Бесплатный фрагмент - Где сосны рвутся в небо, или Огненное пятилетие

Предисловие

Необычный предмет из Маринкиного детства — это патефон. Дедушка включал патефон, когда находился в особенно хорошем настроении. Включал на полную громкость. Бабушку это раздражало, и она уходила в огород, благо работы там непочатый край.

А Маринка, шестилетняя, замирала от восторга, что сейчас услышит шипение, а потом песню. Ей казалось, что дед священнодействовал, а она тихонько за ним наблюдала. Мелодия заканчивалась, дед подходил, крутил рукоятку, и звучала на весь дом песня «Каким ты был, таким ты и остался…». Для патефона дед сколотил полку на уровне груди своего роста, место выбрано самое почётное, так называемый «красный угол», а выше патефона висела икона. Вот такое соседство.

Деду очень нравились «Песня о Щорсе», «Когда б имел златые горы…» и «Помню: я ещё молодушкой была…». Тогда Маринка не понимала, что набор пластинок был ограниченный.

Дедушка рассказывал, что привёз патефон из города Молотова, когда ездил к дочери проверить, как она устроилась и как учится. Ему давно хотелось приобрести этот ящик-чемоданчик серого цвета. Когда он это рассказывал, то улыбался, в уголках глаз появлялись весёлые лучики-морщинки: «Десять лет назад это было. А сейчас Молотов стал Пермью. Пермяк — солёные уши… Вот так-то. Мой сын теперь там живёт с семьёй. Работает на стройке начальником».

— А дочка куда делась?

Дед рассмеялся: «А дочка выучилась, живёт здесь, замуж вышла, вот ты и появилась».

Маринка широко раскрывала глаза, силясь понять, кто такая дочка. Деда это смешило, и он пояснял: «Это твоя мама».

Когда дома никого не было, то внучка залезала на табурет, прикасалась к серому футляру, трогала ручку, оглаживала дерматиновые бока, но боялась открыть крышку. Дед строго-настрого предупредил, чтоб не трогала, а то песен не будет.

Маринка только издали наблюдала, как дедушка ставил пластинку на круг, подводил иглу, и звучала мелодия, которая уносила её прочь из этой бревенчатой избы. Вот такие тёплые воспоминания сохранила детская память о патефоне, связанном с эпохой, которая давно ушла в прошлое:

Шёл отряд по берегу, шёл издалека,

Шёл под красным знаменем командир полка.

Голова обвязана, кровь на рукаве,

След кровавый стелется по сырой траве.

Эх, по сырой траве!

«Хлопцы, чьи вы будете, кто вас в бой ведёт?

Кто под красным знаменем раненый идёт?»

«Мы сыны батрацкие, мы — за новый мир,

Щорс идет под знаменем, красный командир.

Эх, красный командир!»

Глава 1. Экскурсия

В предпоследний день мая нестройной колонной под руководством учителя географии двигались от двухэтажной деревянной школы четвероклассники.

Василий Павлович, географ-краевед, в преддверии летних каникул, вывел их на экскурсию по местам боевой славы.

— Когда-то в далёком девятнадцатом году здесь происходили кровопролитные сражения. — Поставленным бас-баритоном пояснял Василий Павлович, указывая на близлежашие улицы: Катаева, Морозова, Байдарова, Витвинова.

— Здесь бойцы похоронены, — подвёл детей к деревянной оградке, в которой возвышался памятник, установленный над братской могилой, — погибло их ни много ни мало сорок шесть человек. — Девять улиц посёлка названы в честь погибших героев. Это улицы такие, как Владимирова, Елисеева, Прокофьева, Байдарова, Витвинова, Сюткина, Чувашёва, Соболева.

Маринка пыталась из-за спин что-то рассмотреть, но это не удавалось, одноклассники плотной стеной окружили памятник, да ещё этот Мишка, который то и дело пытался её дёргать за косы, за лямки-крылышки от фартука, бросив даму сердца, пролез вперёд, окончательно лишив Марину возможности разглядеть хоть что-то.

— Улица Катаева названа в честь секретаря парторганизации.

Маринка встрепенулась, потому что её дом находился как раз на этой улице.

Она снова попыталась протиснуться вперёд, но и в этот раз стена из спин одноклассников не поддалась приступу.

После осмотра братской могилы пошли дальше. Маринка шла в паре с одноклассницей Галей.

А сзади шёл тот самый Мишка.

Совсем не придавая значения своему проступку, он как мог требовал внимания, но Марина была непоколебима, повторяла про себя: «Тоже мне. Как за косички дёргать, так Марину. А как памятник рассматривать, так сам».

Но вот Миша опять наступил на пятку. Маринка расстроенная повернулась, хотела отчитать хулигана, но он вертел головой по сторонам, всем видом говоря: «Я ни при чём. Да не я это! Не знаю кто. Не видел. Не я и всё!», но был настолько не убедителен, что даже не смотрел на одноклассницу. Марина только вздохнула.

Прошли с полкилометра, дома посёлка остались позади, впереди был лес, хмуро-синий, жуткий, клыкастый, взъерошенный, точно переживший голодную зиму волк.

Даже Василий Павлович, и сам чем-то напоминающий дикого зверя, большого, неуклюжего, но странно грациозного медведя, способного дубы пригибать к земле, увидав этого исхудавшего зверя, остановился, как будто испугавшись. Он зычным окриком остановил четвероклассников, обтёр рукавом вспотевший лоб. И пока вожатая расставляла детей полукругом, чтобы всем было видно и слышно учителя, Василий Павлович, вглядываясь в ощеренную, полную чёрных, зазубренных клыков-веток, пасть леса, размышлял о чём-то понятном в тот момент лишь им двоим: пережившему зимы лесу и пережившему войну человеку. Оба были избиты морозами, изранены шальными ветрами, но, веря: наступление весны неминуемо, не ломались…

— Дети, смотрите, вот здесь была линия обороны от колчаковцев. — Он указал своим огромным пальцем в направлении леса. — Песковчане не хотели пускать их в посёлок. Из-за завода. На помощь прибыл Путиловский стальной полк под командованием Прокофьева. Но всё равно, силы были неравны. Полк отступил к Кирсу. А над местными жителями, оказывающими сопротивление, колчаковцы вдоволь поиздевались. Вот они и похоронены в братской могиле, — ещё раз повторил Василий Павлович, по-прежнему вглядываясь в ощеренную пасть хмуро-синего леса, точно ожидая, что вот-вот, снова, оттуда выйдут исхудавшие, избитые морозами, колчаковцы или другие, как, видимо, не раз за прошедшие тысячелетия, алчущие враги, а разница только в том, как они себя назовут, суть же одна: голодной зимой волк пробавляется волками.

Учитель пошёл вдоль линии обороны посёлка в виде заросшей травой траншеи. Дети, направляемые вожатой, послушно двинулись за ним. Василий Павлович продолжал размышлять о вещах, понятных лишь ему и ожидающему весну лесу, а черноглазая вожатая, Галина Михайловна, с пышными волосами, мягко направляла нестройную колонну из сорока человек. Она боялась потерять хоть одного ребёнка и без конца судорожно пересчитывала: все ли на месте. Она время от времени недосчитывалась одного-двух учеников. Пересчитывала снова, — все на месте. Через какое-то время круг повторялся. Дети без конца о чём-то шептались, крутились, заигрывали друг с другом. Кто-то постоянно отставал, а другие, наоборот, спешили убежать от группы.

Маринка из-за непрекращающихся заигрываний Миши постоянно отвлекалась. Рассказ Василия Павловича доходил до её ушей отдельными отрывками.

— 13 мая 1919 года освободили посёлок от колчаковцев.

— И установилась советская власть? — спросила вожатая.

— О нет. Советская власть установилась в нашем крае только в октябре 1922 года. Была такая банда Родьки Порубова. Она всех в страхе как держала.

— Какое интересное имя, — подумала Маринка, — Родька…

Но, поддавшись какому-то новому впечатлению, почти сразу же забыла его. Только вечером, лакомясь чаем с малиновым вареньем и баранками, по обычной своей привычке перебирая в голове всё случившееся за день, она вновь зацепилась за это удивительное её слуху имя, «Родька»…

— Бабушка, а кто это такой, этот Родька Порубов? Что это за банда? — окуная баранку в чай, между прочим поинтересовалась Марина.

— Бесстыдница! Кто это тебя научил так говорить: не Родька, а Порубов Родион. Ещё какую-то банду придумала: отряд он возглавлял. Отряд! — отрезала бабушка, а обескураженная резкостью обычно ласковой и спокойной бабушки Маринка едва не плача посмотрела на неё.

Но лицо бабушки оставалось суровым. Больше внучка ничего спрашивать не стала, но строгость бабушки оказала противоположное действие.

Вместо того чтобы отказаться от желания узнать, кто же это такой Родька Порубов, вопросы в Маринке зазвучали только громче: «Почему бабушка на меня рассердилась? Что за тайна такая страшная?»

И даже в тот момент эти вопросы, как и многие другие могли быть вытеснены суетливым, вечно куда-то спешащим детством, но, как известно, нет ничего более привлекательного, чем тайна.

Глава 2. Трусиха

Марина боялась всего: дворового пса по прозвищу Дьяк, похожую на чёрта козу Смолку, даже кота Мурлока и того боялась.

И если Смолка была просто бодливой козой, то Мурлок казался Марине не простым котом, а тем самым из страшных сказок о Бабе-Яге. Отсутствие левого глаза подтверждало предположение. Мурлок частенько запрыгивал прямо на диван, где спала Марина, тогда она сворачивалась в клубочек, не высовывая и носа из-под одеяла. А Мурлок приходил почти каждую ночь. Ещё бы, заберись он на постель к бабушке, то сразу получил бы по жопе.

Пса же она боялась на подсознательном уровне. Ну, а как не бояться — зверь неопределенной породы, внешне напоминающий леонбергера, но ещё более лохматый, ростом с саму Марину.

Помимо домашних животных, боялась она и разных насекомых: богомолов, кузнечиков, жуков, многоножек и гусениц, конечно, пауков, не только больших, но и изящных сенокосцев и даже божьих коровок, и клопов-солдатиков.

А ещё боялась темноты. И грозы боялась. Стоило раскату грома ударить по дребезжащему шиферу неба, как Марина уже спряталась на перекрыше. За шторкой, отделяющей лежанку русской печи от остального дома, Марине становилось спокойно. Возможно потому, что даже летом там было тепло, уютно, пахло сушёными ягодами и травами.

Но если дома никого не было, то и за шторкой, на тёплой перекрыше, Марине становилось жутко. Одна она боялась оставаться в доме. Ей казалось, что под печью живёт домовой. Однажды ночью она слышала, как голбешник, мягко ступая своими мохнатыми ножками по полу, ходит тихонько из комнаты в комнату. Он подошёл и к дивану, на котором под одеялом, свернувшись клубочком, боясь пошевелиться и даже дышать, лежала Марина. Постоял немного, а затем, пушистой поступью, ушёл в комнату бабушки.

После чего Марина сразу уснула. За бабушку она не переживала. Так как несмотря на небольшой рост и хрупкое телосложение, Марине она казалась совершенно непобедимой, невероятно сильной. За бабушку можно было не волноваться. Она могла постоять и за себя, и за каждого члена семьи. За шалости она наказывала даже огромного Дьяка, и тогда он, точно щенок, виновато вилял хвостом и лизал ей руки.

Но несмотря на то, что Марина ощущала: бабушка защитит её от всего, из множества страхов более всего она боялась именно бабушку.

Маленькая девочка стала свидетелем её ссоры с мамой. Случилось это незадолго до того, как Марина должна была пойти в первый класс: «Эко-та птица перелётная! Всё-то те весельство. А дитё чё, не захотца коль с бабкой? Спросила? А кабы не будь бабки? В дыбильник закинула б и дёру. Не права я, ли чё?»

Мама Марины отвечала: «Ты жизнь мне хочешь пополам поломать? Сама знаешь выбора у меня нет! Или прикажете с протянутой рукой по миру пойти!?»

— Еком-то, хитрая какая нашлась-то. Кукушка ты!

«Что мне делать. Вместе с дитём в пруду топиться!?»

— Что ты брякаешь, дура. Взбучить-то тя хорошо. Да поздно. Вишь, какая вича вымахала.

«Только можешь что браздать. А мне каково оставлять дочку!?» — не замечая забившегося в угол ребёнка, две женщины ругались, припоминая друг другу и давнее, и недавнее.

Они ссорились отчаянно, обе вспотели, трясли кулаками, порой били этими же кулаками себя же в грудь. И без конца причитали. Мать и дочь. Одна отражалась в другой, а другая глядела, с посеревшего от времени зеркала, всегда родными глазами.

Но молодость, как и положено, перегнула своё. И оставив внучку на попечение бабушки, мама Марины отправилась налаживать работу очередной школы. Работа прежде всего!

А так как в Советском Союзе школы открывались почти так же часто, как в России винные магазины, то большую часть детства провела Марина в доме дедушки, и в следующие несколько лет чаще видела поздравительные открытки от родителей, нежели их самих. Папа тоже, работая геологом, в родном посёлке бывал в те годы редко.

Многому пришлось научиться Марине: мыть посуду и полы мыть, чистить картофель и готовить. Шить и вязать. В огороде грядки пропалывать. Носить из колодца воду. Складывать дрова в поленницы и носить их к печке. Сажать и копать картошку, а вместе с ней и лук, и морковь, и прочее. Научилась и овец пасти, и корову по вечерам пригонять домой с выпаса. Кормить кур и другую живность. Ходить на целые дни за ягодами и грибами в лес. Всему этому научила Марину миниатюрная, хрупкая, но какая-то несгибаемая, неутомимая бабушка.

И многие из детских страхов побеждать научила она где-то личным примером, где-то словом.

Со временем и великана пса Марина перестала бояться, он оказался не злым зверем, а любимцем детворы — озорным пёселем. И жутким прозвищем Дьяк, никто, кроме единственного хозяина, не называл его. Даже бабушка звала его на детский манер «Дяк», и пёс отзывался. Но сколько бы ребята ни просили дать лапу, не поддавался.

Дедушке же стоило только сказать «Дьяк», как пёс, забывал обо всех и, казалось, находясь даже за тысячу километров, услышит хозяина и поспешит на призыв и, без колебаний, любую команду выполнит.

Однажды Марина стала свидетелем того, как после команды «Жди», Дьяк весь день просидел около оставленного дедушкой рюкзака и, на все ребячьи попытки завлечь пса в свои игры, отзывался лишь недовольным рычанием. Только когда дедушка с уловом вернулся с противоположного берега пруда и скомандовал «вольно», сторож перевоплотился обратно в озорного пёселя, и на радостные детские крики: «Дяк, Дяк, Дяк!» отозвался не тусклым рычанием, а звонким лаем и скоро возился с ними на песчаном берегу.

И Марина, несмотря на все замечания дедушки, звала пса Дяк. Прозвище Дьяк, навсегда в её сознании осталось связанным с первыми днями, проведёнными без мамы в чужом доме (пусть этот дом и станет родным), с детскими страхами.

«Дяк, Дяк, Дяк!» — кричала Марина смеясь, а лохматый великан-пёс, ласково покусывая её за лодыжки, вприпрыжку виляя хвостом, бежал рядом.

И козу Смолку Марина научилась не только не бояться, но и доить. И даже клопов-солдатиков брала в руки.

И лишь Мурлок долго продолжал вселять в девочку страх. Более того он, казалось, с каждым днём усиливался. И неизвестно, сколько ещё бессонных ночей, свернувшись калачиком, под одеялом провела бы Марина.

Если бы в один из вечеров бабушка не заметила, что внучка не спит. Кот, растянувшись на диване, занял его почти полностью, а девочка, рискуя вот-вот свалиться, сиротилась на стульчике.

— Ошо не спишь? — строго поинтересовалась бабушка.

— Сейчас, — только и ответила внучка. Но спустя некоторое время, вернувшись, бабушка обнаружила её всё на том же стульчике.

— Чё ты не спишь-то? — Ещё более строго осведомилась бабушка.

— Там кот, — отозвалась Марина, едва не плача. Кот продолжал, растянувшись на Марининой постели, сладко спать, улыбаясь во сне. Бабушка недоумевая молчала.

«Неуж-то, Мурлока боисься, ли чё?» — наконец удивлённо спросила она. Девочка ничего не отвечала. Стояла около стульчика, потупив взгляд в пол.

«Иди-ка сюда, внучка», — присев на диван, указала бабушка на свои колени.

— Зря боисься. Кот-то наш не шелкун какой, а защитник. Надо раньше бы рассказать было, — лаская внучку начала бабушка, — Мурлок-то от нечисти наш дом охраняет, — свободной рукой поглаживая кота, прошептала она. Кот, оправдывая своё имя, замурлыкал, точно трактор.

— А то что у него глаза нет, так он маму твою спас. Колды маленькая она была-то, даже меньше, чем ты. Цыгане уворовать хотели её, — придав голосу таинственно-заговорщическое звучание, продолжила она:

— Дедушка на работе-то был, в депо. А я по хозяйству хлопотала. Упурхалась и проморгала, как Зинка за двор ушмыгала-то. А там как раз цыгане ходили, торговали ли чем, ли чё. Ну, под шумок и стибрили Зинку-то, в мешок её и в ерандак, и дёру. Она и пискнуть-то не успела. Так и уволокли бы в табор медведям блох вычёсывать. И теперича ещё жили не знама бы, куда Зинка девалась-то. Но Мурлок, котик некошнный наш, на крылечке-то грелся. А у евона ушки-то вострые. Ясно дело, услыхал всё. Побежал за цыганами.

Бабушка рассказывала, а кот, точно понимая, что речь идёт о нём, подпевал всё громче и ластился к руке хозяйки, выгибаясь, старался коснуться и её бедра, и Марининой ноги, и весь превратился в певучую нежность.

— Цыгане бичом-то и шваркнули его, глаз и выбили. Но глико, какие пакли, — бабушка взяла кота за лапу. Тот податливо весь потянулся к ней.

— Глико, какие когти, — она нажала на подушечку кошачьей лапы, — Настигчи навзбучивал эйтих-то цыган. В два щёта закогтил. Так и спас Зинку. Так-то внучка, а ты боисся, — лаская одной рукой кота, а другой внучку, рассказывала бабушка, — Перёж маму твою защищал, а ноне тебя. Вон де-ка. Защитник наш некошнный.

Конечно, Мурлок едва ли был старше Марины. И глаза лишил его не в бою с кочевниками цыганский бич, а в момент бегства из соседского цыплятника брошенный камень. Но Марина не знала об этом, и бабушкина хитрость сработала. С того вечера Мурлок больше не был злым котом Бабы-Яги, а превратился в защитника, в обнимку с которым было не страшно даже в ночи, когда голбешник, мягко ступая своими мохнатыми ножками по полу, пушистой поступью ходит тихонько по дому.

Глава 3. Амбар, полный чудес и тайн

— Внученька. Внууу-че-нееее-ка. Внуууу-ченека!..

Доносилось из кухни. И несмотря на то что от комнатушки, в которой Марине был выделен диван, письменный стол, стул и книжная полка, кухню отделял лишь дверной проём, занавешенный шторками.

Межкомнатных дверей в доме, построенном Марининым дедушкой, не предусматривалось — таить друг от друга в русской семье было нечего. Но увлечённая чтением, внученька не отзывалась. Она и не слышала бабушку, потому как находилась не в соседней комнате, а на сделанном из пробкового дерева и обтянутом белой тканью плоту. Вместе с ней, сражаясь с жаждой и голодом, дрейфовал средь бескрайних вод Луис Алехандро Веласко.

Он, как и положено мужчине, стойко переносил лишения, однажды только пожаловавшись Марине, что его не захотели покормить. Когда завтракая, ещё на борту «Кальдаса» он попросил яблок и мороженого, их не дали.

— Не знаю, куда они их спрятали, — по-детски подытожил Луис Алехандро. Но в основном, попусту не тратя сил, молчал. И лишь ночами, когда невозможно было отличить, простёрлась ли водяная пропасть снизу или неподвижный глянец моря уже укрыл их своей мягкой тяжестью, Луис Алехандро, желая убедиться, что они ещё живы, что-нибудь спрашивал, а потом, стараясь не повредить потрескавшиеся от жажды и соли губы, тихо рассказывал о том, как в детстве мечтал стать моряком и в конечном итоге стал, о том, что по прибытию в Картахену планировал списаться на берег, о Мэри, которой обещал вернуться и которая продолжает его ждать, не догадываясь, что их ночь в портовом кабачке «Джо Палука» была прощальной ночью и никогда больше они не увидят друг друга. Луис Алехандро рассказывал, Марина слушала, а океанские воды уносили их всё дальше в далёкие неизвестные места, в которых не плавают корабли, в которых теряются даже чайки.

В минуты, граничащие между сном и бредом, Луис Алехандро переходил на сдавленный полушёпот и говорил своей юной спутнице что-то на родном языке. Но Марина, не владея языком испанцев, не могла отличить в последние минуты их жизни, признавался ли Луис Алехандро в любви или грустил о том, что ей не суждено случиться. От чувств голос его трепетал или, быть может, виной тому был морской ветер. Но в эти минуты Марине, до слёз, хотелось прижать его к своей, едва начавшей формироваться груди, поцеловать в макушку, нежно и боязливо так, как мать целует младенца и, покачиваясь на волнах Карибского моря, не отпускать никогда.

Но ни у неё, ни у него не оставалось сил даже на то, чтобы хоть немного изменить положение тел, чтобы хоть чуточку оторвать обгоревшую под лучами беспощадного солнца спину от борта.

От обезвоживания горло и грудь болели так, что каждый вдох был вдохом страдальческим. Казалось, чем терпеть, легче вовсе не дышать. Но они оба, слушая дыхание друг друга, боясь, что если один решит не дышать, то другой непременно задохнётся, и, сражаясь с жаждой, голодом, вслед за Малой Медведицей, которая, как известно, светит прямо над Сьерро-де-ла-Попа, они продолжали дрейфовать.

— Внученека, пойдём со мной! — Марина, вздрогнула.

Оторвавшись от книги, увидела на пороге бабушку. Украшенный узором из крупных цветов платок, завязанный под подбородок, рабочий фартук, поверх повседневного халата, идеально сочетались с внешностью бабушки. Но окажись на пороге её спутник, Луис Алехандро Веласко, хоть в сомбреро, Марина растерялась бы меньше.

В тот день она впервые в жизни ощутила то чувство, которого все последующие годы будет стыдиться, стараться не замечать, прятать как можно глубже.

Держась за ручной вышивки шторку и ласково глядя на внучку, у порога комнаты стояла мало понятная, почти незнакомая женщина, о чём она думает, о чём мечтает, во что верит, для Марины навсегда осталось неизвестным.

Но Марина и любила бабушку, и была привязана к ней. Оттого и была так удивлена этому сиюминутному открытию.

— Внученека, пойдём со мной в амбар, — повторила бабушка, — Поможешь отнести бидончик с квасом деду.

Только в этот момент Марина окончательно возвратилась в реальность и со свойственной ей быстротой перешла на новый лад. Отбросив книгу в сторону, на страницах которой в одиночку сражаясь с жаждой и голодом, остался её спутник, вприпрыжку побежала за бабушкой.

Марина давно хотела побывать в амбаре. Но на амбаре постоянно висел увесистый замок, такой, что вполне сгодился бы и для ворот какого-нибудь средневекового замка.

А ключи, сколько Маринка ни подглядывала, бабушка умело прятала.

Бабушка открыла замок, потом распахнула скрипучие ворота. И у Маринки глаза разбежались: по стенам, куда ни глянь, висели серпы, топоры, грабли, лопаты, коса-горбуша, литовка, ножи. На полу стояли бидончики, фляги, бочонки, огромные банки и бутыли, в углу подпирал стену деревянный сундук, на сундуке уселся украшенный кружевной резьбой ещё один сундук, а на нём ещё меньшего размера сундучок.

«Чудо какое!» — едва не воскликнула Марина, но сдержалась.

У противоположной стены стоял на подножке мопед деда. За мопедом аккуратная полочка с инструментами. И пока Марина разглядывала деревенскую пещеру чудес, бабушка подошла к бочке с краником, подставила бидончик, и потекла в него жидкость, звонко ударявшаяся о стенки бидончика. Нацедив квасу, передала бидончик внучке. А Маринка в это время жадно рассматривала полку с книгами и брошюрами.

— Бабушка, можно я одну книжечку возьму? А потом обратно положим.

Зная о внучкиной любви к чтению, бабушка не смогла отказать. Протянула руку к полке, достала сверху тетрадь в коленкоровом переплёте. Неизвестно, намеренно ли был сделан выбор или взяла с полки первое, что попалось.

— На. А я в огород схожу, — бабушка внимательно оглядела кладовую амбара, словно проверяя, всё ли на месте. — Иди домой и не разлей.

Маринка счастливая была готова бежать домой, но стараясь не расплескать квас, пошла аккуратно по настилу из досок.

Дома поставила бидон с квасом на кухонный стол, а сама в нетерпении побежала к своему столу. Раскрыла коричневую тетрадь. На титульном листе увидела большие витиеватые буквы ЗЩ. «Интересно, что означают эти буквы?», — подумала Марина. Перевернула страничку, прочитала вслух: «Летопись Залазны». Ниже аккуратным почерком было изложено следующее:

«Официальное разрешение на строительство Залазнинского завода было получено Мосоловым от государственной Берг-коллегии в 1772 году. Эта дата и считается годом основания Залазнинского завода, а впоследствии — село Залазна. Мосоловы были туляками, там же имели заводы, из тульских же мест набирали своих людей. Туляки-мосоловцы сильно отличались от здешних крестьян своим тянучим «акающим» говорком и надменным поведением.

Их поселение получило название Залазна: то ли по названию реки, на которой находилось, то ли само поселение дало имя реке».

«Интересно, кто это всё писал? Может быть, дедушка?» — сама у себя спросила Марина и себе же ответила. Вспомнила про оставленный на столе бидончик с квасом. Уже собралась тут же отнести его дедушке, но решила дочитать страничку:

«В конце 1760-х гг. Антип Максимович Мосолов начал строительство домны и кричной фабрики «о трёх молотах». Антип с сыном Иваном «вспомнили» про некогда разведанные рудники Красноглинской волости, наметив постройку завода на реке Залазна.

Датой пуска завода считается 1772 год. Выгодное расположение завода (на кайско-глазовском тракте) приводило в Залазну купцов. Залазнинская пристань на реке Белой была средоточием товаров.

Залазнинцев всегда отличала смекалистость, расчётливость и деловитость. При постройке домов стремились к их внешней красоте и ухоженности.

Ажурные шторки (вышивка «Ришелье») полноправно сочетаются с резными деревянными ставнями. Вышивка украшала многие избы.

Вышитые полотенца («рукотерники» по-вятски) вешали на образа, на зеркала и на рамки с фотографиями. Стены украшали вышитыми салфетками.

Особой «невестой» выглядела в избе кровать. Долгими вечерами женщины плели кружева, делали ажурную прорезную вышивку для спинок кровати, для подзоров (нижняя часть кровати), для покрывал, наволочек и накидок на наволочки. Подобного рода «одежда» жилища вызывает ощущения восторга от возможностей человека.

Мастер оставлял душу в каждом предмете обихода: в прялке, веретене, полках для посуды. Чисто выбеленная печь, начищенный стол, вымытый пол покрыт домоткаными половиками. Дерево дышит в каждом углу дома теплотой и светом. Деревянные стены обычно не заклеивали, как сейчас обоями, а оставляли дышать».

— Внуучеенека! — в дверях стояла бабушка. Марина подскочила со стула и побежала относить дедушке квас к соседям через дорогу: дед помогал скошенную траву сметать в стог.

Глава 4. Сбор в Пионерской комнате

К концу последнего урока — а это была литература — подошла вожатая Галина Михайловна и объявила, что члены совета дружины должны явиться в Пионерскую комнату.

Маринка вздохнула, так как уже успела представить себя размахивающей портфелем, радостно, вприпрыжку бегущей домой. Но что поделать: членство в пионерском совете налагает свои обязательства.

Вместе с Мариной из класса ещё три девочки пошли на собрание. В Пионерской комнате все уселись за длинным столом, покрытым красной плюшевой скатертью. Было их около тридцати человек.

Маринке всегда казалось, что эта комната выглядит празднично: из-за горнов, барабана, кумачового знамени с жёлтыми кистями. На шкафу, обозначая, что взгляды пионерского совета распространяются далеко за пределы школьных стен, расположился глобус, а стоящий в центре комнаты бюст В. И. Ленина, казалось, с хитрецой поглядывая на школьников, одобрительно улыбался уголками губ, на стене за вождём висела карта Союза Советских Социалистических Республик, по контуру карты имелись сноски с коротеньким описанием успехов каждой из республик, венчала карту надпись: «ВЕЛИКИЕ ДОСТИЖЕНИЯ ВЕЛИКОЙ СТРАНЫ!»

— Внимание! Члены совета дружины! Повторяю: активные члены совета дружины, посмотрите все на меня! Мне поручено сообщить вам, что местному краеведческому музею требуется помощь. Необходимо собрать сведения о местных героях Гражданской войны. И не только собрать, а красиво оформить. Сейчас мы этим и займёмся, то есть распределим, кто о каком герое будет собирать сведения.

Вожатая показала образец оформленной страницы альбома с крупным заголовком: «Герои Гражданской войны посёлка Песковки».

И Галина Михайловна начала распределять участников Гражданской войны каждому члену совета дружины. Маринке достался Катаев: «Я живу на улице Катаева, и надо знать, кто это такой».

Рядом с вожатой сидел юноша постарше Маринки и что-то увлечённо оформлял с помощью красок. Это оказался десятиклассник, художник-оформитель школьных стенгазет, Алексей Решетников. Галина Михайловна представила его всем присутствующим для того, чтобы обращались к нему по оформлению альбома для краеведческого музея.

***

В учебнике «Родной край» В. М. Максурова и А. И. Лахмана Марина прочитала о том, что Песковка находилась во власти Колчака 35 дней. Глава так и называлась «В боях против Колчака». Подробно описана здесь гибель Прокофьева. А про Катаева — ни слова. Маринка упрямо водила пальчиком по строчкам учебника, но упоминания о Катаеве так и не нашла.

На следующий день девочка отправилась в библиотеку, библиотекарь посоветовала взять сборник «Выросли мы в пламени, в пороховом дыму».

Пролистав весь сборник и не встретив фамилии Катаева, Маринка горестно вздыхала: нет ничего и как оформить страницу для музея?

Вот бы кто-нибудь придумал такую чудесную машинку, которой какой вопрос ни задай — ответ сразу и получишь. Марина тяжелее обычного вздохнула и тайком между страничек сборника «Выросли мы в пламени, в пороховом дыму» вложила маленький цветочек, сложенный из фантика конфет «Мишка на Севере»: «Пусть человеку, который будет читать эту книгу после меня, достанется приятный сюрприз». Захлопнула книгу. Поправила гольфы. Открыла книгу, на случайной странице, простым карандашом написала: «Мой наряд — мои доспехи».

Возвращаясь из библиотеки, Маринка зашла в гости к своей обожаемой подруге Катьке, но обнаружила дом запертым на замок: «Да что за день такой! Не везёт и всё!».

«Ну и где же ты, путешественница?» — сама у себя спросила Марина и, будучи воспитанной пионеркой, оставила записку, в которой сообщила подруге о своём визите и, уже уходя, закрепила у окошка Катькиной спальни такой же нежно голубой цветочек, сложенный из фантика конфет «Мишка на Севере».

В Союзе, едва ли не до самого развала, была распространена выписка журналов и газет. Так, к примеру, пионеры выписывали газету «Пионерская правда». Ученики постарше — «Комсомольскую правду», на страницах которой публиковались произведения многих молодых писателей, публицистические или научно-популярные статьи. А молодёжь, в возрасте около двадцати, — газету «Собеседник» или журнал «Ровесник», но самым популярным молодёжным журналом Советского Союза, конечно же был, журнал «Смена». Именно в «Смене» появились первые рассказы Михаила Шолохова и Александра Грина, стихи Владимира Маяковского, опубликовали свои первые произведения Константин Паустовский, Лев Кассиль, Валентин Катаев. Были напечатаны отрывок из нового романа Алексея Толстого «Пётр I» и его сказка «Приключения Буратино».

Для самых маленьких членов семьи родители выписывали цветные журналы «Мурзилка» или «Весёлые картинки», в которые входили сказки, стихи, раскраски, и прочие, ориентированные на самых маленьких жителей СССР, материалы.

А для себя родители выписывали газету «Известия» и другое популярное советское издание — газету «Труд». Также пользовались популярностью «Советский спорт», «Литературная газета», по некоторым данным считающаяся преемницей «Литературной газеты», издаваемой А. С. Пушкиным, «Аргументы и факты». Но, естественно, наибольшей популярностью пользовалась газета «Правда», которую в 1912 году основал сам В. И. Ленин.

Помимо того, издавались специализированные журналы, отвечающие запросам среди определенных групп. К примеру: «Юный техник» — журнал о науке и технике. «Юный натуралист» — журнал для школьников о природе, природоведении, биологии и экологии. «Моделист-конструктор» — популярный научно-технический журнал. «Радио» — массовый научно-технический журнал, посвящённый радиолюбительству, домашней электронике. «Наука и жизнь» — ежемесячный научно-популярный иллюстрированный журнал широкого профиля. «Вокруг света» — научно-популярный и страноведческий журнал. «Здоровье» — журнал о здоровье человека и способах его сохранения. «Роман-газета» — литературный журнал. «Огонёк» — общественно-политический и литературно-художественный иллюстрированный еженедельный журнал. «За рулём» — популярный журнал об автомобилях и автомобилестроении. «Советский экран» — иллюстрированный журнал о кинематографе и телевидении. «Крокодил» — сатирический журнал. И это только малая часть выписываемых советскими людьми газет и журналов.

Корреспонденцию без особого труда можно было подобрать на любой вкус, будь то увлечение физикой, математикой, механикой или любой другой наукой, будь то интерес к моде или пошиву одежды, будь то литература или музыка (к журналам на музыкальную тематику не редко прилагалась и пластинка), будь то увлечение спортом или медициной, рыбалкой или охотой, кулинарией или огородничеством. Журналы и газеты печатались в колоссальных количествах.

Помимо того, наряду с центральными газетами, в каждой союзной и автономной республике СССР было множество региональных изданий, в которых освещались местные новости, обсуждались локальные проблемы, печатались интервью с партийными руководителями, передовиками производства, республиканскими деятелями науки и культуры.

Так и семья Марины выписывала немало различных газет и журналов.

И вот, даже не имея чудесной машинки, которой какой вопрос ни задай — ответ сразу и получишь, Маринка в огромном информационном потоке советских печатных изданий наткнулась на искомую информацию. А нужно было всего-то протянуть руку к почтовому ящику. В нём оказалась районная газета «Ленинец», где и была напечатана заметка о Катаеве.

«Чудо какое. Точно кто-то наколдовал!» — воскликнула Марина. Не понимая тогда, что все чудеса свелись всего лишь к особенностям восприятия. Наверняка, Марина и ранее не единожды, в разных источниках, встречала упоминание о Катаеве, но не обращала внимания.

Главным читателем газеты был дед. Поэтому радостная от неожиданной находки, (а быть может, ожидаемой, ведь она ни до, ни после «Ленинцем», не интересовалась) быстро переписала сведения в свою тетрадку, пока дед не узнал о газете. Он всегда старался первым узнать местные новости.

«Катаев С. Ф. — секретарь парторганизации в отряде», — вывела Марина на альбомном листе.

Катаев Спиридон Филиппович родился в Пермской губернии. Деревня называлась Катаево. Год рождения 1887. Старший сын в большой семье, крестьянская работа лежала на его плечах, так как отец стал инвалидом. В 1902 году Спиридон ушёл из дома в Пермь, чтобы работать на Мотовилихинском заводе. Сперва присматривался к работе в качестве ученика, а позже самостоятельно выполнял порученное дело. Вовлёкся с охотой в революционную работу. Он скучал вдали от дома по своей деревне, семье — а тут смена деятельности. Рабочие уходили в лес, выступали там. Спиридон Филиппович, подражая старшим рабочим, тоже становился оратором.

Марина прочитала и о том, что полиция не дремала, а выслеживала митинги рабочих, арестовывала зачинщиков.

Наступил 1918 год, и Катаев распоряжением свыше оказался в Вятском крае. С группой пермских рабочих его направили в город Глазов для защиты посёлков северо-восточной части Вятской губернии от захвата Колчаком.

В марте 1919 года Катаев прибыл в Песковку. Спиридон Филиппович зачислен политруком в роту ВЧК под командованием Байдарова. Ораторствовать Катаев научился, поэтому выполнял разъяснительную работу среди песковской рабочей молодёжи. Благодаря его красноречию около ста песковчан-добровольцев влились в отряд для отпора колчаковцам.

Маринка не всё понимала, но упорно писала: политрук, в аббревиатуре ВЧК сначала буквы переставила местами, случайно написала ЧВК. Крест на крест зачеркнула.

Чтобы отдохнуть от переписывания, Маринка раскрыла папку, в которой хранила репродукцию картины: Сюзанна Валадон «Брошенная кукла». На картине изображена мать, помогающая ещё не до конца очнувшейся от уютного сна дочери одеться в школу. Неуютная поза девочки указывает на то, что ей холодно, в школу идти не хочется, и она, упрямясь, не смотрит на маму, а упорно глядится в маленькое зеркальце. Марине понятны переживания девочки, она и сама каждое утро, собираясь в школу, мёрзнет, не потому что в доме холодно, а оттого что тело не готово ещё просыпаться, но учёба не ждёт, и приходится, превозмогая дрожь вновь и вновь, каждый день, выбираться из-под бордового одеяла. Помимо этого, глядя на картину, Марина отмечает, что и причёска, и фигура у неё с этой неизвестной девочкой поразительно похожи. Как будто художник сумел уловить ту, отличительную черту совсем юных девушек, непонятно как сочетающую в себе и робость, и смелость, грацию с угловатостью, любопытство и страх.

Оттого Марина нередко ловит себя на мысли: «Как с меня писали», ещё эта кукла, лежащая на полу. У Марины имеется такая же, ну, или почти такая.

«Но почему она брошенная? Девочка больше не любит её? Или не желая идти в школу, на уговоры матери ответила тем, что бросила любимую куклу на пол и теперь сама жалеет об этом?» — подумав так, Марина пожалела и брошенную куклу с картины и свою, уже не первый день пылящуюся в шкафу. Она даже решила достать любимую куклу и поиграть с ней, но дед уже совсем скоро должен возвратиться с работы, и Марина, вздохнув, взялась за перо.

Глава 5. Новенький

В класс пришёл новенький, и классный руководитель зачем-то подсадила его к Маринке. Маринка не стала протестовать, побоялась возразить. Но про себя фыркнула. Не только потому, что ей не понравился новенький, но и оттого, что их с Галей Клюквиной разлучали. За одной партой они сидели с первого класса. И хотя девочки не были подругами, но на своей ученической цветнице прекрасно уживались, несмотря на внешнюю непохожесть.

Галя, девочка-матрёшка, вся такая русская-русская, с голубыми глазами, пухленькая, миловидная, что невозможно как хочется потискать, так ещё и белокурая, с всегда немного растрёпанными косичками, со вздернутым, задиристым носиком, с озорной улыбкой и ямочками на щёчках. Про таких как Галя говорят: «Краса-девица». И Марина, тоже пухленькая, но если Галя напоминает матрешку, то Марина кубышку. И глаза, у Гали сравнить можно с лазуритом или июльским небом, а синие Маринины, в лучшем случае, с морской волной. На этом схожесть заканчивается.

Марина более высокая и крепкая, более строгая, не такая яркая. Нестерпимого желания потискать — не возникает. Про таких говорят: обычная девочка. Выделялась она только причёской, но и за стрижку благодарить нужно бабушку. Неизвестно, видела ли она фильм об уснувшей принцессе, но стоило только немного волосам отрасти, как бралась за ножницы и, точно Александр де Пари, начинала ловко орудовать ими. Оттого внучка всегда носила аккуратную стрижку, а-ля Одри Хёпберн периода «Римских каникул».