остановились на темном участке. На каком конкретно, сказать было сложно

— «Улица Металлургов».

Камиль украдкой посмотрел на пассажиров вокруг. Чисто из любопытства, пока стоим. Мужчина в бежевой кепке; куртка нараспашку тугой пивной живот

выпирает из-под шерстяного свитера. Дополняет образ яркий полосатый шарфик и непрозрачный пакет, внутри которого что-то звенело. «Что-то» драгоценно прижималось к животу и груди.

Парень в короткой клетчатой куртке прикрывал воротником уши и нижнюю половину лица, утыкаясь в рюкзак, лежавший на его коленях. Ехать далеко или просто некуда? Джинсы светлые и уже давно не модные, даже для Камиля. Парень достал черную кепку, натянул её чуть ли не до носа и сверху утрамбовал солнечными очками. Пришедшие остановку назад школьники, группой столпившиеся в конце салона, разбудили своими радостными возгласами. И вроде не кричали, но все равно громко и тошно.

Камиль подул на стекло и протер его рукавом, чтобы потом прижаться лбом. Пришлось сложить ладони козырьком — мешали отражения ламп в салоне. Он не узнал того, что видел, хотя катался на этом маршруте много раз. В голове мигом возникли расчеты, сколько остановок они проехали от «Улицы Металлургов» и где гипотетически должны быть. Камиль нахмурил брови, результаты расчетов ему не понравились. По всем схемам сейчас рядом должна быть станция метро. Вместо этого — ни одного фонаря, лишь деревянная скамейка и заснеженные деревья. Кусочек парка, наверное. Входные двери закрылись, трамвай медленно тронулся, и Камиль успокоился. Вероятно, заехали в какой-нибудь рельсовый узел, избегая сугробы на основном маршруте.

Он откинулся назад в сиденье и закрыл глаза, борясь с желанием натянуть шапку на все лицо. Его жизненное кредо — не носить шапки пока не стукнет минус десять градусов по Цельсию на улице, поэтому клубок вязаной шерсти прятался во внутреннем кармане куртки. Но сейчас хотелось использовать его для изоляции, трамвай резко стал противен.

В метро вкусно пахнет креозотом рельс, а в трамваях — лишь пластиком и таящими реагентами. Из сумки женщины по соседству немилосердно несло жирными пирожками с мясом и чесноком. Под землей все звуки заглушает вой рельс и тоннелей, здесь же было слышно все, вплоть до шмыганья носами и скрежета челюстей. Особенно, когда проехали шоссе и въехали в предпарковую зону. Освещение в вагонах метро всегда нейтральное или тепло-желтое, такое, что не режет глаза и даже убаюкивает в дальней дороге. Сейчас же Камилю нужно было прищуриваться из-за тусклых ламп и блеклой серо-белой природы за окном. Экран вытащенного смартфона даже при небольшом заряде батарейки горел на полметра вокруг.

Они медленно ехали через лес. Ни одного фонаря или лучика света в темных сумерках — деревья, сугробы, лежащий на ветвях снег. Да, теперь же не нужны линии электропередач. Весь транспорт должен работать на батареях. Вот только рельсов внизу не было, ровно ложились в лыжные колеи протоптанной дороги. Хотя, возможно рельсы замело снегом. Может ли трамвай ехать в таких условиях?

Не может — их резко дернуло и остановило. Стеклянные двери одновременно распахнулись, приглашая выйти на невидимой остановке. Тут же дунул кусачий ледяной ветер. Стоявшие у дверей отпрянули подальше, в ускользающее тепло. Камиль смотрел на кусок леса, заглядывающий в ближайшую дверь. Сосны, черные, кривые. Снег покрылся темными пятнами осыпавшихся иголок.

Они стояли минуту, вторую, третью. Двери и не думали закрываться, а зимний ветер донесся даже до дальних рядов. Ни тебе объявлений об остановке, ни предупреждений о том, что трамвай дальше не идет. Только неизвестность и

«Улица Металлургов».

Камиль встал на цыпочки, чтобы взглянуть поверх голов, и замер, сжав руки в кулаки. За водительским сиденьем никого не было, только красовалась табличка

«Первый беспилотный трамвай». Странно, когда он заходил на остановке, за рулем точно кто-то сидел. Кто-то в оранжевом жилете — на лицо Камиль не обратил внимания. Еще водитель выходил на одной из остановок с фонариком. Но таблички точно не было. Пассажиры вокруг были с ним солидарны. Бормотание и жужжание превратилось в единый недовольный гул.

— Что ж это такое, стемнело, люди домой хотят, а они не могут разобраться, — заталдычили бабушки. Окружающие закивали, рассматривая пустующее сиденье водителя.

И словно по их зову двери закрылись. Камиль вновь откинулся на сиденье, прикрывая глаза. Все тело замерло в знакомом предвкушении — вот-вот и трамвай дернется, набирая скорость. Вот-вот и дернется. Вот-вот и. Вот-вот.

Вот-вот никто не дождался. Потому что его не случилось. Минуту, вторую, третью.

— Разбирается ли кто в этих машинах? — проявила инициативу крошечная женщина с пирожками, соседка Камиля по ряду. Пассажиры переглядывались, но никто не вызывался. Пара человек покачали головами, бабушки хмыкнули, как будто их ответ был очевиден. — А проверьте, пожалуйста, двери открываются по кнопке?

Мужчина с пивом ладонью зажал красную кнопку «стоп». Затем попробовал потыкать указательным пальцем. С каждым разом его нажатие становилось короче и короче. Нервы пассажиров — тоже.

— Граждане, все понимаю, но ребенок один дома ждет. Дайте к окну пройти, там молоточек должен быть. Чем не экстренная ситуация? Уже полчаса тут стоим, — сказал кто-то сзади.

Одобрительный гул. Камиль взглянул на женщину, подавшую голос, и встал сам. Пассажирка ростом едва доставала ему до груди, а тонкие запястья, высунутые из карманов пальто, скорее напоминали о музыкантах, нежели о рабочих, обращающихся с молотком. Она благодарно кивнула, наблюдая за тем, как Камиль ощупывает коробку с молотком под потолком, а затем давит на нее, чтобы открыть. Красный, металлический, пыльный. Вряд ли его хотя бы раз доставали после производства. Все когда-нибудь случается в первый раз.

— Нельзя, — заорал кто-то из толпы, когда Камиль схватился за молоточек и замахнулся. Удар пришелся не по стеклу, а по одному из поручней. Трамвай на секунду потонул в металлическом звоне. Для кого-то это стало последним звоночком.

— Почему? — заорал в ответ рослый мужчина со спортивным рюкзаком. — Отойди, носатый, не то получишь.

Он вырвал у Камиля молоток и прицелился в стекло. Камиль сделал пару шагов назад, ошеломленный не напором мужчины, а явным хамством, с которым сталкивался впервые. Часто приходилось видеть ситуации на грани, когда вот-вот и должно случиться нечто неприятное — тогда он готовил мысленные ответы, наполненные всем возможным изяществом и красноречием, но никогда не пригодившиеся.

— Кажется, мы в Лосином острове. Тут звери водятся, дикие, — это был молодой парень в толстых очках. Сам его вид вызывал доверие. Он не решился бы на схватку со зверем и другим не советовал.

Несколько женщин судорожно вздохнули, кто-то зажал рот рукой. Парень тут же добавил:

— Могу ошибаться. Но мы же по Щелковскому ехали, в сторону Бульвара Рокоссовского, по пути только Лосиный остров. Да и то, не по пути, а если сильно крен дать.

— Какой бред, какие звери, мы же в Москве! — мужчина с рюкзаком, кряхтя, поднял упавший на пол молоток.

— А вот я видел видос, как на машинах лосей сбивали. Подборки смертельных ДТП часто гляжу, — вклинился мужик с пивным животом.

— Вы что, лосей боитесь что ли? — хам замахнулся молотком.

— Не лосей, а тех, кто вместе с ними живет… — прошептала одна из школьниц. Они с одноклассниками прижались друг к другу пуховиками и больше всего сейчас напоминали толпу разноцветных пингвинов.

— Девочка, думай, о чем говоришь. Трамвайные пути не проложили бы там, где опасно, не дураки же, — рассердился мужчина с рюкзаком и запахнулся молотком. Движение было слишком широким, и молоток вновь задел поручень. От громкого звона все поморщились.

— Вы уверены, что пути вообще есть? — ехидно спросил Камиль. Им движило желание как-то дать сдачи наглому мужчине. На секунду Камиль даже забыл про их ситуацию, так сильно молодые карие глаза впивались в черные и усталые.

— Что за сборище дебилов? Конечно, есть, как бы мы тогда ехали, — фыркнул мужчина и подтянул лямки на плечах.

— Тогда покажите мне их из окна. Хотя бы один. Я-то вижу только белый снег, что спереди, что сзади.

Трамвай резко замолчал. Все, кто мог, прилипли к окнам, не уверенные в том, что видели. Снег падал крупными хлопьями на белоснежную и нетронутую дорогу посреди леса. Ни следов шин, ни отпечатков ног, ни намека на рельсы.

Как по заказу, двери одновременно распахнулись. Неужели беспилотная машина услышала их просьбы?

— Ну что, выходите? — спросил Камиль недрогнувшим голосом, хотя внутри у него все сжималось и перекручивалось. Он цеплялся за ощущение вязаной шапки в кармане, за запах пирожков, за твердость сиденья под собой, как за последние остатки реальности.

Никто не двинулся с места. Теперь каждый в трамвае умолял, чтобы они закрывались поскорее. Каждый вглядывался в темноту леса с вполне определенной целью. Кажется, между сосен мелькало что-то черное. И живое. Оно завыло. Или это был кто-то из пассажиров, сжавшийся в комок отчаяния? Двери были открыты, звук мог идти откуда угодно.

Всю сознательную жизнь Камилю казалось, что посмотрев в лицо смерти, он не только не испугается, но и сумеет сложить губы в подобие улыбки. Зачем опасаться того, что ждет каждого, как говорится, раньше или позже. Но впервые оказавшись в ситуации неординарной, странной, или, если угодно, необъяснимой, Камиль не мог выйти из ступора. Где же твоя хваленая находчивость? Где же та блестящая реакция, которую ты планировал всю жизнь в шальных мыслях? Почему нижняя губа начинает дрожать, а глаза не могут оторваться от белоснежной дороги, уходящей в темноту? Он хотел ударить стекло, бить его руками и ногами, чтобы выбраться. Но где-то внутри понимал, что станет только хуже.

Трамвай резко начал движение, вновь устремляясь в непроглядную темноту зимнего леса. Ход был плавным и без поворотов — иначе бы застывшие в изумлении и страхе пассажиры попадали бы, не сумев удержаться за поручни каменными пальцами. Никто не решался двигаться. Они ехали, это главное. Если ехать, рано или поздно куда-нибудь приедешь, верно?

— Товарищи, подскажите, а скоро «Преображенская площадь»? — слегка дрожащий, но бодрый голос. Мужчина с пивным животом протиснулся к дверям. В ожидании ответа он то и дело подтягивал свой свитер так, чтобы скрыть пупок темных волос.

— Скоро, скоро, — ответила старушка, сидящая в соседнем ряду. Лицо ее было настолько умиротворенным, что Камиль невольно задался вопросом, а поняла ли она, что произошло? Потом Камиль подумал и задал этот же вопрос самому себе — а он-то знает, что произошло? Трамвай остановился посреди леса, ну так он и должен останавливаться. Водителей в беспилотном транспорте нет и быть не может. А что до рельс, так снегом засыпало. Может быть, ничего и не происходило?

Камиль еще раз бросил взгляд на «Улицу Металлургов» и затем закрыл глаза, неожиданно вспомнив, что давно хотел добавить одну важную вещь в свое резюме. Навык написания текстов, копирайтинг, может пригодиться даже рядовому проектному менеджеру, чтобы писать технические задания и письма. А если он наилучшим образом подчеркнет свой опыт стажировки в редакции одного известного новостного канала, то даже два месяца покажутся существенным аргументом.

В очередной раз трамвай остановился посреди леса и призывно открыл все свои двери — в никуда. Снаружи падал снег и постанывали на ветру деревья. Мужчина с пивным животом шагнул вниз, не задумываясь. Как по расписанию. К звукам тишины прибавился хруст сугробов под его ботинками. Скорее всего,

он ошибся и вышел не на своей остановке, хотя для Камиля это бы не было проблемой. Его в целом мало волновало житейское, особенно в последнее, безработное время. Житейское было даже удобным. Шаги медленно отдалялись, но до конца их дослушать не дали — трамвай закрыл двери и поехал дальше.

Камиль все-таки натянул шапку на лоб, плюнув на удобство и выбирая личное пространство. Сквозь вязаную ткань просвечивали тусклые потолочные лампы. Количество пассажиров спустя пару остановок значительно поредело. Да, трамваи, конечно, штука специфичная, но тем не менее хорошая альтернатива обычной прогулке. В зимнее время это особенно актуально. Сейчас же везде то высокие сугробы, то снежные горы вперемешку с грязью, то препятствия изо льда. Ужас.

Из сумки соседки снова пахнуло пирожками с мясом и чесноком. И почему-то — креозотом метро.

Ищейка

Очередной отель. У меня в кармане была всего пара мелких купюр, но он сказал, что разберётся. Он всегда всё решает. Я прогуливалась взад и вперёд по узкому коридору с кучей лаковых деревянных дверей. Очередной дешёвый отель на окраине. Я не ханжа, просто констатирую факт. На самом деле, на лучшее место я не могу надеяться в нашей ситуации. Ситуация, скорее, только моя, но он настаивает, что теперь мы всё делим поровну.

В общем, меня преследуют. Что-то страшное, тревожное, грозящее свести меня с ума. Но мне повезло, что он чувствует приближение угрозы — всегда точно, повернув голову в сторону двери и насторожившись, как дикий зверь. В такие моменты мне хочется лишь запрыгнуть ему на спину или устроиться у него на руках, чтобы он мгновенно унёс нас подальше.

В коридоре ко мне пристаёт мужчина лет сорока — лысый, но с явными нехорошими намерениями. Возможно, я и выгляжу как девушка «на час» — с моим недостатком одежды. В очередной раз сбегая, я не успела собрать все свои вещи, даже хотя бы натянуть их на себя (о багаже у нас речи никогда не шло). И сейчас я стояла в шлёпках, шортах и топике, слишком откровенном для посторонней публики. Мужчине я сразу же отказала, резко заметив, что я не проститутка. Кольцо на моём пальце его не смущало. Стало даже грустно.

Он захлопнул передо мной дверь, и на хлопок тут же прибежала низкая пухлая седая женщина — грозная на первый взгляд. Я скосила глаза на бейджик у неё на груди и поняла, что нависшая угроза администратора этого отеля пострашнее моего неведомого преследователя. Она кашлянула, разглядывая меня, а я нервно огляделась. Коридор был пуст — он всё ещё решал вопрос с номером.

— Я не проститутка, — хрипло сказала я, глядя ей прямо в глаза. Мой голос буквально взывал к правде, уговаривал её поверить мне.

Женщина, не отводя взгляда, открыла дверь в подсобку. Короткий взгляд вправо

— и она вытащила длинную швабру. Вытащила так, что повалила на пол кучу разномастных детских ботиночек — видимо, забытых предыдущими постояльцами. На секунду мне показалось, что швабра махнула в мою сторону.

— Ладно, я проститутка, — вздохнула я, пробуя другую стратегию. — Но я уже жду клиента. Как только он вернётся с ключом, я сообщу вам об этом.

Администраторша опешила. Швабра дрожала в её руках и случайно подметала ботиночки, теперь равномерно раскиданные в метре вокруг пухлых ног в кожаных туфлях. Дверь, которой хлопнул лысый мужик минутой раньше, слегка вздрогнула. Да, возможно, героиновый шик нынче не в моде, но у лысого-то не возникло сомнений. Главное, что под короткой одеждой — молодое девичье тело. Мне стало противно от своих мыслей, и тут появился он.

— Пойдём, — он обнял меня за талию и повёл в конец коридора.

Администраторша осталась стоять с открытым ртом — то ли от удивления, то ли от красоты моего спутника. Все всегда на него смотрят, а он смотрит только на меня. Я, шутя, называю себя ходячим скелетом и героиновым шиком, а он гладит мои щёки и шепчет, что мои глаза цвета глубокого шоколада, а волосы отливают золотом на солнце. И каждый раз я хочу ему верить.

Дверь в конце коридора отличается от остальных — она больше и с золотой круглой ручкой. Ключ уже вставлен. Я кручу ручку и вхожу в большую комнату со светло-зелёными стенами. Двухместная кровать с лиловым покрывалом, на стене над спинкой висит картина с белыми лилиями. Неожиданно огромное

окно тянется во всю стену. Серые жалюзи неплотно закрыты и пропускают утренний свет. Я улыбаюсь.

Широкий подоконник — я так люблю сидеть на подоконниках. Он знает каждую мелочь обо мне; не удивлюсь, если он задержался, чтобы выбрать номер, который придётся мне по вкусу. На столе стоит букет какой-то травы с фиолетовыми цветочками. Она ароматно пахнет, я подхожу ближе, чтобы понюхать. Он говорит, что это иссоп. Красивое, исцеляющее название.

Я сажусь на подоконник с ногами и тут же запускаю пальцы в его тёмные густые волосы. Он слегка улыбается и прикрывает глаза. Редко с его стороны дозволяется такая нежность: обычно мы слишком озабочены спасением моей жизни. Его белая кожа сияет в лучах пробивающегося через жалюзи солнца. Если его кожа оттенком словно чистый мрамор, то моя отдаёт в серый — как пепел или песчаный берег реки. Никогда не жалуюсь: он всегда убеждает меня, что я красивая. Спрашиваю его, не устал ли. Глупый вопрос — он никогда не устает.

Он не ответил. Повернул голову чуть вбок — так его профиль напоминает античную статую. Красивый, отрешённый. Всегда такой, когда рядом опасность. Иногда я завидую его спокойствию. Его телу. Его силе.

Я чувствовала, как у него внутри всё сжимается — когда оно было рядом. Но он держался. Он держался для меня. И вновь всё замерло. Он повернул голову ещё сильнее — как ищейка, пристально глядя на дверь. Кажется, мы не задержимся тут надолго.

Я приоткрыла окно и вдохнула весенний утренний воздух. Всего второй этаж — для него это лишь шаг. Даже я смогла бы спрыгнуть без его помощи, но он не даст: я слишком хрупкая, по его мнению. Серый асфальт, серая земля с остатками осенней травы и пара деревьев. Снаружи стены окрашены в белый — ослепительно белый.

Смотрю в сторону двери — ручка слегка подрагивает. Мою душу на секунду захлёстывает паника, но он берёт меня за руку — и тревога отпускает.

— Прыгай, я поймаю, — он кивает мне.

Я абсолютно буднично свешиваю ноги с окна — как делала уже десятки раз. Он поймает, обнимет, и мы убежим ещё дальше — вновь на какую-то окраину, в рабочие или заброшенные районы. Подальше от тех, кто может навредить мне. Я глажу его безупречно белую щёку, задеваю бровь большим пальцем, будто успокаивая его внутренний гнев. Он слишком переживает за меня. Слишком защищает. Я улыбаюсь — и спрыгиваю.

***

Субботним ранним утром у отеля на окраине города было найдено тело неопознанной молодой девушки. По предварительной версии следствия, причиной смерти послужила травма головы, полученная при падении из окна второго этажа. Было ли это самоубийство или случайность — покажет экспертиза. При себе у девушки были дорогое обручальное кольцо и небольшая сумма денег. Администратор отеля отказалась давать комментарий, но, по рассказам очевидцев, девушка была одна и назвалась проституткой, ожидающей клиента. Полиция уже рассматривает поступившие в течение последнего года заявления о пропаже молодых девушек, но пока без результатов. Продолжаем держать вас в курсе событий.

Мыльные пузыри

Турникеты с грохотом захлопнулись, отрезая путь к отступлению. Я неловко попятилась, разглядывая свое отражение в тусклом стекле. Должны ли выглядеть такими испуганными посетители парка развлечений? Вряд ли — на всех рекламных плакатах счастливые лица и белозубые улыбки. Даже у младенцев. Жуть.

— Иди сюда, тут карта, — знакомый голос приводит в чувство. Муж стоит у стены, покрытой разноцветными пятнами. Мне приходится прищуриться, чтобы увидеть очертания аттракционов и зон отдыха. Все оказалось хуже, чем я себе представляла.

Огромный парк был поделен на зоны водных развлечений и обычных горок-каруселей. Все они вытянулись в длинную фигуру, напоминавшую перевернутый месяц — шаг за шагом. Американские горки сменялись каруселями, те перетекали в бассейны и водяные трубы, затем зона СПА и вновь карусели. Даже стоя на ровном плиточном полу, я все равно ощутила легкое головокружение. Вот почему «Парк Мечты» открывается аж в семь утра

— чтобы все посетители смогли выйти к закрытию в восемь вечера. Карта парка занимала половину огромной стены, а реальная протяженность, вероятно, превышала пару километров.

— У них в правилах указано, что выйти на полпути нельзя. Выход только в самом конце, — счастливо расплылся в улыбке муж. Ему придется протащить меня через все доступные удовольствия, сколько времени бы это ни заняло.

— То есть, если мне станет плохо, я не смогу выйти и сесть в скорую на середине маршрута? — решаю уточнить, подняв левую бровь. В самом деле, я не планирую лечь в больницу, но если случится чрезвычайная ситуация…

— Нет, у них есть специальные комнаты для медиков на всем маршруте, скорая подъедет с внешней стороны прямо туда, — злорадно ответил муж, наверняка уже мысленно потирая руки. Я лишь оттянула лямки купальника, слушая с неудовольствием, как они шлепают по коже.

Вход в первую зону отделяли огромные золотые двери, вероятно, символизирующие вход в сказку. За ними были джунгли — огромное пластиковое дерево, обвитое американскими горками, а снизу окруженное бурной рекой. Даже в такой ранний час по реке плыли как минимум пять парусных лодок, а к горкам выстроилась очередь. Мы с мужем накинули специальные халаты на свои купальники и заняли место в конце, разглядывая деревянные вагонетки.

Все закрутилось: карусели, горки, лодки. Двери между секциями были золотыми, плотными и одинарными, чтобы создавать ощущение сюрприза и не пропускать звуки того, что ждет спереди. Второй была зона бассейна с настоящими волнами — после него в горле прочно поселился вкус хлорки. Затем вновь американские горки с мертвой петлей и водопады в темноте. Я прыгала, пыталась уплыть, садилась в вагонетки, лодки и ватрушки. Муж просто брал меня за руку и водил от зоны к зоне. Мы меняли халаты и слушали, как наши шлепки влажно чпокают по плитке после водных аттракционов. В глаза били яркие цвета, а в уши — детские визги и шум воды.

Пятый уровень был целиком заполнен водными горками. Цвета здесь были приглушеннее, а очередей почти не было — все экстремалы сразу шли дальше. Меня внезапно охватил азарт. Пока муж забирался на первую горку в этой зоне, я быстро скатилась по второй, третьей, затем встала под стену хлорковой воды и помахала ему рукой, скрываясь в женских душевых. Напоследок муж бросил на меня взгляд, полный ненависти, и я счастливо захихикала, прыгая в кабинку.

Мне удалось не только смыть всю хлорку с тела, но и распутать мокрые волосы, чтобы вновь завязать их в прочный узел. Я вышла из душа и подхватила одно полотенце из большой стопки. Оно выглядело воздушным и свежим, но на ощупь ткань оказалась неожиданно жесткой и застиранной. Вытираясь полотенцем, не глядя толкнула дверь в следующую секцию. Кажется, сейчас должны быть детские забавы вроде карусели с лошадками и вращающихся по кругу чашек. Но за дверью меня ждал круглый бассейн с множеством статуй по краям. Тут же в уши ударил звук льющейся воды, заглушающий все остальные звуки в помещении. Странно, но в этой зоне не было ни одного человека.

Я подошла поближе к одной из статуй, ощущая, как гудит пол под ногами. Над бассейном был участок без крыши, через который проглядывало открытое серое небо. Посмотрела ближе на статую и машинально отпрыгнула. Это была пластиковая обезьянка с широко открытым темным ртом. Изо рта периодически лился бурный поток воды. Затем затихал, и трубы внутри обезьянки утробно бурчали. Я заглянула прямо в лицо обезьянки и испугалась темноты рта. Посмотрела еще раз — и вновь отпрыгнула, мне в лицо ударила новая струя воды.

Со стороны мужских душевых послышались торопливые шаги — я тут же пошлепала в сторону следующей секции, сгибая ноги, чтобы не поскользнуться. Мужские шаги были слишком тяжелыми для моего мужа, но азарт все равно толкал меня вперед, дальше, увеличивать дистанцию. Знакомая золотая дверь открывалась тяжелее предыдущих. Мои шлепки все-таки заскользили по полу, и пришлось упереться рукой в стену, чтобы не упасть.

Зайдя внутрь, я сразу поняла, что попала не туда. Здесь пахло известью и пылью, секция явно находилась еще в стадии ремонта. Лампы не обернули яркими крышками, и они горели голым люминесцентным цветом. Я подошла ближе к глубокому бассейну в центре секции, и сердце быстро забилось помимо моей воли. Бассейн был абсолютно сухим, ржавым и с множеством темных

металлических труб. Они змеями расползались по дну, переплетались между собой и поднимались вверх по стенкам почти к бортикам. Даже в ярком освещении голых ламп казалось, что трубы живые, так плотно они были связаны и такими сильными были отблески. Их было так много, слишком много для бассейна. И больше в секции не было ничего. Пустой сухой бассейн и стены в белой плитке. Мне на ум пришла нехорошая ассоциация с психбольницей, но я быстро отогнала ее. Только поежилась в своем мокром купальнике под вентиляцией. Смотреть на переплетенные трубы было противно, но почему-то взгляд постоянно возвращался туда, на дно бассейна. Я вдруг вспомнила карту парка. Все уровни шли друг за другом, какой смысл был оставлять открытые двери в зону ремонта?

Даже через звукоизоляцию я услышала, как вдалеке муж кричит мое имя. Снова и снова, будто зовет. Это был нечестный ход в нашем соревновании, но я все равно поддалась, возвращаясь обратно к золотой двери. Уцепилась за эту мысль, как за оправдание. Уже собиралась толкнуть дверь, но неожиданно для себя самой задержала дыхание и прислушалась. В тишине кровь в ушах билась еще громче. И снова крик. Звук шел из-за противоположной двери и был каким-то плоским. Если только, пока я принимала душ, он успел меня обогнать и уже зайти на следующий уровень. Мои шлепки воинственно полетели к следующей золотой двери. При приближении родной голос становился все более плоским и механическим. В ответ тело пробила дрожь, а купальник стал ощущаться еще более холодным. Но это не помешало моим рукам машинально надавить на металл, сначала ладонями, а потом плечом.

Следующая зона была еще более странной. Не ремонтной — в уши сразу ударил привычный шум воды — но пустой. Разноцветные водные горки и большая воронка в центре бассейна. Напряжение внутри осталось. Мокрый купальник прилип как вторая кожа и никак не желал просыхать. Неужели я зашла в какой-то секретный уровень, пройдя через техническую зону? Мои брови нахмурились, помогая мозгу вспомнить обратную последовательность.

Душевые, водные обезьянки, сухой бассейн. Могла ли я где-то свернуть не туда? Но тут вновь раздался голос мужа, уже не металлический, а привычный, успокаивающий. Он что-то бормотал, периодически вставляя мое имя. Достаточно громко, чтобы перекрыть плеск. Я улыбнулась и двинулась на звук.

Эта зона снова была водной, третий раз подряд. Я вспомнила, сколько разноцветных уровней видела на карте и лишь вздохнула. Хотелось поскорее вернуться на аттракционы, высушиться и надеть пушистый одноразовый халат. Где-то впереди еще должна быть зона СПА…

Голос мужа привел меня к оранжевой водной воронке. Она была настолько огромной, что на самый верх вела металлическая лестница, высотой этажа два, не меньше. Я увидела на пластиковых ковриках свежие следы и улыбнулась еще шире. Все ясно, он спрятался в воронке и решил меня напугать. Даже надел какие-то страшные шлепки, напоминающие следы от лапы животного с когтями. Игрушечная лапа, только слишком большая.

Я уже села в ватрушку на самом краю спуска, но все не решалась нырнуть в темноту. Голос мужа пропал, в секции больше никто из посетителей не появился, и казалось, что внутри воронки были не пластиковые стены, а сама бездна. Мои глаза бездумно блуждали по каждой из горок, внутренне умоляя, чтобы хоть где-то показалась мокрая голова или рука. Чтобы хоть кто-то разделил мое одиночество. Я никогда не боялась горок, но эта воронка заставляла мои руки покрываться мурашками.

Наконец, глаза наткнулись на небольшую белую камеру в потолке над воронкой. Я прищурилась и увидела красный огонек, ровно и непрерывно мигающий. Тут же губы расплылись в улыбке — одиночество разделял как минимум охранник по ту сторону экрана. Рука сама собой взметнулась вверх и помахала в камеру, а потом показала на воронку, мол, смотри, куда сейчас поеду.

Глубокий вздох, и пятки оттолкнулись от пластикового спуска. Первой же мыслью было «могла не ехать». Поздно. Я соскользнула в воронку и понеслась в темноту. Мы с ватрушкой быстро набирали скорость, но я не рискнула выставлять руки по сторонам, чтобы зацепиться за стены. Когда сердце зажало ощущение свободного падения, руки сами собой начали шариться в поисках стен — и не смогли их нащупать. Шум воды заглушил все остальные звуки. Свет окончательно исчез. Тогда я изо всех сил стала цепляться за ощущение резиновой ватрушки подо мной. Пока оно тоже не исчезло.

Наконец показался свет, и я влетела в бассейн. Зажмурилась и закрыла нос рукой, готовясь к падению в воду. Удар оказался жестким и тут же выбил из легких воздух. Что-то сухо хрустнуло внутри, и я на секунду решила, что переломилась пополам. Стало невыносимо холодно и скользко. Но это была не вода. Во рту появился вкус ржавчины. Подо мной смыкались металлические трубы, пока обезьянка приближалась к моему лицу и захлебывалась трубами.

Я ожидала поток воды в лицо, из последних сил жмурилась и сжимала губы. Но из труб заговорил мой муж. Он сказал, что прошелся по всем зонам, но нигде меня не нашел и решил, что я уже поехала. Голос растворялся в бульканье, пока бассейн медленно наполнялся водой. Трубы крепко обнимали мои конечности, боясь меня потерять. Мы вместе начали пускать пузыри.

Не говори им, ладно?

Школьный звонок раздражал. Он звучал дольше, чем обычно. Сонные четвероклассники гурьбой зашли в класс и заняли свои места. Даже если соседство не было приятным, рассадка менялась каждую четверть, поэтому можно было потерпеть. Длинные деревянные парты позволяли отодвигаться на самый край, противоположный и безопасный.

Лиле предстояло весь ноябрь и декабрь сидеть вместе с Аленой, крутой девчонкой, которая была подругой еще более крутой девчонки. У них обеих были розовые рюкзаки с феями, пушистые и манящие. Алена жевала жвачку прямо на уроках и постоянно заправляла темное каре за уши. Рисовала на полях в тетрадях разноцветными ручками, писала английские слова и уже умела расписываться как взрослые в документах. Соседство с ней не было неприятным, скорее наоборот. Все время хотелось скосить глаза, а сердце бухало и камнем летело вниз. Ее действия казались запретными и волнующими.

— Опять литература, — недовольно протянула Алена, пока их учительница, Тамара Львовна, закрывала за собой дверь.

— Да, ужасное время, — осторожно улыбнулась Лиля. Она сжимала руки под партой, пытаясь усмирить внутреннее волнение.

— Чего? — повернулась к соседке Алена. Формулировка ей не понравилась или Лиля в целом сказала что-то не так?

— Доброе утро, класс. Начинаем с «Кавказского пленника». Кто помнит, что мы обсуждали в прошлый раз?

Послушав тишину пару минут, Тамара Львовна покачала головой:

— Никто не помнит? Про Жилина и Костылина?

У нее было такое печальное лицо, словно ученики обидели ее своей короткой детской памятью. Или может быть, она грустила, что потратила столько сил на объяснение, а ни у кого из детей и мысли о «Кавказском пленнике» не осталось? Уголки губ женщины поползли вниз, а глаза все еще бегали от одного юного лица к другому. Хотя бы намек, хотя бы желание ответить, скрытое под стеснением или скромностью.

— Мы обсуждали, что Толстой намеренно использует говорящие фамилии для создания контраста между главными персонажами и для наиболее яркой их характеристики в рамках малой прозы.

Тамара Львовна поперхнулась и потянулась за своей кружкой. Алена фыркнула, лопнув пузырь жвачки прямо в тишине класса. Руки Лили еще сильнее сжались под партой.

— Верно, Лиля, спасибо. А кто-нибудь может объяснить, какой именно контраст в этих фамилиях? Напомню, что контраст — это когда предметы сильно отличаются друг от друга. Черное и белое, день и ночь.

Лиля упрямо кусала губы. Минуту, почти вторую. Но в какой-то момент рот открылся помимо ее воли. Чтобы не издать гортанное мычание, пришлось говорить:

— Фамилия Жилин происходит от слова жила, это часть сравнительной характеристики со стойким человеком, он жилистый, то есть человек плотного телосложения, выносливый. Костылин же нуждается в костыле, в опоре, потому что сам слаб и не способен на самостоятельные действия.

Тамара Львовна вновь кивнула и решила на всякий случай начать новую тему, пригрозив классу самостоятельной работой по «Кавказскому пленнику». Все счастливо вздохнули, понимая, что добрая учительница не исполнит свой коварный план. Одна лишь Лиля тяжело и напряженно дышала все сорок пять минут.

— Ты очень громко дышишь, — прошипела Алена, рисуя на своей руке. Черный маркер оставлял очень тонкие и яркие линии, на которые хотелось засматриваться. Лиля задержала дыхание на минуту, чтобы соседка забыла о своем неудовольствии.