Бесплатный фрагмент - Где спят Буся, Рыжик и топик

Нахалка

Фёдор слыл по округе грозным мужиком, угрюмым. Жил в деревне, работал пожарным и помимо этого разводил разную скотину: телят, свиней. Не до нежностей ему совсем. Многих держал в страхе своей привычкой огреть крепким словцом, неумением улыбаться.

Жена уже и забыла, когда его в хорошем настроении видела: всё время что-то не так — то суп пересолен, то дома не прибрано. А уж сказать пару добрых слов — и вовсе такого не было, и по молодости не то что сейчас. И куда только она, дура, смотрела, когда замуж выходила? Польстилась на плечи широкие и нрав крутой… Кто же в молодости знает, как правильно…

Его боялись даже собственные дети, старались не раздражать, не перечить строгому папке. Дочка и пискнуть не смела, что мечтает о котёночке, щеночке — отец категорически не желал видеть живность в своём доме.

— Нечего мне тут дом превращать в свинарник, ещё шерсти в еде мне не хватало. А во дворе мне негде будку ставить.

Но однажды, благодаря приезду его сестрёнки Анны, все узнали, какое чуткое и доброе сердце у мужика.

Сестра Феди, Аня, с самого детства была весёлой, озорной девчонкой — этим и покорила городского приезжего парня: чуть ли не после пары встреч увёз её к себе в качестве жены. Девушка быстро там освоилась, родила детей и завела кучу животных — кошку, собаку, хомяка, оправдываясь тем, что детям нужно расти с мохнатыми, мол, от этого они будут умнее и добрее. И ничего, что квартира всего пятьдесят квадратов.

Да только вот беда — собралась женщина в кое-то веки в деревню к брату надолго, мужа в командировку отправили, куда животных девать? Собаку согласилась подруга забрать, хомяка к соседям пристроили, ну а кошку решили с собой брать, куда деваться: две недели одна не протянет…

Вот приехали они на автобусе в деревню, кошку в переноске заносят в дом, выпускают осторожно, а избалованная киса — видно, от дороги устала — разозлилась на всех: детей исцарапала и с утробным воем забралась в шкаф, что у прихожки стоял, прямо в чистое бельё.

Сидит там и орёт недовольно, мимо проходящих яростно царапает, вытаскивая лапу. Жена Фёдора сделала попытку достать её оттуда, да получила когтями по носу, Аня руки завернула в тряпку, полезла в шкаф и тоже огребла от Мурки. Фёдор как раз с работы возвращался, руки мыл во дворе, в умывальнике, грозно спрашивает, чего столпились в проходе? Жена уже в страхе скандала, успокоить пытается, суть дела объясняет на ходу:

— Феденька, ты только не кипятись, Анютка с детьми приехала, котейку привезли, а та взбесилась от дороги, у нас в шкафу сидит, кусается на всех, кричит.

Мужчина расправил спину, засучил рукава, со снисходительной усмешкой скинул калоши и уверенным шагом направился в дом:

— Ничего без меня сделать не можете. Ерунду выдумали, кто уж кошки боится? Будто там лев сидит. Эээх, малахольные.

Только переступив через высокий порог, он шагнул в сторону шкафа, смело открыл дверцу и… неловко отскочил в сторону, так и не увернувшись от когтей, стал заваливаться на вешалку с одеждой. Потирая глубокий след от нападения животного, матернулся.

С полки на него выло страшным голосом чудище с рыжими глазами и вздыбленной шерстью настолько, что казалось, сейчас бешеный котофей просто кинется на лицо мужику и выцарапает ему глаза.

Аня на миг испугалась, что брат сейчас схватит животное и свернёт ей шею. Фёдор едва устоял на ногах, попятился от шкафа, пару секунд оглядывал ногу и… стал ругаться на жену:

— Чего пристали к коту? Мешает, что ли? Делать больше нечего, пусть спит там, в себя с дороги приходит, устроили тут!

Ночью, когда все улеглись, Фёдор тихонько вышел в прихожую, постоял там, что-то бормоча шепотом, потом сходил на кухню, бренча тарелками, вернулся в прихожую. Жена Фёдора, обеспокоенная ночной суетой мужа, на цыпочках прошла за ним и застала такую картину: сидит огромный мужик перед шкафом, на полу стоит их блюдце, а в нём молоко. Фёдор слегка открыл дверцу, заглядывает внутрь и необычайно ласковым голосом тихонько подбадривает капризную кису:

— Кс-кс, давай, не бойся, хоть молочка попей, а то весь день сидишь в шкафу… Намаялась, бедная, шесть часов в автобусе с моей бестолковой сестрой…

Кошка на полусогнутых лапках, озираясь по сторонам, выползла из укрытия и стала пить молоко, а Федя поглаживал её легонько, чтобы не испугать. Зато сам вздрогнул, когда жена выдала себя умилённым вздохом:

— Какой ты оказывается… Добрый… Я и не знала…

Он и правда, когда его раскрыли, стал намного мягче, улыбаться пытался кривенько, когда с Муркой тайком играл: бумажку скомкает, кидает, а та несёт ему обратно, мол, давай, ещё бросай.

Перед самым отъездом Ани сбежала куда-то кошка. Ходили по улице, кричали, звали, пришлось огорчённой женщине без неё уезжать — билеты уже куплены…

Вернулась Мурка в дом Фёдора ближе к ночи, оглядывалась по сторонам с явным облегчением, что прежние хозяева уехали, и с деловым видом стала забираться на кровать, поближе к Фёдору. Его жена, увидев это, кинулась было прогонять нахалку, опасаясь гнева мужа, на что мужчина остановил её, чуточку отодвинул ноги, чтобы кошка удобно улеглась. Глядя на то, как она сворачивается клубочком, улыбнулся — впервые, наверное, лет за десять, так открыто, от души:

— Пусть греется, жалко тебе, что ли? Идём и ты ложись рядышком, обниму. Соскучился уже по жене своей, вечно бегаешь — то молоко, то сметана. Завтра, кстати, сходите с Ксюшкой к Петровым: у них собака щенков родила, выберет себе какого хочет, давно же мечтает.

Женщина уж так об этой Мурке пеклась потом, так караулила, прощала и обои драные, и диван, мясом парным кормила да сметаной, лишь бы не сбежала кошка такая расчудесная…

Шкварка. Конец света отменяется

Уборщицу тётю Зину в офисном центре боялись все. Считали злой. От директора до стажёра. Если она шла по коридору с ведром, сотрудники замирали, делали вид, что безумно заняты, и старались не смотреть ей в глаза. Потому что тётя Зина видела всё. Крошку на полу. Пятно от кофе на столе. Пустой судок в холодильнике, который кто-то забыл выбросить. И за каждую провинность следовало наказание — долгая, смачная ругань, от которой хотелось провалиться сквозь землю.

Из кабинетов частенько слышался её голос.

— Я вам тут не домработница! У вас что, мамы дома нет? Или вас так воспитывали, что за собой убрать не можете?

Сотрудники называли её между собой Грымзой, Ведьмой и «вечно недовольной». Молодые особенно возмущались.

— Ну как можно быть такой злой? Мы же все люди, могла бы и по-человечески сказать.

— Это они, старшее поколение, все такие — ни улыбки, ни доброго слова. Хоть бы раз что-то нормальное сказала…

Тётя Зина слышала, конечно. Но виду не подавала. Только сильнее сжимала швабру и ворчала громче обычного. А дома её ждала пустая квартира, фиалка, что никак не хотела цвести, и отложенные на похороны тридцать тысяч. Она копила их уже пять лет. Смешно, конечно, но грустно. У неё даже родственников почти не осталось.

В тот понедельник она вышла на утренний обход и замерла.

У дальней лужайки, под кустом сирени, лежал комок серой шерсти. Он был такой маленький, что его можно было принять за скомканную тряпку, если бы не слабое подёргивание. Глаза почти слиплись от гноя. Шерсть свалялась и торчала клочьями. Блохи скакали по нему так густо, что казалось, шкурка дышит.

Котёнок не мяукал. Он просто сидел, сжавшись в комок, и, кажется, уже не ждал ничего. Даже не пытался чесаться.

Тётя Зина сглотнула. Оглянулась. Никого.

— Кто ж тебя сюда… Горемыка…

Она не любила животных. А этот и вовсе — больной, блохастый, полумёртвый. Брезгливость поднялась к горлу.

Она достала из кармана пакет, надела на руку, подошла. Котёнок даже не дёрнулся, когда она взяла его за шкирку. Только ноги беспомощно повисли. Худой, как скелетик. Она осторожно опустила его в коробку из-под офисной бумаги.

— Ну что за люди! Выкинуть живое существо! Чтоб у вас руки отсохли! Конец света уже не за горами… Я сейчас живо найду этого изувера!

Она решительно пошла по этажам.

Начала с первого. Заглядывала в кабинеты, сверкая глазами.

— Это чей котёнок? Кто подкинул? Признавайтесь сейчас, не доводите до греха!

Она прошла бухгалтерию, кадры, отдел продаж. Никто не признался. Кто-то отводил взгляд, кто-то разводил руками, а одна девочка в ярком платье откровенно поморщилась.

— Ой, какой страшненький… Фу… У нас же работа, тёть Зин… Не до этой ерунды.

— В судный день ответишь за такие слова, негодница. Готовься, он уже близко…

В службе безопасности она устроила настоящий допрос. Долго не слезала с них, чтобы просмотрели камеры. Смотрели два часа. Нашли момент, когда кто-то в тёмной куртке наклонился к кусту, положил что-то и быстро ушёл. Лица не разобрать. Они все в тёмном сейчас… Курить ходили многие, а в руках мелкое существо с такого расстояния не рассмотреть.

— Злодей! Неужто у него совесть не проснётся!

Совесть у злодея не проснулась.

Тогда уборщица, громко матерясь и причитая, напоила котёнка молоком из резиновой перчатки (соорудила соску) и снова пошла по сотрудникам. Теперь уже не ругаться, а просить.

— Ну люди добрые! Сводите к ветеринару! Вылечите! Заберите домой! У меня зарплаты не хватит даже на осмотр! Сами знаете, какая получка у меня…

Ответы были одни и те же.

— У нас работа…

— У меня муж против животных…

— Я не люблю котов, они везде лезут… Шерсть…

Она стояла в дверях последнего кабинета, держа коробку с дрожащим котёнком, и смотрела на молодые лица, которые даже не обернулись. Кто-то печатал в телефоне, кто-то пил кофе, кто-то обсуждал новый сериал.

Никому не было дела.

Тётя Зина почувствовала, как в груди закипает такая злость, что руки задрожали. Но она сдержалась. Только прошипела, глядя в потолок.

— Изверги вы все. Бездушные твари. Ничего хорошего мир не ждёт…

Она взяла коробку под мышку и ушла.

Сначала она зашла в банк. Сняла со сберегательной книжки тридцать тысяч — всё, что копила пять лет на похороны. Уговаривала себя, убеждала шёпотом:

— На кой чёрт мне эти похороны… Чать уж не закопают как собаку…

В ближайшей клинике котёнка смотрели долго. Глаза промывали, капали, кололи уколы. От блох обработали. Выяснилось, что у него воспаление лёгких и сильное истощение. Врач качал головой, глядел поверх очков.

— Ещё день-два — и всё. Вы вовремя.

Двадцать две тысячи ушло на всё лечение. Восемь осталось. На них купила горшок, корм. Ей было странно тратить такие деньги на бездомное, бесполезное существо. Но, глядя, как котёнок, ещё слабый и беспомощный, тычется носом в молоко из миски, она чувствовала что-то, чего не чувствовала давно.

Тихую радость.

Почти месяц она таскалась с коробкой по вечерам. То в клинику, то за лекарствами. Котёнок оживал на глазах. Глаза прочистились, стали зелёными, наглыми. Шерсть отросла, залоснилась. Оказалось, он чёрно-белый, с пушистым хвостом и белыми носочками. На него она тоже ворчала, но совсем не так.

— Шкварка ты… Ну куда лезешь? Зачем занавеску рвёшь? Ничего, новые купим…

Но каждое утро на работе она начинала с того же:

— Конец света! Молодёжь злая, бездушная! Воспитывать вас некому! Живую душу выбросили, а сами в своих айфонах сидят! Жлобы! Скупердяи!

Сотрудники привыкли и пропускали мимо ушей. Но однажды молодая Настя из бухгалтерии, что сидела ближе всех к коридору, случайно заглянула в телефон тёти Зины.

Там на заставке был чёрно-белый кот-подросток с нахальными зелёными глазами и белыми носочками. Пушистый, ухоженный, сытый. Он сидел на подоконнике и смотрел в камеру так, будто весь мир принадлежал ему.

— Ой, какой красавчик! Ваш?

Тётя Зина вздрогнула. Она на секунду замешкалась, а потом, не удержавшись, улыбнулась, смутилась, что позволила себе показать улыбку.

— Мой. Шкварка это настоящая, а не кот.

Настя рассмеялась. Тётя Зина сразу нахмурилась, возвращая привычную маску, спрятала телефон.

— Ваш, спрашиваешь? А то не узнаёшь? Забыла, как я его по этажам таскала? Сколько я денег на него угрохала! Тридцать тысяч! Все свои похоронные! Из-за вас, жадин, нищие, только айфоны свои и знаете, да губы как у утки… А тут живая душа! Никому не нужная!

Она развернулась и ушла, едва сдерживаясь, чтобы не перейти на крик. Но Настя задумалась. На следующий день девушка, краснея и смущаясь, подошла к уборщице. В руках конверт.

— Тёть Зин, это вам. На вашего Шкварку. Мы сложились тут с ребятами, почти все, даже начальники не прошли мимо. Кто сколько смог.

Тётя Зина непонимающе уставилась на конверт. Открыла. Ахнула. Там было больше сорока тысяч.

Она удивлённо смотрела на деньги, потом на Настю. Растерянно пожала плечами.

— Это… все мне? Зачем так много? С ума сошли что ли, такие денжища собрали для меня…

Тётя Зина отвернулась к шкафчику, где стояла швабра. Она усиленно делала вид, что что-то ищет. Затем махнула рукой, словно приняла ситуацию, поверила.

— Спасибо, ребят. Я завтра вам пирогов напеку домашних, а то едите всякую ерунду химическую…

В тот вечер на работе она почти не ворчала, мысленно считала сотрудников и прикидывала, сколько же нужно будет взять начинки для пирогов.

Дома сидела на кухне, смотрела, как Шкварка, уже здоровый и нахальный, гоняет смятую газетку по линолеуму, гладила его по пушистой спине. Думала, стоит ли класть деньги на книжку? Похороны она точно не планирует в ближайшее время…

В её сердце уже месяц как поселился покой. Никто об этом не знал, но Шкварку она искренне считала настоящим подарком судьбы.

А ещё она думала о том, что конец света, наверное, всё-таки не скоро.

Потому что сорок тысяч, собранные на беспородного котёнка, — это как-то не по-конецсветному.

Ты не мой

Юрий Петрович жил один на первом этаже старой хрущёвки. Дочь Светка выскочила замуж, переехала к мужу в соседний район, а его квартира опустела. Раньше хоть был шум, хлопанье дверей, запах борща и Светкина болтовня по телефону, а теперь тишина, только батареи шипят да за окном молодёжь шуршит.

На пенсии Юрий Петрович мастерил понемногу, соседям табуретки чинил, мебель перетягивал, мог и замок починить, если попросят. Одно его напрягало — соседка сверху, Галина Пантелеевна. То у ней потоп на пустом месте, то ей не нравится, как он шумит, то ещё какая напасть.

Ходит, нервы ему треплет каждый день, не оставляет в покое. Но даже она почти всегда отзывалась о нём с уважением.

— Юрий Петрович хороший мужик, с золотыми руками, жаль, что такой канительный, брюзгливый. Ещё и шумит по ночам.

Это он канительный? Это он шумит? Ненормальная…

А как-то раз ему позвонила дочь.

— Пап, я сейчас приеду. Срочно.

— Что случилось, Свет?

— Пап, ты не ругайся…

— Не темни, говори толком. Что за беда?

— Я котят нашла в подвале, крохи ещё совсем. А Серёжа не разрешает, говорит, чтобы в мусорку я их выкинула.

Юрий Петрович поперхнулся воздухом. Зятя он не любил — грубый, бессердечный. А теперь неприязнь стала ещё противнее.

— Так, я не понял, ты мне их везёшь?!

— Ну па-а-ап… Я же знаю, ты добрый… Они пропадут же!

— Я кашляю от пыли, ты забыла? У меня бронхит хронический! И аллергия на шерсть! Ты меня скорее похоронить хочешь?!

— Пап, это не надолго, им быстро хозяева найдутся. Они красивые! Я через двадцать минут буду.

Трубка загудела короткими гудками.

Юрий Петрович сел на табуретку, обхватил голову руками и выругался. Уже великовозрастная девица, четыре десятка справила, а всё как маленькая…

Через полчаса Светка влетела в коридор, сияющая, с коробкой из-под сапог, из которой доносился жалобный писк. Она поставила её на пол, откинула крышку. Оттуда высунулись две встревоженные мордочки. Красотой особой они не сияли.

Один рыжий, глаза навыкате, весь прилизанный. Второй пятнистый, бело-рыжий, на кривых лапках. Оба мелкие, беспомощные, на ногах еле стояли. Светка присела на корточки, пальцем погладила рыжего, тот запищал.

— Пап, ну посмотри, какие хорошенькие! Они же пропадут на улице!

Юрий Петрович смотрел на котят, на дочь и кашлял. Кашлял громко и с чувством, с достоинством, чтобы она поняла, какую беду на его голову обрушила.

— Света. Ты мой родной человек. Я тебя прошу. Забери их обратно. Пусть муж твой терпит. Или в подъезд кинь, или ещё куда. Я не могу.

— Пап, ты же понимаешь…

— Ничего я не понимаю! Ты мне привезла двух аллергенов в дом, я кашляю, дышать нечем, а ты!

Светка надула губы, но глаза у неё уже были влажные.

— Ну па-а-ап…

— Ладно. Оставляй. Но чтоб через неделю забрала! Иначе они окажутся на улице!

Светка чмокнула его в щёку и вылетела, оставив коробку на пороге.

— Спасибо, папулька мой самый добрый!!

Юрий Петрович стоял, смотрел на котят, на их глупые мордочки, на дрожащие носы и чувствовал, как в груди поднимается что-то тёплое. Это «что-то» он старательно прогонял.

— Ну, чего уставились? Мародёры… Есть, что ли, хотите?

Он пошёл на кухню, достал из холодильника молоко, налил в блюдце. Поставил на пол, отошёл. Котята неуверенно подошли, понюхали. Рыжий ткнулся носом, чихнул, потом стал лакать. Пятнистая кошечка последовала его примеру. Вокруг тарелки разлетались белые брызги — на пол, на стену. Юрий удивлённо почесал нос.

— Пьют. Надо же… Значит, жить будут.

Через три дня он уже варил им курицу. Сам он мяса почти не ел, но котятам надо. Это же дети, растущие организмы. Нарезал мелкими кусочками, мешал с кашей, поставил. Рыжий набрасывался так, что разлеталось всё вокруг. Пятнистая кошечка ела аккуратно, с достоинством. Юрий Петрович смотрел на них и качал головой.

— Жулики вы. Налётчики. Только и знаете, что жрать да спать. Квартиру захватили. Хозяева, блин.

Каждый вечер, протирая пыль, он кашлял. Проветривал, ставил увлажнитель. Пятнистая кошечка спала у него на подушке, свернувшись клубочком. Рыжий — в ногах. А однажды утром он проснулся с кошкой на голове и удивлённо потрогал ладонью горло.

— А я сегодня и не кашлянул ни разу за ночь…

Больше всего его смешила пятнистая кошечка. Она была странная. Могла в полной тишине неожиданно рвануть с места, промчаться по комнате, подпрыгнуть и стукнуться головой о стену, потом перекувырнуться и снова бежать. Прыгала за каждым листиком за окном, за мухой, за солнечным зайчиком. Иногда Юрий Петрович специально водил пальцем по стене, чтобы она за ним гонялась.

— Ненормальная ты. Психичка. Как та, что сверху живёт.

Он имел в виду свою соседку, Галину Пантелеевну.

А Рыжий оказался бандитом. Воровал еду прямо со стола. Особенно картошку отварную уважал. Как-то Юрий Петрович сварил себе пару клубней, нарезал селёдки, отвернулся за хлебом. Возвращается — рыжий сидит на стуле, стащил с тарелки картошку, обжигается, жуёт, торопится. Аж пищит от удовольствия.

— Это ты что делаешь, белорус?! У тебя мясо есть! Курица! Зачем тебе картошка?!

Рыжий глянул на него с наглостью и попытался стащить ещё одну.

— Ворюга!

Юрий Петрович скрутил газету в виде палки, для вида. Рыжий зевнул и улёгся перед его ногами.

— Бандит. Рыжий бандит.

Спустя полгода заявилась Светка без предупреждения. Щёки красные, глаза горят.

— Пап, представляешь, Серёжа сказал, что можно цветную кошку забрать. У него сделки срываются одна за другой, а я ему сказала, что цветные кошки приносят удачу. Пап, ты отдашь? Это же я их нашла…

Юрий Петрович смотрел на пятнистую, которая в этот момент охотилась за солнечным зайчиком. Такая смешная, шустрая, её прыжки каждый вечер — как маленький спектакль. На сердце сразу тяжесть какая-то появилась, аж дышать труднее стало.

— Приезжай.

Когда Светка забрала кошку, в квартире стало совсем тихо. Никто больше не носился по комнатам, не прыгал за мухами. Рыжий сидел на подоконнике и смотрел в окно, ждал сестру.

Юрий Петрович погладил его.

— Скучаешь, браток? Я тоже.

Через неделю и Рыжий ушёл. Сам. Проскользнул в подъезд, когда Юрий Петрович выносил мусор. И исчез. Видимо, пошёл сестру искать.

Юрий Петрович искал его долго. Всю весну, лето. Каждый день выходил во двор, заглядывал в подворотни, под машины, в кусты. Выходил ночью с фонариком, звал его.

— Рыжий! Кыс-кыс! Иди сюда, бандит!

Но Рыжий не шёл.

Соседи пожимали плечами. Галя со второго этажа снова наехала на него.

— Юрий Петрович, чего шастаешь по ночам, спать не даёшь своими кис-кис? Окно нельзя открыть. Ну он же кот. Они гуляют. Может, к кошкам ушёл. Посиди лучше рядом на лавке, расскажи что-то.

— Не лезь куда не надо! Он же домашний был! Он не знает, как там!

Внутри у него всё болело. Он стал плохо спать, кашель вернулся — сильный, надрывный. Он почти не выходил из дома, только в магазин и аптеку, если совсем невмоготу. Сидел у окна, смотрел на улицу и ждал рыжий хвост. Рыжий не появлялся.

Юрий Петрович уже перестал надеяться. Сидел, пил чай, смотрел телевизор и ни на что не реагировал. Даже соседка уже перестала его раздражать. Он почти не видел её. Раньше хоть сидели вечерами, про сериалы говорили, про других соседей. А теперь она, видно, одна кукует там. Забыла про него.

А одним осенним вечером в дверь забарабанили, зазвонили со всей дури. Он нехотя открыл — соседка Галина Пантелеевна стояла на пороге, сияющая. Закричала ему в лицо:

— Юрий Петрович! Надоел ты мне хандрить! Давай натягивай свои кофты и сапоги. Я твоего рыжего видела! За домом, на теплотрассе! Он там греется!

Юрий Петрович стал второпях натягивать олимпийку наизнанку, прямо в тапках вышел в подъезд.

— Рыжий? Ты уверена?

— Ну он же рыжий! Там один только рыжий сидит, худущий, но ваш сто процентов! Я же не слепая!

Юрий Петрович схватил фонарик и побежал за прыткой Галиной. Она указывала ему путь.

За домом было темно. От теплотрассы, от трубы, идущей по земле, шёл пар. Кругом торчала стекловата. Петрович посветил фонарём. Шагал, оглядывался, прислушивался. Сердце колотилось. Никого не видно. Он уже хотел повернуть назад, как вдруг из темноты выскочил силуэт.

— Кыс-кыс!

И силуэт рванул к нему.

Кот, рыжий, худой, грязный. Подбежал, совсем по-родному ткнулся носом в его ногу, замурлыкал так громко, что на всю улицу слышно. Он тёрся, мяукал, ластился. Конечно же, это его Рыжий!

Юрий Петрович присел, взял его на руки. Худющий, как скелет. Местами лишаистый, и нога опухла, видать, прищемил где.

— Бандит! Бандит ты мой. Я ж тебя, дурака, полгода искал…

Он притащил его домой, налил молока, открыл ему консерву. Кот жадно лакал, не поднимая головы.

Юрий Петрович только после этого включил свет, подошёл к нему, провёл рукой по шерсти. Погладил, улыбнулся. А потом увидел и отпрянул — обжигающие слёзы побежали по щекам.

На шее у Рыжего был белый воротничок. Чистый, белый, как будто кто-то постирал его специально.

Юрий Петрович замер.

— Кто ты? Ты не мой. Мой был весь рыжий, без воротников всяких…

Он сел на табуретку, уронил голову на руки.

— Ну зачем же ты, Господи? Зачем? Моего нету. А этот…

Кот сидел и смотрел на него и мурчал.

Утром зашла Галина Пантелеевна.

— Ну что? Как пропажа себя чувствует? Небось всю ночь в обнимку спали.

— Нет. Это не мой. У моего белого воротничка не было. Это чужой. Мой Рыжий пропал, его машина, наверное, сбила или обидел кто…

Юрий Петрович едва сдерживал слёзы, а Галина Пантелеевна поджала губы.

— Ты совсем уж, Юрий Петрович, тёмный! У котов с возрастом пятна появляются. У моего Васьки в два года лапы белыми стали, как сейчас помню! Чёрный ходил-ходил, а утром я гляжу — лапы белые!

Юрий Петрович открыл рот.

— Да вы что? Я ж твоего Ваську видел, всегда чёрный был…

— Не спорь! Мне лучше знать!

Женщина перекрестилась.

— Вот тебе крест! Пусть у меня все волосы повыпадают, если вру!

Юрий Петрович глянул на её жиденькую причёску, потом перевёл взгляд на рыжего, который развалился на диване как хозяин, и вдруг улыбнулся.

— Правда?

— Да правда, конечно, спроси у любого! Я знаю!

Он подошёл к коту, погладил его. Кот замурчал, зажмурился от удовольствия.

— Ах ты ж бандит. Пятен себе отрастил, проходимец… Домой дорогу забыл.

Он легонько пошлёпал его по худому животу.

— Ладно, отсыпайся, рыжая морда. Мяса тебе куплю. Куриного. И картошки. Попробуй только не съесть!

Галина Пантелеевна стояла в дверях.

— Юрий Петрович, а можно я с тобой в магазин? Так скучно было, пока ты болел…

— Пошли, поможешь мне. А вечером на прогулку выйдем, в парке давно не был я…

Ночью, после долгой и приятной прогулки с Галей, он сидел на кухне, смотрел, как Рыжий ест курочку, аппетитно закусывает картошкой и урчит. Юрий чувствовал, как в груди у него разливается что-то тёплое и спокойное.

Кашель снова почти прошёл. Или просто он перестал его замечать.

Суп для Лёвки

Ничего страшного, по сути, не случилось. С точки зрения не знающего человека — просто продавался старенький дом. Из-за участка, который расположился в пятнадцати километрах от города. Его купил Саша. Хмурый мужчина с печальными глазами. В разводе. Неплохой, положительный, помогает бывшей жене, дочери. Всё кажется почти идеальным.

Только был один момент. Дом продавался с собакой.

Пёс сидел в утеплённой пеноплексом будке и глазел любопытными глазёнками вокруг. Саша был против такого бонуса, так и сказал риэлтору — пусть забирает свою собаку. Хозяин сказал, что продаёт именно с собакой, иначе отказ. Риэлтор подмигнул Сашке, мол, купишь и отправишь мохнатого в свободное плавание.

— Вон сколько их бегают, и ничего, довольные. Им на воле лучше. Никто проверять не станет.

Делать этого Саша, конечно же, не стал. Не то чтобы симпатией к псу проникся, нет, да и собак у него никогда не было, только кошка. Просто поджал губы и подписал договор. Цена у дома уж больно приятная и место душевное такое…

Но всё же мысль про собаку портила ему настроение. Не сильно, но так, напоминала о себе. Это же надо кормить его, пусть даже кашей — вари, кости покупай. Потом убирать двор. А эта будка? Стоит тут ни к селу, ни к городу. А он хотел просто чистенький газон, без лишних элементов.

В первый день переезда Саша вынес ему остатки своего плова, положил перед будкой. Пёс понюхал, как-то странно посмотрел на него и зашёл обратно. Саша развёл руками.

— Ну знаете… Тут и мясо есть, и рис хороший. Ничего, как проголодаешься, поешь.

На второе утро он вышел и увидел, что пёс к плову его приготовления даже не притронулся, только воды попил из ведра, что стояло возле ворот. Хотел махнуть рукой, мол, что за капризы, я на работу опаздываю. Но что-то его остановило. Вернулся домой и заварил овсянку, которую купил себе для быстрого завтрака. Кинул туда пару яичек, залил молоком.

— Вот, держи. Я такое и сам бы поел с радостью.

Пёс разочарованно поглядел куда-то в сторону.

— Наглый какой, ты погляди!

Вечером он купил собачий корм сухой и несколько пакетов желе. Пёс не ел. Просто с каждым днём всё меньше обращал внимание на Сашу и смотрел куда-то вдаль.

На пятый день пёс завыл. Утробно, жалобно так. Он не был на цепи и не убегал. Но выл. Особенно ночами. Саша бесился. Ругал пса, а одним вечером не выдержал, позвонил хозяину дома с возмущением. Пожилой мужчина его выслушал. А затем сказал, что пёс не его, а его сына.

Сын взял его щенком, вроде даже любил очень сильно. Два года носился с ним как с писанной торбой — и будка первоклассная, и прививки, и игрушки лучшие. А потом взял и уехал за границу на ПМЖ. Разом резко. Даже отцу сказал только в день отъезда, наспех собрал сумки. Пса даже не погладил на прощание, так торопился.

— Я же потому и продал дом. Когда с сыном там жили, было как-то весело, хорошо, думал внуков увижу… А сейчас… Мне проще в квартире. Собака мне только о нём напоминает. Уповаю на вашу добрую душу…

Саша горько усмехнулся — хорошо, конечно, придумал, на него свои заботы спихнуть…

— Как его хоть зовут?

— Лёвка.

Он скинул вызов, вышел во двор. Пёс снова выл, не обращая внимания ни на мужчину, ни на еду около себя. Он похудел и немного подрагивал.

Саша, который до этого со злостью кидал в него то тапок, то раздраженно кричал, сегодня просто сел рядом. Молча, не умоляя замолчать. Сел новыми джинсами прямо на землю, прислонился спиной к будке.

— Ну чего ты, чего, Лёв… Простить не можешь? Да уж… такие вещи не прощаются. Ты прямо как я.

Саша сорвал пару травинок, сложил их в несколько раз. Пёс удивлённый близостью нового жильца, стал выть чуть тише.

— Я же тоже думаешь, почему один тут, в сорок пять лет кукую? А потому, что тоже, простить не могу. Жену. За то, что она предала меня.

Лёва перестал выть, посмотрел на Сашу, зашёл в будку, высунул голову и положил на бортик. Саша замахал рукой, словно говорил со своим другом.

— Что ты! Нет, ты не думай. Она не изменила мне. Хотя я даже не знаю, что хуже. Она тайком от меня от ребёнка избавилась. Работу видите-ли не хотела бросать. Говорит, что страшно стало… Её подруга проболталась. Ох как мы ругались, ты бы слышал… Она мне высказала, в сердцах, когда я сумку стал сбирать, мол, или и найди себе молодую… А я ответил, что так и сделаю…

Саша поднял голову наверх на звук пролетающих мимо голубей. Кинул смятые травинки на землю.

— А я же так сына хотел. Она знала. Я не смог простить, хотя она плакала, умоляла потом всё вернуть. У меня сердце болело. Но не простил. Вот уже два года прошло, а я отпустить не могу… Она могла бы мне просто сказать, всё как есть…

Пёс поднял голову и склонил её набок. Саша впервые потрепал его по голове. Легонько так.

— Так что, брат… Надо уметь прощать. Тяжело, конечно, понимаю. Но ты своего хозяина тоже пойми. Может, он не мог по-другому? Может нельзя было по-другому? Прости, так лучше будет.

Лёва снова положил голову на бортик будки, когда-то заботливо сделанной его любимым хозяином, и демонстративно отвернул голову в сторону. Саша молча покивал, мол, понимаю тебя.

— Вот такие мы с тобой упрямцы. А если бы я простил, я бы, наверное, сейчас с женой тут сидел на крыльце и думал, где беседку ставить. Пойду я, Лёва. Джинсы промокли от травы, пока я с тобой тут сидел.

Саша зашёл в дом и вдруг замер — сквозь открытое окно услышал, как гремит по по тротуарной плитке кастрюля, куда он недавно налил свежего супа для Лёвы. Сам того не ведая, он улыбнулся. В душе что-то щелкнуло с такой силой, что он, словно подросток, немного присел, и подняв руку, сжал кулак.

— Йе-е-ес!

А вечером, за чаем, Саша на всякий случай, посчитал, когда у жены будет выходной.

Сыр

Семён Григорьевич жил в посёлке уже пару лет. Но соседи так и не привыкли к нему. Как привыкнешь? Двор мужчины всегда закрыт, высокие, ржавые железные ворота, достались от прежних хозяев, за которыми ничего не видно.

Сам он выходил по утрам, в одно и то же время, и шёл в сторону города, километра полтора, до рынка. В сером пальто, не глядя по сторонам. Лет шестидесяти пяти… Возвращался всегда с полным пакетом, видимо любил вкусно поесть. Сам ни с кем не здоровался, ни на чьи приветствия не отвечал, его не звали, и он не звал…

— Ну и шут с ним. Раз не хочет общаться, нам и подавно не надо. Как отшельник…

В посёлке его считали злым, нелюдимым, даже вредным. Женщины, что жили неподалёку, качали головами — ни жены, ни детей, ни внуков. Это понятно — кому такой угрюмый нужен? Одно слово- старый скряга…

Семён Григорьевич знал эти разговоры, где в окошко открытое услышит, где сам поймёт по взгляду… Но не обижался. Уже давно привык, что его не понимают, не любят. Хотя, если бы они познакомились с ним поближе, может и не были бы так строги…

Только зачем им знать его историю? Кому интересно то, что он с юности себя не жалел, пахал в три смены, чтобы у его семьи был достаток? Зачем ему рассказывать всем подряд, как от него ушла жена, не выдержав его вечной занятости на работе? Имея свой неплохой достаток, вышла замуж за какого-то «фрилансера», теперь катается с ним по стране…

Как единственная дочь выросла и уехала заграницу, и они почти не общаются? Как он остался один в пустой трёхкомнатной квартире, сильно приуныл, стал выпивать, а потом решил продать всё… Купил старый домишко в посёлке, рядом с городом, но подальше от людей.

Почему подальше? Потому что жил в полной уверенности — люди причиняют боль. А он больше не хотел болеть.

Молодой сосед, Павел, жил через два дома. Работал на небольшом сырно-молочном производстве, часто возвращался поздно. С Семёном Григорьевичем они только сухо здоровались, легонько кивнут друг другу и разойдутся. Павел, как и все, считал старика нелюдимым, странным. Еще обсуждал с мамой по телефону — до чего же неприятный старикашка… Но один случай всё разом изменил.

В тот вечер Павел возвращался с работы раньше обычного, машину оставил в городе, шел пешком. Проходя мимо знакомых, соседских ворот, услышал странный звук. Будто что-то заскрежетало, зажужжало, и тяжёлая створка медленно поползла в сторону. Автоматика дала сбой, а может, просто заело механизм.

Павел замер, с любопытством заглядывая в «чужую» жизнь.

Внутри двора, посреди ухоженной площадки, стоял тот самый пожилой сосед. Он держал в руках большое ведро и кормил… собак. Трёх собак. Никто даже и не знал, что у него есть собаки. Двор всегда был закрыт, дом стоял чуть поодаль от остальных, ни лая, ни шума. Если они даже и лаяли иногда, то было непонятно, откуда идёт «звук»

Собаки были самые простые дворняги, совершенно не породистые, но ухоженные, сытые. Одна рыжая с белым пятном на груди, другая чёрная, лохматая, третья, совсем маленькая, но с огромными ушами, похожая на ожившую игрушку. Они не дрались, спокойно стояли в рядочек и ели из своих мисок, иногда поглядывая на хозяина.

А на крыльце топтались кошки. Вернее, два взрослых кота и один подросток, которые, видимо, ждали, когда уже придут обслуживать их столик…

Павел не заметил, как открыл рот.

В этот момент один из псов, тот самый, мелкий, с огромными ушами, увидел приоткрытые ворота и, недолго думая, рванул к выходу. Павел на автомате хотел отшатнуться, но пёс не бросился на него. Он радостно подбежал, обнюхал, вилял хвостом так, что, казалось, вот-вот взлетит, и лизнул протянутую руку. Павел стоял растерянно, глядел, как во всю свою пасточку «улыбается» ушастый…

— Ты чего?

Из глубины двора послышался усталый голос:

— Лопоухий, ко мне!

Пёс, еще раз тщательно покрутив задницей, вернулся к хозяину. А Семён Григорьевич, прихрамывая, подошёл к воротам. Впервые за пять лет Павел видел его так близко. Мужчина хотел было скорее закрыть ворота, нажимал кнопку, а потом махнул рукой…

— Замок заело… Само открылось. Теперь не закрывается…

— Давайте я попробую. Может просто на пульте батарея села? У меня дома есть. А это… Ваши?

Павел кивнул в сторону двора и ушастых. Семён Григорьевич сначала нахмурился, затем кивнул. И, помолчав, добавил, уже с большей охотой.

— Мои, Бездомных подбираю. Когда гуляю по городу, иногда встречаю. Кого-то на улице, кого-то у магазина. Думаю, откормлю, вылечу, пристрою. А они… что-то не пристраиваются. Вот и живут у меня теперь всей толпой.

Павел смотрел на сытых, ухоженных животных, на миски с едой, на аккуратные будки, на крыльцо, где терпеливо ждали кошки, бодая друг друга.

— Много их у вас?

— Сейчас трое собак, двое котов и один котёнок. Но это пока. Вчера ещё одного щенка видел, пришлось мимо пройти. Денег уже в обрез. Сегодня ночью не спал, всё думал — чего я смалодушничал, надо было забрать…

Он помолчал, потом, глядя на своих питомцев, начал рассказывать с лёгкой улыбкой.

— Этот вот, лопоухий, я не знаю, наверное, у олигархов жил… Исключительно сыр любит. Весь уже разорился на него. А чёрному курицу подавай. Рыжая пятнушка очень творог уважает. Котам рыбу обязательно… У каждого свой характер, каждому угодить надобно.

Павел слушал и не верил. Тот самый вредный старик, которого все сторонились, тратил всю свою пенсию на бездомных животных. Он выхаживал их, кормил, лечил. И никому об этом не рассказывал. Мысль пришла мгновенно.

— Слушайте, а хотите, я вас с ужином угощу? Пойдёмте ко мне. Неудобно же, столько лет рядом живём, а мы даже не знакомы. Правда там нет разносолов, но сыр точно найду…

Семён Григорьевич хотел отказаться — как это он вдруг, будет у всех как на ладони… Но что-то в этот раз заставило его замешкаться. Может, усталость. Может, добрые глаза молодого соседа. А может, тот самый лопоухий пёс, который уже вовсю терся о ноги Павла и не собирался от него отходить. Паша засмеялся.

— Кажется, одному товарищу вы нашли дом… Я же заведую на сырно-молочном производстве. Этот подлец, видно, унюхал запах сыра. А я-то думал, он меня так полюбил всей душой. Пошли, сырный любитель, как раз есть для тебя…

Пёс, словно поняв, о чём речь, гордо поднял голову и посмотрел на Павла с таким видом, будто говорил-«Ну да, теперь ты мой. Изволь кормить барина».

Семён Григорьевич покачал головой, улыбнулся. Впервые за долгое время.

— Глянь-ка, за сыр мать родную продаст… Пусть идёт… Только вы его не обижайте!

Павел даже присел, потрепал лопоухого за ухом.

— Да что вы! Жить будет как сыр в масле. В прямом смысле.

В тот вечер они сидели на кухне у Павла. Пёс, уже объевшийся сыра и счастливый, дремал у батареи. На столе был простой ужин, картошка, солёные огурцы, чай. И сыр. Конечно, сыр.

Семён Григорьевич сначала стеснялся, мало говорил. Потом, сам не заметив, как начал рассказывать. Про жену, которая ушла, потому что он вечно пропадал на работе. Про дочь, которая выросла и уехала, и они не общаются. Про то, как он остался один и вдруг осознал, понял, что никому он в этой жизни уже не нужен. Он кивнул в сторону двора, где остальные собаки и кошки ждали его возвращения

— А потом появились они. Сначала одна, потом другая. Каждым раз я думал — ну этого точно пристрою, не оставлю… А потом что-то не шло дело… Да и привыкал я к ним. Они тоже привыкали. Вот такая у нас семья.

Павел слушал и молчал, просто не знал, что сказать. Семён Григорьевич, вставал, направился в сторону выхода.

— Спасибо вам, молодой человек, за ужин. Давно я так не… не чувствовал себя человеком. А то говорят, что у нас молодёжь испорченная…

Павел засмущался, пожал ему руку.

— Какой уж тут ужин… Одна картоха в холодильнике лежит, да сыр… А вы приходите в субботу. У меня мама приезжает по выходным, огромную кастрюлю варит мне сразу на неделю. Такой вкусный! А Лопоухий теперь мой друг. Если конечно кусать не будет…

Пожилой мужчина улыбнулся.

— Он не кусается. Пока есть сыр.

Спустя время, случилось и вовсе непредвиденное… Мама Павла, Вера Николаевна, очень деловая женщина на пенсии, строгая такая и бойкая, вдруг решила переехать из города к сыну, в частный дом… Насовсем!

Приехала как обычно варить суп для сына. Увидела собак, кошек, старика с добрыми глазами. И осталась. Сначала на неделю, потом на месяц, а потом и вовсе перебралась. Павел удивлялся — он уже давно её звал. Та всё отнекивалась, мол, чего я тут забыла в деревне?

— Мам, ты чего? Всегда же нос воротила от мух деревенских, да криков петуха…

— А я сама решаю, где мне лучше! Сосед вон, у тебя какой хороший, огород я на днях смотрела его — хоть на выставку отправляй. А какой интересный мужчина… И лопоухий твой, просто загляденье. И в конце концов, не век же мне одной куковать?

А вечером они сидели за большим столом, Павел, его мама, Семён Григорьевич, три собаки, два кота и один наглый лопоухий, который умудрился стащить сыр прямо с тарелки. Правда, теперь Вера Николаевна взялась за воспитание тридцатилетнего сына и… Всё чаще поглядывала на молодых женщин в посёлке.

— А эта, Паша, смотри, какая хорошенькая? И с собаками, кажется, дружит… Приглядись!

Семён Григорьевич только посмеивался в бороду.

Килька для Бориса

Алёшка был уже взрослый — шутка ли, тринадцать лет. Стойко переносил все тяготы судьбы и старался никому не жаловаться. Он сильный, у него есть характер… Но столько на него посыпалось в последнее время, что уже нет никаких сил терпеть.

Мама вечно на работе, приходит домой совершенно усталая, без настроения, ругает Лёшку постоянно. Но мальчик не в обиде на неё, потому что знает: она таскает тяжести, тянет на себе всё что можно, сильно устаёт. Оттого выпивать стала в последнее время всё чаще, без пива своего и вечера не может провести.

Папка раньше получал деньги, но уже лет пять, как упал с крыши, повредил спину, дольше получаса стоять на ногах не может, только лежит целыми днями. Раньше добрый был, а сейчас нервный совсем, обидчивый. Много курит, но не помогает ему это. Совсем уже у него плохо с головой, бедную маму после работы своими допросами мучает…

— Ты где шлялась ещё два часа после работы? Раз я негодный стал, теперь нужно по мужикам шастать?

— Дурень ты, взгляни на меня, кому сдалась измученная, потрёпанная баба? Да от меня несёт потом на три метра!

— Кто ищет, тот всегда найдёт! Думаешь, не вижу, что тебе мужики нужны? Что, за эти два часа наскакалась? Перегаром от тебя несёт…

Женщина, уже выпившая по пути пару бутылок пива, раздражалась, выворачивала перед мужем пакет с дешёвыми продуктами прямо на пол.

— Гляди, идиот, вот мои мужики! Путассу за пять копеек, едва не протухшая, суповой набор, кости обглоданные. Всё, что могла за свою получку жалкую купить! Могу позволить себе немного хоть какую-то радость жалкую…

Они продолжали орать друг на друга, а потом мама, выпив ещё, засыпала мёртвецким сном прямо в той одежде, что пришла. Лёшке только и оставалось копаться в воспоминаниях, пытаясь отыскать хоть капельку света из далёкого детства. В этих попытках он чистил картошку, готовил нехитрый ужин и мечтал, чтобы мамка спросила у него про уроки…

Сегодня же всё было совсем худо. Маме не дали денег на работе, но она нашла на выпивку, выпила, вернувшись трясла отца за рубашку. Потом накинулась на Лёшку, выкрикивая непотребные слова, обвиняя мальчика во всех смертных грехах. Обвинила его в том, что он родился, испортил ей жизнь, в том, что теперь её приходится тащить на себе его никчёмного отца…

Лёшка от обиды готов был заплакать, хотя его нельзя было назвать плаксой. Он схватил с полки папкины сигареты и выскочил из дому. Шаги его были уверенными и решительными. Он знал куда пойдёт.

Копчёный, названный так за свой загар, уже давно звал его к себе. Ну как звал, караулил с ребятами возле подъезда, колотил, угрожал, либо он с ними, либо с разбитым носом…

Лёшка всегда был против таких делишек, воровать магнитолы и обижать слабых было не в его духе. Поэтому он молча терпел побои, не соглашался на «сделку». А сегодня он согласится. Будут у него деньги, и может, мамке не придётся так много работать…

И курить он начнёт обязательно сегодня, чтобы казаться злым, важным.

На сердце было очень тяжко, горько. Не каждый день встаёшь на страшный путь преступника. Лёша уже минут десять сидел на скамейке у магазина, ссутулившись, опустив голову, ждал Копчёного. Собираются они тут по вечерам…

***

Николай Викторович долго копался в карманах, наскрёб кое-как двадцать три рубля. Так-то у него дома всё было, крупа, масло, кассета яиц, курица, тушёнка. Он хитрый мужик- как только пенсию получает, тут же за квартиру платит, сразу продукты закупает, и хватает ему на месяц этого прекрасненько.

Сегодня вот незадача вышла… Борис рыбу с самого утра просит, говорит, мол, умираю, как рыбы хочу. Кильку уж больно уважает. Коля и так ему и сяк, мол, погоди орать, будет тебе рыба, но через неделю, когда пенсия придёт. А Борька как с цепи сорвался — вынь да положь ему сегодня. Якобы курица ему надоела и яйца он не хочет…

Вот, пришлось рыться по карманам искать денег.

— На твоё счастье, Борька. Видно, хорошим человеком ты был в прошлой жизни. Как раз на двадцать рублей хватит грамм двести купить…

На улице было тепло, светило солнце, а возле магазина сидел худенький паренёк. Судя по виду -настоящий хулиган. Волосы коротко стриженные, одёжка не слишком подходящая, а в глазах свет нехороший, так и пронизал Николая насквозь.

Парень чиркал зажигалкой в руках и словно сидел на старте. Будто услышит сейчас команду и побежит туда, куда направит его судьба… А судя по взгляду не в ту сторону собрался бежать паренёк, по не хорошей дорожке…

Николай Викторович прошелся по магазину, нашёл кильку фасованную, как раз на двадцать два пятьдесят, и довольный пошёл на кассу.

— Ну, Борис, должен мне будешь…

Проходя мимо прилавка с мороженым, его взгляд упал на смешное название -«Лучик тепла». Он ещё немного удивился — ну кто же так называет ледышку? Вот ведь, выдумщики… Ещё и не дорого, всего-то двадцать три рубля… А потом ему вдруг вспомнился парень у магазина, в тёплой, старой рубашке, несмотря на жаркий день. Его пронзительный, странный взгляд, будто из глубокой темноты.

Коля вздохнул, вернулся к рыбному прилавку, отложил пакет с рыбой и подошёл к мороженому. Сам не понимал, зачем берёт этот «Лучик тепла». Ему показалось, что он сможет хоть капельку подсветить парню путь. Не важно, куда он пойдёт, но пусть ему будет чуточку светлее, чтобы он смог различить, где добро, где зло.

Коля вышел из магазина, молча протянул парню мороженое.

— Держи. Скажи спасибо Борьке… Достанется мне от него сегодня…

Тот совсем по-детски -нет, не чёрная у парня душа, как показалось в начале, поднял на него глаза. Удивился. От неожиданности взял.

— Спасибо…

Коля пошёл домой, придумывая для Бори оправдания, а Лёша…

Лёша смотрел на мороженое в своей руке. Обычный брикет в обёртке, каких много. Но на обёртке было написано — «Лучик тепла». Он развернул, откусил. Холодно, сладко, и почему-то… тепло. Мамка не покупала ему сладости, считая большим, а он… Брал себе пирожки, булки…

Он слопал его за три минуты.

Лёша уже и забыл, какое оно на вкус — сладкое, вкусное и такое… тёплое, что ли. В душе разлился какой-то непонятный свет. Он вдруг впервые, так легко вспомнил своё детство, где папа был здоровый, мама была улыбающейся, красивой и очень ласковой.

Он совсем крохотный, в квартире у них чисто, опрятно, пахнет котлетами, свежеиспечёнными булочками. И этот запах, казалось, был совсем рядом, стоит только протянуть руку.

Завидев вдали Копчёного со своей свитой, Лёша встал со скамьи.

И пошёл в другую сторону.

Домой он возвращался медленно, перебирая в памяти тот далёкий, счастливый день, когда мама смеялась и папа подбрасывал его к потолку. Он не знал, что будет дальше, что их ждёт. Но отчего-то теперь он был уверен, что всё наладится.

Непонятно как, но всё будет хорошо.

Он открыл дверь своим ключом и замер.

На кухне горел свет, пахло жареным тестом и чем-то сладким. Отец сидел на своём стуле, обмотал спину тёплым шарфом, точил ножи. Мама стояла у плиты в старом халате, сдвинув на затылок растрёпанные волосы. Услышав шаги, обернулась.

— Лёшка…

Голос у неё был совсем не злой, а какой-то виноватый, растерянный. Она провела рукой по лицу, будто стирая усталость, и кивнула на стол.

— Я блинов нажарила. Немного толстоватые, местами пережаренные… Но вроде есть можно.

Лёша смотрел на стопку блинов, на тарелку с вареньем, на пыльную, но без пятен скатерть, которую мама доставала только по праздникам. Он не знал, что сказать. Она взяла его за плечи, усадила на табурет, сама села напротив

— Садись. Сынок… Прости меня. За всё прости.

Он поднял на неё глаза. Она плакала. Тихо, беззвучно, вытирая слёзы рукавом грязного халата.

— Я не хотела тебя обидеть. Я просто… устаю очень. И злость эта… не на тебя она, сынок. А на жизнь. На себя. А ты… ты у меня хороший.

Лёша молчал. Слёзы подступили к горлу, но он сдержался. Он уже большой, тринадцать лет, как ни как.

— Я больше не буду выпивать… постараюсь. А если тебе помощь какая нужна с уроками, скажи… Я, конечно, не шибко умная, но может, чего и смогу подсказать.

Она неуверенно улыбнулась, и Лёша вдруг увидел в этой улыбке ту самую маму из своего детства, молодую, красивую, ласковую. Он потянулся и обнял её. Она вздрогнула, а потом прижала его к себе так сильно, как не обнимала давно.

Они сидели так несколько минут, а потом Лёша отстранился, взял блин, намазал вареньем и откусил. Толстоватый, местами пережаренный, но, наверное, самый вкусный в его жизни.

— Вкусно.

Мама улыбнулась, вытерла слёзы и тоже взяла блин.

За окном темнело, но на кухне было светло и тепло. И маленький лучик, который зажёгся сегодня от случайного мороженого, теперь светил в их доме, обещая, что всё обязательно наладится. Только кот Борис, у себя на кухне, недовольно жевал курочку, ворчал на Николая Викторовича. Но и он, после ужина заурчал, лёжа рядом с ним на диване…