электронная
158
печатная A5
446
16+
Где же Лизонькa?

Бесплатный фрагмент - Где же Лизонькa?

Объем:
264 стр.
Возрастное ограничение:
16+
ISBN:
978-5-4493-6882-9
электронная
от 158
печатная A5
от 446

ПРИВЕТ

Меня зовут Алиса. И мне уже «несколько за пятьдесят». Я все время чувствую какую-то нестыковку в этих двух фактах. В моем представлении человек, носящий имя Алиса — это существо всенепременно молодое и яркое, а если тебе «несколько за пятьдесят», то к этому имени должно что-то прилагаться, чтобы не вызывало недоумения, например — фамилия Фрейндлих, фамилия блистательной актрисы. И тогда уже все равно и когда ты родилась, и как выглядишь. На ближайшую обозримую вечность яркость и молодость подается в комплекте с именем. Увы — мне это уже не грозит.

В один прекрасный момент периода «несколько за пятьдесят» начинаешь понимать, что ничего уже не стоит начинать, а то, что уже начато — можно ведь и не успеть закончить, чтобы порадоваться сделанному. Как-то уже не ощущается будущее, не строятся планы, а если уж и приходится их строить, то с оговоркой: если успею…

Если посмотреть на себя со стороны, то у меня все распрекрасно — есть хороший дом, хорошо оплачиваемая работа, умница дочь, две маленькие внучки; еще, слава Богу, жива мама; замечательные друзья, сад с розами, кошки, которые настаивали, что они должны жить именно у меня, и чудный бежевый лабрадор Мартин — подарок друзей, единственное зверье в доме, попавшее ко мне в некоторой степени официально… Что еще надо, чтобы встретить старость!

Но — дом не достроен, перманентный ремонт забирает все деньги моей зарплаты и все остатки нервов, дочь живет далековато и с внучками приезжает редко, на мне одной забота о саде, животных, машине…. Дочь живет своей жизнью и не очень-то интересуется моими заботами… Хотя иногда делает вид. Работа вроде как раз по мне… но эту работу я получила всего три года назад, а надо бы лет на пятнадцать раньше, когда еще жив был муж, и я еще чего-то хотела от работы, кроме денег… Одиночество, постоянное перенапряжение, куча решений, которые я должна принимать, ежедневно и ежечасно, а решать уже ничего не хочется! Переусталость, постоянная слабость, головная боль, тоска… «И ску…, и гру…, и некому ру…».

Уныние, мерзкая плаксивая жалость к себе накатываются обычно по дороге с работы. В остальное время мой мозг занят. Я еду домой, и это не лучшее настроение за рулем! Надо как-то выбираться. Опять. И ведь я все прекрасно понимаю и даже учу других. Учу, что счастье — это штука, которая живет внутри! Всегда! Выдается всем в огромных объемах, принимает разные варианты ощущений — радости, участия, любви к родным, к дому, к запахам, к лету, к снегу, к маме…

Густые кипы зелени деревьев в парке на фоне упавшего темно-голубого неба, птицы, теплый тугой ветер весны — можно было захлебнуться… Ощущение полной гармонии мира! Огромные крылья за спиной. Полеты во сне. Весь этот дивный дар дается нам при рождении…

А потом тебя обижают, и ты обижаешься. Потом что-то недодали, недопоняли, не погладили или погладили против. А, главное — додали, допоняли, погладили кого-то другого — пусть даже правильно и вовремя! А мы заметили, зацепило, погрустнели, занесчастились, внутри завелась гадость, и шагреневая кожа счастья начала скукоживаться, морщиться, уменьшаться каждый раз, когда ощущаешь себя несчастным, обделенным, обиженным, иногда даже просто безрадостно уставшим.

Что-то пошло не так — слышен хруст сжимающегося счастья. Обидели — еще хруст… А вроде как по делу обиделся… А скоро уже и не слышно. И даже радость новой весны, прозрачности моря, густоты неба — все, скорее, ощущения по памяти! Из прошлого… Они не сбивают с ног, так — констатация факта… Просто приятный релакс. Ненадолго.

И большинство из нас подходит к возрасту «за» с таким маленьким клочком этого счастья, что его уже и не найти в куче накопленного расстройства, усталости, груза ответственности всякого рода, жалости к себе, а то и вообще откровенной гадости!

Но оно ведь есть, оно никуда не исчезает совсем! Просто закопано, запылено, усохло! Его надо вытащить, постирать, встряхнуть, заполнить ветром и солнцем…

И самое печальное. Очень мы все умные — особенно я… А вот способа, как все вернуть, не знаю.

Темнота, снег усиливается, легкий мороз, потоки реагентовой жижи на дороге. Мимо проносятся джигиты на небюджетных автомобилях, обдавая машину тучами темных брызг. Дворники деловито елозят по стеклу в попытке расчистить постоянно окатываемое грязью стекло. «И ску…, и гру…, и некому ру…».

Наконец, подъезжаю к дому, ставлю мою Сандеру, обзываемую «Санькой», в гараж, вхожу в дом, и… — тридцать килограммов отчаянного, захлебывающегося, визжащего лабрадорского счастья окатывают меня с ног до головы! Лобастая голова бодается и ласкает, глаза ищут глаза, лижутся руки и все, что можно достать открытого (напрыгивать строжайше запрещено), хвост вообще скоро оторвется, если там, конечно, мозоль не наросла… Надо проверить! Обнимаю Мартина, пытаюсь успокоить… Я с тобой! С тобой! Позади его вихляющегося зада, кругами, задрав трубой хвосты, ходят коты, вернее один кот и две кошки… Кот, именуемый Стэнли Кубрик, самозабвенно начинает драть половик, кошки — Маша и Чуня — урчат как холодильники, фланируют, изгибаются и кокетничают как чувствительные гимназистки позапрошлого века… Мартин лезет обниматься, сердце у него так стучит, что я каждый раз напоминаю себе спросить у ветеринара, сколько радости оно может выдержать.

— Только собаки умеют быть счастливыми, — грустно вплывает томная мысль.

— Мэ-э-а-а-у! — басом вопит Кубрик.

— И коты!

КОТЫ

У меня три «как бы моих» кота. И еще два — «как бы не моих». Статус отличается только тем, что «мои» могут гулять по всему дому. «Не моим» перемещение ограничено. Они как бы на пансионе, с медицинской страховкой и уборкой. Впрочем, остальные тоже — только апартаменты попросторней.

Кроме кошечки Чуни, которую я подобрала в луже слепым котенком по собственной инициативе, остальные пришли сами и оч-чень настаивали, что они мои и должны здесь жить. Я честно отбивалась, а они начинали болеть, страдать, беря меня измором. Взяли…

Из «не моих» — совершенно дикая кошечка Ляля и кот Кузя. Ляля живет в гараже, безумно обожает кота Кубрика, который отсылается в гараж каждую ночь — спать. Не подумайте чего неприличного — все кошастые стерилизованы: он отправляется спать в гараж, чтобы могла спать я! В противном случае ранним утром он начнет громко орать, требуя завтрака и внимания. Вместе с Лялей они смотрятся необычайно импозантно. Стэнли Кубрик — черно-белый, толстый, очень меховой, нахальный; и кошка Ляля — изящная, нежная, очень пугливая, гладкая и также черно-белая. Она вокруг него черно-белой лебедушкой плавает, изгибается, урчит, интересничает, — а он, в лучшем случае, профланирует мимо к миске, а то и оплеуху ей вкатит лапой; она, бедная, отойдет в сторонку и глядит на него преданными глазами. Иногда, правда, дожидается и ласки с его стороны — лизания головы между ушами… Дивная пара!

Гараж находится в доме, зимой достаточно тепло, но я все-таки кладу маленькое электрическое одеялко в качестве подстилки для Ляли. Как правило, Кубрик его не занимает: он толстый, меховой, ему и так жарко.

«Не мой» Кузя — имеет доступ в котельную и прилегающую комнатушку — пришел от соседей, где тоже был «не свой», а так — на постое. А потом соседи завели собаку, которая ненавидит котов. Ему пришлось уйти. Ошивался в соседних дворах, я его тоже подкармливала. В округе только частные дома, подвалов в открытом доступе — прибежища городских кошек — нет; и однажды, поздним вечером, в мороз, в свете уличного фонаря я увидела, как под елкой он зарывается на ночь в снег от холода… А что бы вы сделали?

Чуня — самая миниатюрная и самая старшая. Я ее подобрала почти сразу после смерти мужа. Уже прошло 14 лет…

Красавица и умница Маша — в предках были персы, она удивительно красивой раскраски — рыжее, белое и дымчато-серое. Морда ровно посередине прямой линией разделена на рыжую и дымчатую часть. Пришла беременная, исхудавшая до того, что слово «гладить» не соответствовало действию — рука переваливала по буграм хребта. Таких не бросают… Пристроили котят, стерилизовали… Так и живет.

Сейчас «мое» зверье уже уселось повыше на лестнице и осуждающе смотрит на меня сверху вниз, наблюдая за моими передвижениями по прихожей. Наконец, процесс прихода с работы — переодевание, мытье рук и другие сопутствующие действия — закончен.

— Ну, гаврики, ужинать! — взываю я.

Раз! — и небольшое стадо котов, преследуемое одной большой собакой, мгновенно взлетает на второй этаж, на кухню — ужинать!

УЖИН

Банка с кормом из курицы — на троих, на трех разных тарелках — котам. Мартину и мне — каша. Мне с молоком, Мартину с курицей. Надо успеть съесть, пока Кубрик не опустошил свою миску и не пришел клянчить добавки ко мне или Мартину.

Вид занятых делом, лопающих котов, тремя радиусами торчащих из одного центра с плошками, — живописнейшая умиротворяющая картина.

Первым получает еду Кубрик, потом — кисям. Мартин в это время терпеливо ждет и с презрением высокомерно наблюдает за тем, как поглощают пищу эти мелкие недоразумения, недостойные внимания хозяйки.

Наконец, получает и он, и ужин в тесном кругу моей семьи в полном разгаре.

Несколько минут проходят в урчании, чавканье и, ближе к завершению, подсматривании искоса друг на друга: а вдруг у кого-то что-то еще осталось.

Следующий номер нашей программы: коты — вылизывание, я — допиваю чай, Мартин — сидит у моих ног с поводком в зубах, пытаясь заглянуть в глаза — гулять?

ГУЛЯТЬ!

Гулять мне очень не хочется, сил нет совершенно, руки и ноги налились тяжестью, плечи трудно распрямить. Завтра опять в путь на Васильевский — разговоры, совещания, попытки убедить взрослых и умных людей, что есть другие способы выполнить их работу, позволяющие сохранить время и получить большую отдачу. Но для них это не главное, они много лет выполняли свою работу вполне успешно, зачем им слушать какие-то доводы заезжего молодца, вернее, престарелой молодицы, мало понимающей предметную область и требующей от них выполнения каких-то процессуальных правил, совершенно очевидно снижающих их собственную незаменимость. Ох…

Можно, конечно, выпустить Мартина побегать по участку, но в последнее время я уж слишком часто этим от него отделываюсь.

Я должна ему уже не меньше пяти прогулок за последнюю пару недель, причем две — за последние два дня подряд: очень стыдно! Душа скукоживается, когда отказываешь глядящей тебе в глаза чистейшей преданности. Хоть сил и нет совсем, но любовь все-таки определяется действием.

Я с трудом подняла себя с кресла — Мартин с надеждой заглянул в глаза. Заставила себя спуститься на первый этаж — Мартин помчался за мной, уже повизгивая, перегоняя и пытаясь поймать взгляд. Когда я начала одеваться, он уже не скрывал своего восторга, бросил поводок и крутился вокруг, вскакивая, приседая снова, не в силах поверить, что прогулка все-таки состоится.

Наконец, самое чудесное слово в мире произнесено: «Гулять!». Только владельцы собак знают, что происходит в собачьих душах в этот момент.

Мы вышли на улицу, и я ахнула! Снег усилился необыкновенно, превратив окружающее пространство в чудесный цветущий белый сад. Когда идет такой снег, мир сужается. Сад, улица, лес — все становится уютным, домашним и необыкновенно чистым. Ветер стих, и снег падал почти вертикально. Он падал ниоткуда, образовывался из темноты упавшего неба, именно с той высоты, которую позволял достать взгляд. Несколько минут я стояла, задрав голову, и не могла оторваться, наблюдая это чудо возникновения снега, завороженная фантастическим и немного жутковатым в своей нереальности зрелищем. Снеговые шапки на елях и соснах объединяли по несколько хвойных лап в одну, которые наклонялись под их тяжестью, превращая деревья в снежные бонсаи. Четкой белой графикой снег подсветил ажур крон деревьев. На каждой плашке длинного забора сидела белая шапочка, они были абсолютно одинаковые и превратили забор в идеальный строй солдатиков. Столбы, фонари с конусами света, заполненными снегопадом, казались душевыми стойками, изливающими снег. Стойки равномерно распределились по всей улице, и хотелось встать под каждую, как под снежный душ. А может, это настольные лампы около постели, которой стала сама улица, настолько милым и мягким был падающий вниз снежный свет.

Снег валил и валил, укутывая мир красотой и радостью, смягчая печали и боль усталости. Хотелось всего и сразу — и по-девчачьи кружиться и путаться в этих снежных занавесях, и не шевелиться, боясь спугнуть чудесную птицу, которая летала вокруг на снежных крыльях.

Как вспоминается зима летом? Грязь, длительность и однообразие. Целых полгода, а то и дольше, изменения в природе выражаются только сменой большего температурного минуса на меньший или совсем до оттепели, побольше снега — поменьше снега. Я бы, не задумываясь, променяла наш климат на какой-либо более теплый и благодатный. Средиземноморский — подошел бы… Надо только перетащить туда Питер… Впрочем — это уже будет не Питер…

Но в такие дни моя абсолютная нелюбовь к зиме становится гораздо менее абсолютной…

Снег толстым одеялом лежал на дороге, но он был легкий, воздушный, идти было весело, и мы двинулись по дороге к парку.


*

Мой дом находится в бывшей деревне, давно поглощенной городом, но во многом так и оставшейся деревней, предместьем большого города с частными домами. Узкие улочки, отсутствие тротуаров, ливневые канавы вдоль улиц. Домики в основном старые, хотя многие уже подновлены — или проданы, и на их месте уже обосновались современные коттеджи. Сады, огороды, парники, цепные собаки. Скотинку, правда, уже не держат, но куры и кролики еще встречаются, и часто, когда сон плохой и беспокойный, крики петухов окончательно избавляют меня от этого беспокойства. И, конечно, соловьи весной!

Наша деревня — это несколько улиц, идущих параллельно пригородной железной дороге, с ее южной стороны, и протянувшихся от одной железнодорожной станции до другой. Первая станция, та, которая ближе к городу, — это уже почти город. Большие дома и магазины. От нее отходит шоссе на кольцевую и через нее дальше в настоящие деревни.

Вторая — даже не станция: две платформы с южной и северной стороны железнодорожных путей — была в свое время создана исключительно для студентов и преподавателей университета, который лет сорок назад своими естественными факультетами расположился в полутора километрах от нее. Такой она и осталась. Какого-либо жилья там нет, только наши улицы своими окончаниями подходят достаточно близко к концу южной платформы.

Вдоль платформы для поездов из города, всего метрах в семи от нее, оставляя место только пешеходной тропинке, вздымается стена леса, вернее, лесопарка. Это бывшая усадьба Лейхтенбергских. В глубине обширного парка стоит великолепный особняк, а парк, огибая его, спускается дальше в сторону залива.

С другой стороны железнодорожных путей — вдоль платформы для поездов в город — тоже лес. И от дальнего конца этой платформы отходит в сторону дорога с давно разбитым асфальтом, по которой не ходят автомобили, разве что если надо кого-то подвезти или встретить. По ней к началу занятий с приходом электрички спешат толпы студентов и сотрудников университета.

Между двумя железнодорожными станциями всего километра два. Мой дом стоит на второй улице от железнодорожной ветки примерно посредине. Зимой, когда нет листвы, из окна дома видны проходящие электрички. В темноте это завораживающее зрелище. Светящаяся огнями лента поезда быстро проскальзывает среди заснеженных деревьев и скрывается из видимости, мерцая огоньками последнего вагона. Мне нравится смотреть на этих светящихся змей. И, хотя я и сама частенько езжу в этих же поездах, — когда я гляжу на них из окна, мне кажется, что это отсвет какой-то другой, незнакомой и непременно чудесной жизни.


*

Мы с Мартином немного не дошли до платформы, пересекли железнодорожные пути, и почти сразу нас втянул лес. Место глуховатое, особенно зимними вечерами. В будни в это время мы обычно сюда не ходим — жутковато, но красота вечера и чувство вины перед псом придали мне смелости для прогулки в парке около платформы, где совершенно безлюдно в этот час. Хотя падающий снег немного высветлял пространство, было темно… и все-таки слегка жутковато. Наличие крупной собаки не очень-то прибавляло мне мужества. Мартин удивительно добродушный и приветливый пес, и я не помню за три года нашего совместного существования, чтобы он облаял хотя бы одного человека. По-моему, в его представлении все, кто ходит на двух лапах, милейшие существа и всенепременно или друзья, или должны стать таковыми. Поэтому я мало верю в его функции защитника. Мне кажется, что если вдруг, не дай Бог, кто-то попытается напасть на меня — тьфу, тьфу — Мартин просто остолбенеет от удивления происходящим, если вообще поймет, что происходит.

Поэтому наше сегодняшнее гулянье, хотя и совсем близко к светящейся огнями платформе — глубже пары десятков шагов я не захожу — это мой настоящий подвиг ради Мартина, который безумно любит лес в любое время дня и ночи. Он с полным восторгом, на который только способна его молодая жизнь, мотался вправо и влево от тропинки, что-то рыл, почти закапываясь в снег, за кем-то гонялся в ночи, ловил снежинки, терялся из виду и вдруг возникал прямо передо мной с какой-то дубиной в пасти, предлагая мне закинуть ее подальше. Я закидывала, и он мчался за ней, но часто возвращался с другой совсем дубиной.

Наконец, я решила, что моя совесть чиста, и пора возвращаться. Я кликнула Мартина и обернулась, чтобы убедиться, что он бежит со мной. Он стоял на тропинке с палкой в зубах и печально глядел на меня.

— Марка, мне на работу завтра, давай скорее, — сделала я «строгий» голос. — Завтра пятница, скоро выходные. Вот в выходной придем днем и нагуляешься. В лесу по ночам только волки ходят и разбойники. Ты хочешь попасть к разбойникам? Я — нет! Ты же у меня еще тот защитник! Так что давай быстро за мной, и не будем искать приключений на свою голову.

И я развернулась по тропинке обратно к огням.

ПРИКЛЮЧЕНИЕ НА СВОЮ ГОЛОВУ

На выходе из парка Мартин догнал меня, но тут же отскочил в сторону и исчез за густым кустом, который рос в нескольких метрах от тропинки. Вдруг я услышала повизгивание пса, доносившееся из-за куста. Я, всеми силами стремясь домой, уже раздражаясь, приказала Мартину вернуться. Но пес не реагировал и продолжал тихонько поскуливать.

— И не надейся, я не пойду за тобой, там снег глубокий. Пошли уж скорей! — почти умоляла я. Бесполезно. Противный пес возился за кустом и не собирался выходить.

Обреченно вздохнув, я сошла с протоптанной тропинки и полезла к кусту, проваливаясь по колено в снег. Вдруг, не доходя пары шагов, я увидела ногу лежащего человека…

Это была стройная женская ножка в тонком чулке и в лакированной туфле на высоком тонком каблуке. Это было все, что я могла разглядеть с моего места, — остальное тело скрывалось за кустом. Еще был виден край шубки, прикрывающей колено до середины. Я стояла, полностью остолбенев, наблюдая, как снег ложится на ногу и не тает. Мартин выскочил из-за куста и, поскуливая, прижался ко мне. Я чувствовала что-то похожее на ужас, еще не успев осознать происходящее. Когда ко мне вернулась способность соображать, то первое, что пришло в голову, — позвонить в полицию. Потом я подумала, что женщина мертва, убита, причем недавно — снег не успел запорошить тело, и убийца, возможно, где-то рядом и может услышать, как я вызываю полицию. Но тут меня посетила третья, на редкость дубовая, мысль — «А вдруг человек просто упал, лазил по глубокому снегу в туфлях и свалился». То, что это бред, я диагностировала сразу, но он помог мне встряхнуться, и я уже собралась было пролезть немного дальше, как вдруг из парка донеслись низкие мужские голоса. Похоже, по тропе, приближаясь к выходу из парка, шли какие-то люди.

«Убийцы!» — мелькнуло в голове. И вот тут я поняла, что такое настоящий ужас. Такой можно испытывать только в детстве или во сне. Сознание полностью отключилось, в глазах почернело…

Сорвавшись с места, я даже не заметила, как очутилась за железной дорогой и нырнула в снег за железнодорожной насыпью. Несмотря на очень небольшое преодоленное расстояние, у меня было темно в глазах, и я успела совершенно запыхаться. Все-таки «несколько за пятьдесят»… Главное, что сработала интуиция, и я не помчалась дальше на открытое пространство. В этом случае выходящие из леса люди меня бы непременно заметили, несмотря на белую куртку и шапку, а убежать не хватило бы сил. Во мне не было даже тени сомнения, что эти люди представляют опасность. Позже, обдумывая произошедшее, я поняла, что подсознательно я боялась стать «свидетелем», которых, как известно, не оставляют. Но где же Мартин! Охваченная ужасом, убегая, я побоялась вслух позвать его за собой. Ох, слава Богу, он лежал рядом в снегу, виляя хвостом и радуясь, что с ним побегали, наконец. Мне было очень страшно, но возможность осознавать происходящее восстановилась. Тяжело дыша, я осторожно осмотрелась и попыталась высунуться из-за насыпи и посмотреть на другую сторону железнодорожного полотна. Насыпь довольно высокая, да еще на ее склоне заросли кустов, — поэтому, чтобы что-то увидеть, мне пришлось встать на колени и, раздвигая ветки кустов, осторожно высунуться.

— Закрой лапой нос и лежи тихо, — приказала я Мартину.

Сбежала я вовремя: как раз в эту минуту на освещенную часть тропы вышли два человека. Я разглядела двоих мужчин в черных куртках и черных круглых вязаных, с виду одинаковых, шапках. Впрочем, с моего расстояния, сквозь пелену густого снега, в боковом свете недалекой платформы, все цвета были черными, и вся одежда одинаковой. Они о чем-то переговаривались, но густой снег приглушал звуки, и, несмотря на тишину, я не могла разобрать ни слова.

Все, о чем я могла думать, — это как остаться незамеченной и при малейшей возможности убежать в сторону дома. Мне бы только добраться до начала улицы, которая была хорошо освещена.

Тем временем те двое, не задерживаясь ни на секунду, сошли с тропинки в глубокий снег и проделали необходимые несколько шагов по направлению к телу. Я могла заметить, что один был крупнее, выше другого и шире в плечах. Он скрылся за кустом и исчез из моего поля видения, но тут же появился, неся женщину на руках. С помощью напарника он переложил тело себе на плечо и понес как куль. Я смогла увидеть свисающие длинные темные волосы и руки без перчаток.

Мужчина добрался до дорожки, идущей между платформой и лесом, и направился по ней к дальнему концу платформы. Вдруг он остановился и осмотрелся — я нырнула в снег. Потом послышался окрик, в котором я разобрала слова: «Посмотри там… Сумку ищи». Тот, который поменьше, некоторое время что-то высматривал вокруг куста, потом, крикнув первому: «Есть!» — догнал его. В руках, насколько я могла разобрать, была небольшая женская сумка или предмет, похожий на женскую сумку. Через пару секунд они скрылись за платформой.

Скорее всего, они дошли по дорожке до ее конца, пересекли железнодорожные пути и вышли на начало дороги к университету. Похоже, там была припаркована машина, потому что я услышала звук заведенного двигателя, и через некоторое время все стихло.

Я откинулась на спину и боялась встать: а вдруг убийцы не уехали, и зачем-то вернутся. Почему-то я была уверена, что это убийцы, а женщина, которую они унесли, жертва. Но зачем им тогда ее уносить? Резонный вопрос. Спрятать? Зарыть? А может, она вовсе не жертва, и вообще не мертва. Но вот в это мне верилось мало. Перед глазами стояла картина стройной женской ноги в тонком чулке, на которой лежал и не таял снег. Нет, я явно начиталась детективов и мне все это померещилось! Да еще усталость, тревожные мысли… Мало ли что привидится…

Издалека послышался звук подходящей электрички. Я обрадовалась. Звук возвратил меня к реальности, и страх стал понемногу уходить. Я решила дождаться людей, которые сойдут на станции и пойдут в мою сторону, чтобы с ними вместе дойти до нашей улицы. Тогда страх развеется окончательно.

Из электрички никто не вышел… Я с трудом поднялась и почему-то направилась обратно, в сторону куста, чтобы убедиться в реальности происходящего. Обойдя его, я посмотрела на место, где лежало тело. След от него еще был виден, но совершенно ясно, что уже через час он полностью исчезнет под снегом. Я осмотрела все вокруг — ничего нет, только снег. В любом случае ничего не разобрать толком, света с платформы явно недостаточно. Даже если какие-то предметы и остались лежать вокруг места, где было тело, все уже занесло снегом. Мартин ходил вокруг меня, обнюхивая и снежную вмятину, и сам куст. Вдруг он, поскуливая, попытался залезть мордой прямо внутрь куста. Я присмотрелась и увидела небольшой предмет, застрявший между ветками. Им оказалась небольшая книжка, похожая на записную. Там же, в середине куста, валялся маленький карандашик на оборванной цепочке золотистого цвета. Я сунула книжку с карандашиком в карман, мы с Мартином развернулись и поспешили к дому.

Через пару минут мы уже были на нашей освещенной улице. Снег продолжал идти, но, казалось, природа не одобрила произошедшее, не соответствующее той красоте, которую она подарила, и погода начала меняться. Поднялся ветер, сметая кружево с крон, снег стал колючим, легкий мороз все больше ослабевал, проступало предчувствие оттепели. «На дорогах будет кошмар завтра», — уныло подумала я.

Дома я еле добралась до постели и, несмотря на изрядную порцию полученного перевозбуждения, уснула как убитая, чего со мной давно не случалось.

Утром в суете сборов яркость происшествия стерлась, но было ощущение другого состояния жизни — фоном все время проступала картина стройной женской ножки в лакированной вечерней туфле, и я совершенно не знала, что с этим делать.

Двигаясь в плотном утреннем потоке машин, я продолжала размышлять — стоит ли нанести визит в полицию, ведь ни одного факта! Кроме рассказа о моем вечернем приключении, мне принести нечего. Записная книжка, которую я нашла и успела мельком просмотреть, была совершенно новой и совершенно пустой. Ни одной записи, надписи, подписи и всего прочего, именуемого словами с этим корнем. Более того, как часто бывает у новых книг, красивая кожаная обложка была продублирована легкой бумажной, которая размокла от снега совершенно. Я не прикасалась к предмету голыми руками, но у меня были большие сомнения, что какие-либо другие отпечатки пальцев могли сохраниться на вымокшей бумаге.

Но, надо признаться, была еще одна причина, по которой я убеждала себя в бесполезности этого визита: я очень боялась. Я прекрасно помнила охвативший меня ужас, а любой публичный рассказ о моем приключении открывал меня как свидетеля. «Знают два, знает свинья» — вспомнила я. Я живу одна в большом доме, на довольно глухой улице. Сигнализации у меня нет. Я очень боялась открыться где бы то ни было и кому бы то ни было, что стала свидетелем преступления и видела преступников. И хотя, если подумать, я ничего толком не поняла и даже опознать бы никого не смогла, — но попробуйте, расскажите это тем двоим! Сильно сомневаюсь, что им это понравится, и они оставят этого самого свидетеля и саму ситуацию на произвол судьбы. Короче, страх прочно укоренился во мне.

Но, понятно, оставлять этого тоже нельзя. Я искала способы сообщить об увиденном. Можно написать анонимное письмо в полицию с описанием события вчерашнего вечера — но это будет еще более бесполезно, чем визит. Можно поговорить по телефону, не называя себя и объяснив, почему. Это пока мне нравилось больше всего. Но здесь есть опасность попасть на какого-нибудь недобросовестного или, напротив, особенно добросовестного дежурного, который не соединит анонима со следователем. И вообще, телефон в наше время прослушать ничего не стоит, если кто-то задастся этой целью.

В общем, я не знала, что делать. А если не знаешь, что делать, надо у кого-нибудь спросить.

Я решила поговорить с друзьями.

ДРУЗЬЯ

У меня есть друзья! Я не знаю, что точно означает это слово — друзья. Когда его употребляют в разговорах другие люди, мне не всегда кажется, что его можно применить к моим друзьям.

Мои — это несколько семейных пар, с которыми мы связаны многими годами жизни. Мы не очень часто звоним друг другу, еще реже видимся. Я даже периодически забываю поздравить их с праздниками и днями рождения. Потом звоню, извиняюсь, стараясь посмешнее выставить себя в этой ситуации. И они смеются вместе со мной, прощают мне не только это, но и мою взбалмошность, возбудимость, мои жалобы, слезы, забывчивость — и много еще всего, за что меня можно прощать! Мне с ними всегда есть о чем поговорить, и говорится легко. Можно поразмышлять о жизни и посетовать на нее, поплакаться на беды и печали. Теперь, когда мужа больше нет, — это мои тылы, и я стараюсь не беспокоить их слишком часто своими проблемами.

Когда я остро нуждаюсь в них — они рядом. Мои друзья не пойдут за меня в огонь и в воду, не предадут свои семьи, не разорятся ради меня, не отрежут себе руку. Но всегда подставят плечо. Они — мои психологи, кредиторы и советчики. Они знают всю мою жизнь, все мои беды, грехи, радости и успехи. Они вплетены в канву моей жизни. Они любят и жалеют меня. Сами они в меньшей степени дают повод жалеть себя, по двум причинам. Во-первых, все они мудрей меня по жизни и умеют воспринимать ее более философски, чем удается мне. Во-вторых, никто из них не одинок. Все они — пары. И все удачные. Одна из них — это Вера и Сергей.

Бесплатный фрагмент закончился.
Купите книгу, чтобы продолжить чтение.
электронная
от 158
печатная A5
от 446